Личная война офицера Сурова

Глава 12. Глеб

Так и не добившись вразумительного ответа от Ольги, выхожу в коридор. Нога после укола отпускает. Голова работает четко. Карта исчезла. Так не бывает. Значит, ее убрали.

Кабинет главного врача на пятом этаже. Поднимаюсь пешком, считая ступени. Пятнадцать лет привычки считать шаги, дистанцию, время. Здесь это бессмысленно, но организм все равно делает.

Приемная. Секретарша, молоденькая девушка с идеальным маникюром, поднимает глаза.

— Вы к кому?

— Глеб Суров, к главному врачу.

Она оживает, нажимает кнопку селектора.

— Ирма Юрьевна, к вам Суров.

— Пусть заходит, — голос из динамика сухой и четкий.

Захожу.

Кабинет просторный, светлый. Стол у окна, стеллажи с папками, картины на стенах. За столом женщина лет пятидесяти, ухоженная, с идеальной осанкой. Темный костюм, очки в тонкой оправе, короткие волосы красиво уложены.

Главврач Ирма Юрьевна Погодина. Взгляд у нее цепкий, ледяной. Таким взглядом обычно оценивают, взвешивают, решают судьбы.

— Глеб Михайлович, — она поднимается, протягивает руку. — Рада познакомиться. Ирма Юрьевна.

Пожимаю. Рука сухая, прохладная, уверенная.

— Взаимно.

— Присаживайтесь, — кивает на стул напротив.

Сажусь. Она обходит стол, опускается в кресло. Смотрит изучающе.

— Как первый день? Осваиваетесь?

— Осваиваюсь, — киваю. — Спасибо за доверие.

— Не за что, — отмахивается. — Я надеюсь, мы сработаемся. У нас хороший коллектив, сложившийся. Главное не ломать то, что хорошо работает.

Улыбаюсь понимающе. Она обозначает границы, мягко, но четко.

— Я не ломать пришел, — отвечаю спокойно. — Но, если что-то гниет, вырезать буду без сожалений.

— Вот и славно.

Пауза. Я смотрю ей в глаза без заискиваний. Она выдерживает взгляд.

— Ирма Юрьевна, — говорю спокойно. — У меня вопрос по полномочиям. Насколько я свободен в принятии решений? Кадровые вопросы, перестановки, методики работы?

Она иронично хмыкает.

— А вы прям рветесь в бой? — вскидывает бровь. — Может, для начала присмотритесь? Неделя-другая. Поймете, кто есть кто, как устроены процессы. А потом уже...

— Я не привык сидеть на месте, — перебиваю вежливо, но твердо. — И присматриваться можно в процессе. А порядок наводить лучше сразу, пока нет привязанностей.

Ирма Юрьевна вздыхает. Снимает очки, протирает стекла.

— Глеб Михайлович, — говорит устало. — Если честно, я была против вашего назначения. У нас есть свои кадры, свои люди. Кравцов, например, полгода исполнял обязанности, и неплохо справлялся.

Молчу и слушаю.

— Но генерал Игнатьев, мой хороший друг, лично просил за вас, очень рекомендовал, — продолжает она. — Сказал, что вы лучший хирург, которого он знает. Что у вас за плечами такая школа, какой наши гражданские врачи не видели. И если он вам доверяет... — она надевает очки обратно, смотрит прямо. — То у меня нет причин сомневаться.

— Спасибо за доверие, — искренне улыбаюсь. Это в какой-то мере щедрый аванс.

— Работайте, Глеб Михайлович. — Она кивает на дверь. — Если будут вопросы — знаете, где меня найти.

Поднимаюсь.

— До свидания, Ирма Юрьевна.

Выхожу.

В коридоре выдыхаю. Разговор прошел лучше, чем я предполагал. Главное — она официально дала карт-бланш. Посмотрим, что будет на деле.

Возвращаюсь в отделение. Иду сразу к посту, где Вероника раскладывает бумаги.

