Реальные истории. Девственник. ЛУ́На. Книга первая

ВНИМАНИЕ!

Все персонажи, упомянутые в данном произведении, являются вымышленными, а любые совпадения с реальными людьми – случайны.

Действие романа происходит во Франции, где возраст совершеннолетия и возраст согласия наступает в 18 лет. Все персонажи, участвующие в романтических или сексуальных сценах, на момент событий достигли восемнадцатилетнего возраста.

Автор не пропагандирует и не осуждает описанные в книге поступки, а лишь исследует сложность человеческих отношений и последствия взросления.

ЧАСТЬ I: ТОЧКА ВХОДА

«Луна не излучает свет. Она лишь отражает солнце. Так и мы – лишь отражения чьих-то ожиданий, пока не решим стать источником»

ФЛЭШФОРВАРД (Отрывок из будущего) КВЕНТИН: ШКАФ

Момент, когда наблюдение стало участием, а близость – тюрьмой.

13 сентября. 19:40. За час до Осеннего бала первокурсников.

Позже, уже после бала, я понимал, что всё началось не с порога лицея, а именно здесь, в этой комнате.

Дверь под номером 25. Два коротких стука, один длинный. Щелчок замка.

– О! Привет, Шекспир! Ты чего пришёл? Нам же скоро идти на Осенний бал первокурсников.

Она стояла в дверном проёме, окутанная запахом фрезии и жасмина – этим несравненным ароматом Lacoste Pure Femme, свежим, цветочным, как воспоминание о лете.

Я шагнул внутрь, чувствуя себя нелепо большим в её маленьком мире постеров с туманными галактиками и грудами книг.

– Хотел спросить… Как тебе рубашка? – Я запнулся. – Джоанна… ей понравится, как я выгляжу?

– Ах да, – её губы растянулись в понимающей улыбке, в которой мелькнула тень чего-то более острого – иронии? – Первый акт великой драмы любви. Заходи, бедный Йорик.

Она отступила, пропуская меня.

– Так… – её пальцы, холодноватые и удивительно точные, коснулись моей грудной клетки сквозь тонкую ткань. – Вроде ничего… – её дыхание смешалось с моим.

Она начала расстёгивать пуговицы. Они поддавались одна за другой под её прикосновениями. Её улыбка казалась хитрой, а в глазах читался вызов. Взгляды встретились. «Что она хочет?» – пронеслось в голове. «Что я хочу?»

Её пальцы скользнули по оголённой коже. Она наклонилась, губы почти коснулись мочки уха, дыхание стало тёплым и… сдернула с меня рубашку.

– Нужно кое-что исправить в твоём облике! – весело объявила она, а щелчок её пальцев перед моим носом сработал как выключатель.

Только что нараставшая волна возбуждения схлынула, оставив ощущение глупой, жалкой пустоты. «Нафантазировал себе целую вселенную, а она всего лишь…»

ЛУ́На разложила небольшую гладильную доску и принялась водить утюгом по моей рубашке. Я стоял посреди комнаты, полуобнажённый, словно экспонат в музее неловкости. Мурашки бежали по коже, реагируя не на смущение, а на её спокойный, деловитый взгляд. Мои руки казались вдруг слишком длинными и я скрестил их на груди, пытаясь спрятать предательски напрягшиеся соски.

– А о чём… говорят обычно? На первом свидании? – спросил я, и голос прозвучал хрипло.

– Да о чём хочешь, – сказала она, не отрываясь от утюга. – Спроси, как она живёт. Что любит. Что ненавидит. Чего боится. – Она метнула на меня быстрый взгляд. – Можешь потренироваться. На мне. Начинай.

Я глотнул воздух, в котором теперь витал запах нагретой ткани.

– А почему… ЛУ́На? Это как… Луна? – Вопрос повис в воздухе глупо.

Она замерла. Утюг завис над воротником.

– Да, – кивок был медленным, значимым.

И тогда в её глазах зажёгся тот самый свет – не искорка шалости, а настоящий, глубокий огонь, который разгорается, когда касаешься сути.

– Это то же самое. И не то же самое. ЛУ́на… потому что я такая же, как она.