— Вероника, — окликаю. — Карта Станиславы Валерьевны где?

Она поднимает глаза. Удивленные, чистые.

— Я все положила к вам на стол, Глеб Михайлович. Как вы и просили.

— На стол?

— Да. Карту и снимок.

Смотрю на нее в упор. Не врет. Или врет очень хорошо.

— Спасибо, — бросаю коротко и иду к кабинету.

Захожу. Хлопаю дверью громче, чем стоило бы.

На столе, в самом центре, лежит карта. Синяя обложка, стандартный больничный бланк. На лицевой стороне: Батурина Станислава Валерьевна.

Карты здесь не было. Теперь есть. Интересно.

Сажусь в кресло. Открываю карту. Пролистываю страницы. Первый визит в терапию полгода назад. ОРВИ. Второй три месяца назад — ушиб голени. И сегодняшний. Всего три записи.

Карта новая. Тонкая. Почти пустая. Но Вероника говорила, что девушка постоянная пациентка. А в карте только три визита. И все записи одним почерком. Аккуратным, ровным, явно женским. Не врачебно-торопливым, а почти каллиграфическим.

Где остальное? Где история? Где старые записи?

Смотрю на титульный лист. ФИО, дата рождения, адрес местный, в центре. Полис не заполнен. Паспорт пустой. Телефоны есть, а идентификации нет.

Так карту не ведут.

Достаю телефон, фотографирую страницу с данными. Набираю номер, палец зависает над кнопкой вызова. Один шаг и я услышу ее голос. Спрошу, что происходит.

Останавливаюсь. Кожей чувствую подставу. Слишком аккуратно.

Так подчищают следы. Нельзя звонить. Не сейчас. Сначала надо понять, что происходит.

Делаю фото телефона себе на память. Закрываю карту, убираю в ящик стола. Надо сосредоточиться на работе.

Весь день проходит в попытке вникнуть в то, что происходит в госпитале. Я не сижу в кабинете, а хожу по отделению. Знакомлюсь с каждым лично. Медсестры, санитарки, ординаторы, врачи. Не вызываю к себе, а сам нахожу их: в ординаторской, в коридоре, у постов, в процедурных.

Смотрю, как работают. Слушаю, о чем говорят. Оцениваю взгляды, жесты, интонации.

Кравцов держится уверенно, но нервничает. Это видно по мелочам: пальцы барабанят по столу, глаза бегают, когда говорит со мной. Остальные — по-разному. Кто-то с интересом, кто-то с опаской, кто-то с откровенным неприятием.

Успеваю заскочить в операционную. Несложная операция — аппендицит, молодой парень, плановая. Стою в углу, наблюдаю. Оперирует молодой хирург, ассистирует Кравцов. Работают чисто, слаженно. Оборудование хорошее, современное. Это плюс.

После операции подхожу к инструментальной. Спрашиваю, что есть, чего не хватает. Пожилая женщина с усталыми глазами, рассказывает охотно. Видно, что соскучилась по вниманию.

К вечеру голова гудит. Слишком много информации, лиц, имен, должностей. Но картинка начинает складываться: отделение рабочее, люди в целом неплохие. Все работает. Но слишком слаженно для хаоса. Значит, хаос управляемый.

Собираюсь домой, телефон вибрирует. Рамазан.

— Сура, — голос довольный, чуть пьяный. — Ты как? Освободился?

— Да, собираюсь. Устал, если честно, — отвечаю. — Первый день.

— Да, брось! — он смеется. — Давай, приезжай. Я в клубе, тут музыка, девочки, все дела. Отдохнешь, развеешься. Заодно посидим, как договаривались. Машину выслал, у входа должна быть.

Смотрю в окно. Возле крыльца и правда стоит знакомый черный внедорожник с тонированными стеклами. Тот самый, на котором мы днем ездили.

— Вижу, — говорю. — Скоро буду.

— Жду.

Сбрасываю.

Достаю телефон, нахожу контакт, который не светил годами. Набираю сообщение: «Егор, мне снова нужна помощь. Пробей эту женщину. И Кравцова Ивана Олеговича заодно. По максимуму».

Прикрепляю фото из карты. Отправляю.

Ответ приходит через минуту: «Ок. Как будет результат сообщу».

Убираю телефон. Надеваю куртку, выхожу из кабинета.

В коридоре пусто. Только дежурная медсестра в ординаторской листает журнал. Киваю ей на прощание.

На улице морозно. Водитель тот самый Ахмед открывает заднюю дверь.

— Рамазан Маратович ждет, — говорит с легким акцентом.

Сажусь. Машина трогается.

Мы выезжаем с территории госпиталя, ныряем в вечерние пробки. За окном мелькают огни, вывески, лица. Город живет своей жизнью, а мне хочется в свою, но я отгоняю эти мысли. Еще и нога дает о себе знать. Не ноет, скорее простреливает. Резко, неожиданно, так что я непроизвольно шиплю сквозь зубы.

— Все нормально? — Ахмед косится в зеркало заднего вида.

— Нормально, — цежу, вспоминая, что обезбол кончился. — Аптека круглосуточная есть поблизости? Заехать надо.

— Есть, — кивает он. — Через два квартала.

Машина паркуется у круглосуточной аптеки с яркой вывеской. Прошу Ахмеда подождать, выхожу. Холодный воздух обжигает лицо, но это даже хорошо, отвлекает от боли.

В аптеке тепло, пахнет лекарствами и чем-то сладковатым. Очереди нет, только женщина у витрины с косметикой. Подхожу к фармацевту, называю препарат. Пока она ищет, обвожу взглядом зал.

И замираю.

У дальней витрины, спиной ко мне, стоит Станислава. Узнаю по фигуре, по тому, как держит голову. На ней темное пальто, волосы распущены, падают на воротник.

Стася.

Она будто слышит и оборачивается.

Наши глаза встречаются. Она сразу смотрит на выход. Просчитывает траекторию.

— Ваш заказ, — фармацевт ставит на прилавок коробочку с препаратом.

Я даже не смотрю, расплачиваюсь картой, не глядя. Все внимание приковано к девушке в темном пальто. Она делает шаг к выходу. Медленный, осторожный, будто надеется, что я не замечу.

— Станислава, — говорю громко.

Замирает. Спина напрягается, а плечи поднимаются. Я подхожу. Хромаю, стараясь не показывать боль, но получается плохо. Она смотрит на мою ногу, потом в глаза. Во взгляде дикая, неприкрытая паника. Девчонка, как загнанный в угол зверек.

— Не надо, — шепчет. — Пожалуйста.

— Не надо что? — спрашиваю тихо, останавливаясь в шаге от нее.

— Не подходи. Не трогай. Мне... мне пора.

Она делает рывок к двери, но я оказываюсь быстрее. Делаю шаг вперед и ставлю ладонь на стеклянную дверь. Выход закрыт. Не силой, а присутствием.

— Два слова, — говорю ровно. — Всего два слова. И ты уйдешь.

— Я ничего не скажу, — качает она головой.

— Почему ты сбежала?

Молчит. Смотрит в сторону, в пол, куда угодно, только не в глаза.

— Посмотри на меня, — прошу тихо.

Она поднимает глаза. В них настоящая, глубокая боль, которая не имеет отношения к синякам на ребрах.

— Тот синяк... — говорю. — Это не лестница. Кто тебя ударил?

Стася вздрагивает. И в этот момент я понимаю, что не ударил, а бьет регулярно.

— Никто, — шепчет испуганно и пятится.

— Не ври.

— Не твое дело.

— Моя пациентка — мое дело.

— Я не твоя пациентка, — в ее голосе проскальзывает злость. — Я никто.

— Тебе нужна помощь? — спрашиваю прямо.

Она молчит и дрожит.

— Мне ничего не нужно. Оставь меня в покое. Забудь…

Снаружи, за стеклом аптеки, мелькает свет фар. Черный внедорожник Рамазана стоит у входа, Ахмед курит, прислонившись к капоту.