Тишина, наступившая после этих слов, была плотной. Она подняла взгляд, устремив его сквозь потолок, сквозь крышу общежития, в бездонный колодец ночи.

– Вот она. Висит. Кажется, протяни руку – и коснёшься. Так близко. – Её голос стал тише, задумчивее. – Можно разглядеть Моря, которые вовсе не моря. Кратеры, которые совсем не кратеры. Можно поклясться, что знаешь каждый её изгиб наизусть.

Пауза. Она обернулась ко мне, и в её взгляде была бездонная грусть.

– Но никто… никто толком ничего о ней не знает. Никто не знает, каково это – быть ею. Вечно освещённой со стороны, но вечно холодной внутри. Видимой всеми, наблюдаемой, но… недостижимой. Постоянной в своём непостоянстве – эти дурацкие эллиптические орбиты, понимаешь?

Лёгкая, печальная усмешка тронула её губы.

– Мы смотрим на неё и проецируем свои глупости: романтику, безумие, приливы наших мелких страстей. А она… она просто Луна. Камень. Гигантский шар из реголита, навечно пойманный в гравитационную ловушку. – Она провела рукой, будто сбрасывая невидимый шарф. – И ЛУ́На – это я. Вот так. Всё просто и бесконечно сложно.

Она посмотрела на меня прямо, и в этом взгляде была вся вселенная одиночества.

Её монолог был разрушен агрессивным стуком в дверь. Два долгих. Два отрывистых.

– Жан-Поль! – она швырнула мне рубашку – тёплую, пахнущую жаром и её духами.

– Быстро! В шкаф! Он… он очень ревнив! – Её пальцы впились в моё оголённое плечо, толкая с неожиданной силой к тёмному прямоугольнику в углу.

Последнее, что я услышал перед тем, как дверь шкафа захлопнулась, был её сдавленный шёпот, обжигающий ухо:

– И не дыши громко!

Полутьма. Я прижался лбом к прохладной поверхности двери. Сквозь плетёные щели, узкие, как порезы, в шкаф просачивались свет и фрагменты комнаты. Мы уже взрослые люди: Луне девятнадцать, Жан-Полю двадцать два, но я стоял там, за дверью, как нашкодивший мальчишка. И чувствовал себя самым большим идиотом во всей бескрайней, холодной вселенной.

ЛУ́На открыла дверь, и сквозь щели я увидел Жан-Поля. Это был парень с тёмными каштановыми волосами и карими глазами – настоящий красавец, как будто сошедший со страниц романа, который стесняешься читать в автобусе.

– Я жутко соскучился по тебе, – произнёс он с жаром в голосе, впиваясь в её губы страстным поцелуем.

– Я тоже… – коротко ответила ЛУ́На, но эти слова прозвучали как формальность.

Она обхватила его руками, запрыгнула на него, обвив ногами его бёдра, и я подумал, что люди, наверное, только для этого и изобрели гравитацию – чтобы такие моменты выглядели так же естественно, как падение яблока на голову Ньютона. Этот поцелуй длился, наверное, вечность в масштабах моего подсознания, но в реальности, я уверен, прошла всего минута. Время – вещь относительная, и относительность его прямо пропорциональна степени твоего смущения.

– Я хочу тебя. Сейчас, – произнёс Жан-Поль.

– Нет, мы опаздываем. Нужно идти.

– Мы неделю не виделись. Давай быстро. Успеем, – настаивал он.

Его руки скользили по её телу, выписывая сложные геометрические фигуры на её спине, то захватывая пряди волос, то опускаясь ниже. Он ласкал её, распалённый собственным желанием.

– Ладно… – сказала ЛУ́На и потянулась руками вверх. – Только быстро.

Жан-Поль стащил с неё блузку, и моему взору предстал чёрный кружевной лифчик, в который были облачены её груди – прекрасные, упругие, безупречной формы. Она опустилась перед ним на колени. В воздухе повисло напряжение. Неужели? Прямо сейчас? И главное – при мне? Она знает, что я здесь!

От этой мысли на меня нахлынула волна неконтролируемого возбуждения – дикая смесь стыда, восторга и осознания полнейшей неправильности моего положения.