— Подожди, — говорю строго и Стася замирает.

Беру у фармацевта ручку и чек, пишу номер своего телефона и возвращаюсь к девушке.

— Мой номер. Позвони, если потребуется, — отдаю чек и, не дожидаясь ответа, выхожу из аптеки.

Ахмед видит меня, тушит сигарету и открывает дверь.

— Едем? — спрашивает.

— Едем.

Сажусь в машину. Внутри холод и тишина. Рамазан. Кравцов. Стася. Изнанка этого города, в который я так хотел вернуться.

Это не совпадение. Это чья-то территория. И я уже на ней. Теперь предстоит разобраться, кто здесь друг, кто враг, а кто просто жертва, которую нужно спасать. Даже если она не хочет.

Глава 13. Глеб

Клуб встречает тяжелым басом, который вибрирует где-то в грудной клетке. Огни, полумрак, зеркала, в которых лица множатся и теряют форму. Здесь легко потеряться. И исчезнуть.

Ахмед открывает дверь, кивает охране и нас пропускают без очереди. Вибрирующий полумрак, от которого закладывает уши. Не моя тема, зачем я вообще приехал? Ахмед ведет через зал, лавируя между столиками, туда, где в отдельной кабинке за стеклом сидит Рамазан.

— Сура! — он поднимается навстречу, раскидывает руки. — Ну наконец-то!

Обнимает, хлопает по спине. От него пахнет хорошим коньяком и дорогими сигарами. Глаза блестят, но движения точные. Контроль не потерян.

— Присаживайся, — кивает на диван напротив. — Я тут уже все заказал. Ты как, голодный?

— Не особо, — пожимаю плечами, опускаясь на мягкую кожу.

— Ничего, за компанию поешь. — Он щелкает пальцами, подбегает официант. — Моему другу все самое лучшее. И коньяк наш, выдержанный.

— Мне без алкоголя, — напоминаю про таблетки.

— Да помню я, помню. — Рамазан отмахивается. — Чай, сок, минералка? Что будешь?

— Воду.

Официант исчезает. Я оглядываюсь. Кабинка просторная, с видом на танцпол. Там, под музыку, извиваются полуобнаженные тела. Девушки в блестках, парни в дорогих костюмах, искусственный дым, стробоскопы. Красивая, пустая жизнь. Чуждая и бессмысленная.

— Нравится? — Рамазан перехватывает мой взгляд. — Хорошее место. Дорогое. Только свои.

— Угу, — киваю неопределенно.

Подходит официант с подносом. Расставляет: вода для меня, коньяк для Рамы, тарелки с закусками мясо, сыр, оливки, какие-то горячие блюда, от которых поднимается пар.

— Давай, — Рамазан поднимает бокал. — За встречу, Сура.

Чокаемся. Он пьет, я делаю глоток воды. Смотрит на меня с усмешкой.

— Все такой же правильный. Не пьешь, не куришь, на девок не смотришь.

— Смотрю, — возражаю. — Просто немного иначе.

— Как же? — он прищуривается. — Оцениваешь? Как противника?

— Как врач. — Пожимаю плечами. — Здоровье, осанка, потенциальные проблемы.

Рамазан смеется. Громко, запрокидывая голову. В этом смехе все тот же Рама, каким я его помню. Легкий, открытый, душа компании.

— Не меняешься, Сура. — Он качает головой. — Это хорошо. Редкость сейчас.

Через минуту появляются девушки. Две. Молодые, красивые, в коротких платьях, с идеальным макияжем и одинаковыми улыбками. Садятся рядом с нами, щебечут, предлагают выпить, танцевать.

— Это Лика, это Алина, — представляет Рамазан. — Девочки, это мой друг. Герой. Можно сказать, легенда. Прошу любить и жаловать.

Девушки смотрят с интересом. Та, что села ближе ко мне кладет руку на колено.

— Глеб, — представляюсь коротко. И аккуратно убираю ее руку. — Не надо.

Она удивленно поднимает брови, смотрит на Рамазана. Тот смеется.

— Я же говорил — правильный. — Он подмигивает девушкам. — Не обижайтесь, девочки. Это не вы, это он такой.

Они переглядываются, но улыбаются профессионально, без тени обиды. Та, что сидела рядом со мной, отодвигается чуть дальше, но не уходит.

— Все оплачено, — говорит Рамазан негромко, наклоняясь ко мне. — На весь вечер. Можешь расслабиться, никто ничего не должен.

— Я расслаблен, — отвечаю спокойно.

Он смотрит внимательно, что-то читает в моем лице, потом кивает.

— Как знаешь.

Мы говорим. Обо всем и ни о чем. Рамазан рассказывает про бизнес — у него сеть автозаправок, пара ресторанов, какие-то стройки. Говорит легко, без хвастовства, скорее делится. Спрашивает про меня, а я отвечаю уклончиво, не давит.

Девушки рядом пьют шампанское, перешептываются, иногда вставляют реплики. Я почти не слушаю. Смотрю на танцпол, но вижу другое: Стасю в аптеке. Нашу случайную встречу. А случайную ли?

— Жена у меня хорошая, звонит переживает, — говорит Рамазан, откладывая телефон в сторону.

Я перевожу взгляд на него. Он смотрит в бокал, крутит его в руках. Лицо становится мягче, теплее.

— Красивая, умная. Дома ждет. — поднимает глаза, улыбается. — Знаешь, Сура, я ведь ее люблю. По-настоящему. Как пацан втрескался и не отпускает.

— Это хорошо, — отвечаю, а сам думаю про Стасю. Еще недавно мог бы сказать, что так не бывает, а сейчас все изменилось. Сам не могу спокойно дышать пока она не рядом.

— Хорошо, — соглашается друг. — Наследника жду. Ну, не прямо жду, но работаем над этим. — Подмигивает. — Должен же род продолжиться.

Смотрю на него, потом на девушек, которые сидят рядом. Одна из них сейчас гладит Рамазана по плечу, явно планируя закончить вечер под ним. Он не отстраняется. Наоборот, кладет руку ей на бедро. Машинально, привычно. Впервые за вечер мне стало по-настоящему неуютно рядом с ним.

— А это... — киваю на девушек.

— А что это? — Рамазан усмехается. — Жена — это святое. А это так, развлечение. Тело. Надо расслабиться, ничего личного.

— Она знает?

— Зачем? — он искренне удивляется. — Зачем ей знать? Я же хороший муж. Домой прихожу, деньги приношу, люблю ее. А это просто сброс напряжения. Ничего не значит.

Смотрю на него и чувствую, как внутри поднимается холодная волна. Не осуждение, не мне судить. Неприятие. Несовместимость с тем, как я живу и как понимаю отношения.

— Не смотри так, — Рамазан замечает мой взгляд. — Ты просто не в теме. Поживешь гражданской жизнью и поймешь. Здесь другие правила.

— Какие?

— Гибкие. — Он улыбается. — Не как в армии, здесь все сложнее и проще одновременно. Выдыхай, Сура!

Девушка рядом с ним что-то шепчет на ухо. Он смеется, целует ее в щеку. Легко, небрежно. И продолжает говорить со мной о делах и планах.

— Кстати, — вспоминает он. — Послезавтра у моей жены юбилей. Двадцать пять лет. Будет много интересных личностей. Ты придешь? Не отказывайся

— Меня не приглашали.

— Так я приглашаю. — Рамазан разводит руками. — Будешь моим гостем. С женой познакомлю.

— Подумаю, — уклоняюсь я.

— Думай. — Он поднимает бокал. — Но вообще приходи. Отдохнешь, с людьми познакомишься. Там половина города будет. И не последние люди.

Киваю. Не обещаю, но и не отказываюсь. Надо взвесить все.

Через час я понимаю, что больше не могу. Этот клуб, эти девушки, этот разговор — все давит, хотя вроде бы ничего плохого не происходит. Это просто меня воротит от этого места.

— Я пойду, — говорю, поднимаясь.

— Куда? — Рамазан удивлен. — Сидели бы еще.

— Устал. Первый день. Завтра на работу.

— Ну смотри. — Он тоже встает, обнимает. — Рад был, Сура. Правда. Давай приходи. Адрес скину.

— Договорились.

Выхожу из клуба. Холодный воздух бьет в лицо, выветривает дурь из головы. Ахмед стоит у машины, курит.

— Отвезти? — спрашивает.

— Нет, — качаю головой. — Пройдусь.

Он смотрит с сомнением, но спорить не решается. Я иду пешком, медленно, прихрамывая. Город ночной, огни, редкие прохожие, витрины с подсветкой. Мысли ворочаются тяжелые, липкие.

Что это за город, в который я вернулся? Что за люди, которых считал друзьями? И где во всем этом женщина с зелеными глазами, которая врет, прячется и носит синяки, которых быть не должно?

Останавливаюсь посреди пустынной улицы. Задираю голову к небу. Звезд не видно из-за туч, низких и тяжелых. Дезориентация. Внутренний компас сбился. Раньше все было просто. Враг — впереди. Свои — рядом. А сейчас сплошная серая зона.

Тревожное предчувствие сжимает грудную клетку. Страха нет, здесь что-то другое. Скорее ожидание. Будто за следующим поворотом обрыв. И я в него лечу, а остановиться не могу.

Глава 14. Глеб

Закуриваю. Глубоко затягиваюсь, никотин разгоняет кровь, но здравых мыслей не прибавляет. Острое желание найти якорь растет внутри. Нужно где-то заземлиться, найти точку опоры и спокойно подумать.

Достаю телефон. Нахожу номер сестры. Маринка. Младше на пять лет, но именно на ней держится вся моя искореженная «семья».

Палец зависает над экраном.

Звонить? Сказать, что приеду? Она может сказать «нет». Может придумать отговорку. И будет права — пятнадцать лет тишины не смываются одним звонком.

Убираю телефон в карман. Решаю поступить иначе. Лучше в лицо, глаза в глаза и станет все понятно.

Ее дом совсем недалеко. Район, где мы выросли. Двадцать минут пешком, если нога не подведет. Да и время еще не позднее — половина десятого. Для внезапного визита брата — нормально. По крайней мере, хочется так думать.

Уверенно меняю маршрут. Иду через дворы, срезая путь. Город ночной, притихший. Редкие машины, компания подростков у круглосуточного магазина. Сворачиваю в арку и оказываюсь во дворе-полуколодце.

Здесь все изменилось и в то же время осталось прежним. Детская площадка новая, пластиковая, но качели те же, только краска облупилась, и цепи проржавели. Деревья когда-то казались огромными, под ними можно было прятаться, строить шалаши. А теперь просто деревья, даже не очень высокие.

Тогда мы были маленькими. Бегали здесь с Маринкой, она цеплялась за мою руку и просила покачать на качелях так, чтобы сердце замирало. А сейчас...

Поднимаю голову. Шестой этаж, окна горят. Значит, дома. И не спит.

Захожу в подъезд вместе с каким-то курьером и мельком осматриваюсь. Здесь тоже перемены, почтовые ящики пластиковые, стены перекрашены. Но запах тот же.

Лифт дребезжит, но везет. Шестой этаж. Останавливаюсь у знакомой двери. Она другая — металлическая, с глазком, солидная. Марина поменяла. Молодец. Лишь бы квартиру не продала. Хотя сказала бы, наверное. Имеет право, это теперь ее. Я не претендую.

Нажимаю кнопку звонка. За дверью тишина, потом шаги. Медленные, осторожные. Смотрят в глазок. Щелчок замка. Дверь открывается.

На пороге стоит молодая женщина. Светлые волосы собраны в небрежный хвост, на лице ни грамма косметики, домашняя футболка и спортивные штаны. Черты мягкие, знакомые до боли. Такие же, как у мамы. Но я оказываюсь совсем не готов увидеть сестру взрослой.

Она смотрит на меня. В глазах усталость, настороженность и что-то еще, чему я сразу не нахожу названия. Но узнаю без труда. Это Маринка. Моя маленькая сестра, которая когда-то давно провожала меня на поезд и плакала, утирая слезы кулаком.

Тогда ей было лет пятнадцать.

— Привет, — говорю.

Голос садится. Дурак. Столько лет молчал, а теперь слова подбираю, как первоклашка.

— Здравствуй, — ее голос отстраненный, холодный.

— Как ты, сестренка?

— С чего вдруг тебя это заинтересовало? — она вскидывает бровь. Тот самый жест, который я помню у мамы.

— Меня всегда интересовало, просто...

— Просто что, Глеб? — перебивает. Надменно, жестко. Так мне и надо.

— Я вернулся. Насовсем.

Пауза. Сестра смотрит на меня долго. Потом усмехается.

— Предлагаешь отпраздновать?

— Какой ты стала жестокой, — усмехаюсь в ответ. — Не ожидал.

— Учителя были хорошие.

Хмурюсь. Кто ее учил? Я отсутствовал. Родители... про родителей лучше не думать. Муж?

— Пригласишь? — спрашиваю прямо.

— А надо?

— Тебе решать, — небрежно дергаю плечами, хотя внутри все напряглось. Неужели между нами больше ничего не осталось?

Марина молчит. Секунду, другую. Потом отступает в сторону, пропуская.

— Проходи, — голос все еще холодный, но уже не такой ледяной. — Только на жилплощадь претендовать не думай.

— Не собирался даже, — захожу в прихожую, оглядываюсь. — Мне дали служебную квартиру на Западном.

Прохожу в комнату. Здесь все по-другому — ремонт, мебель новая, на стенах фотографии в рамках. Но планировка та же, и окно все так же выходит во двор-колодец. На одном из снимков Марина с мужчиной и подростком. Сын. Значит, не одна.

Сестра идет на кухню. Слышу звон посуды.

— Есть будешь? — доносится оттуда.

— Нет, я не голодный.

— Тогда чай?

— Да, пожалуй.

Прохожу на кухню. Сажусь за стол. Она ставит передо мной обычную белую кружку и садится напротив.

Пьем молча. Я рассматриваю ее. Вблизи замечаю больше: мелкие морщинки у глаз, усталый изгиб губ, пальцы, сжимающие кружку тонкие, но сильные.

— Рассказывай, — говорит она наконец.

И я рассказываю. Без подробностей, общими мазками: решил вернуться, устал от командировок, хочу работать здесь, в госпитале. Она слушает, не перебивает, только смотрит куда-то в сторону.

— А ты как? — спрашиваю, когда заканчиваю.

— Нормально, — пожимает плечами. — Работаю, муж, сын.

— Сколько лет?

— Двеннадцать. Пацан уже, — в голосе впервые проскальзывает что-то теплое.

— На фотографии видел, — киваю. — На вас похож.

— На Захара больше, — она прячет улыбку в кружку.

— Захар — это...

— Муж. Скоро должен прийти.

Смотрю на нее внимательнее. Кольцо на пальце. Фотография с мужчиной на стене есть. Вроде все складно.

— Марин, — говорю прямо. — Что случилось?

Она поднимает глаза. В них что-то мелькает и тут же гаснет.

— В смысле?

— Ты встречаешь брата, которого не видела много лет, и даже не рада.

Она молчит долго. Потом пожимает плечами.

— Не надо было тебе возвращаться, Глеб.

— Почему?

Ответить не успевает. Щелкает замок входной двери. В прихожей слышатся тяжелые, уверенные шаги. Марина смотрит на дверь. Я невольно тоже оборачиваюсь. В кухню входит мужчина.