Но что делать? Закрыть глаза и добровольно отказаться от возможности увидеть ЛУ́Ну голой – увидеть воплощение своей самой сокровенной мечты? Я не смог оторвать взгляд.

ЛУ́На одним отточенным движением справилась с застёжкой его джинс.

– Ох, девочка, да… – его шёпот был похож на стон. – Не томи.

И в этот момент её взгляд метнулся в мою сторону. Разумом я понимал, что она не может меня видеть, но всё моё тело застыло. Я поймал этот взгляд, и по коже пробежали мурашки – от осознания собственной невидимости и её дерзкой власти. А потом она улыбнулась. Не ему. Мне. Я был в этом абсолютно уверен. И только после этого она, не сводя с меня глаз, начала.

Она двигалась с какой-то гипнотической грацией. Временами её пальцы смыкались у основания, начиная ритмичный, неспешный танец. Жан-Поль запрокинул голову, и из его груди вырвался сдавленный, хриплый стон.

– Ах… У тебя просто невероятно получается.

Другой рукой она сжала его ягодицы. Его ответный вздох, полный наслаждения, прокатился по комнате.

– Ты лучше всех…

Он был полностью в её власти. Она играла с ним, доводя до самого края, и в самый последний момент отступала, не давая финала. Эта игра лишь распаляла его ещё больше.

– А теперь… возьми меня сзади, – выдохнула она, резко освобождаясь и поднимаясь с колен.

Она облокотилась о стол, изящно выгнув спину. Его рука скользнула под её юбку, и через мгновение трусики уже болтались у неё на щиколотках. Он придвинулся вплотную, и воздух наполнился влажными звуками их близости. От этого зрелища – её покорной позы и этих болтающихся трусиков – у меня перехватило дыхание.

ЛУ́На повернула голову. Её глаза были полуприкрыты, а чувственные губы шептали что-то неслышное. Но я видел, как они двигаются.

– Да… вот так… Ты молодец… так… хорошо…

Этих слов хватило. Тело Жан-Поля содрогнулось в финальном спазме. Он тяжело опёрся о стол, пытаясь отдышаться.

– Вытри меня, – её голос прозвучал мягко, но не допускал возражений.

Он кивнул и, натянув штаны, побежал в ванную. Вернувшись с салфеткой, он бережно выполнил её просьбу.

– А как же ты? Давай я… – начал было он.

– В следующий раз, – мягко, но твёрдо перебила ЛУ́На. – Мы опаздываем. Мне и так было невероятно.

Она ответила ему быстрым поцелуем.

– Правда?

– Правда. Всё было… идеально.

Перед самым уходом она снова обернулась. Её взгляд скользнул по шкафу, за которым я прятался, а кончик языка медленно провёл по губам, словно сохраняя вкус этого момента. Затем она грациозно натянула трусики, поправила юбку, провела по губам блеском. Взгляд в зеркало, лёгкое движение, поправляющее волосы, – и она снова была безупречной, холодной Луной.

Дверь захлопнулась. Я выскочил из укрытия лишь тогда, когда затихли их шаги. В уборной, прислонившись лбом к прохладной кафельной стене, я наконец позволил себе выдохнуть. Несколько движений – и всё напряжение вырвалось наружу. Я привёл себя в порядок, посмотрел на своё отражение в зеркале, пытаясь собрать в кучу мысли. Вернувшись в комнату, я осторожно выглянул в окно – никого. Приоткрыл дверь, выскользнул наружу и, убедившись, что меня никто не видел, пустился бежать вслед за ушедшими.

ГЛАВА 1. КВЕНТИН: Порог

Я вошёл в мир как астронавт входит в невесомость – без опоры, без вектора, без понятия о верхе и низе.

Сентябрь. День первый. 10:30.

Родительская машина скрылась за поворотом, оставив меня на орбите нового мира. Я стоял у ворот лицея с двумя чемоданами, в которых поместилась вся моя предыдущая жизнь. Воздух пах не просто свободой – он пах неизвестностью.

Всю предыдущую неделю я мысленно представлял этот момент как квантовый скачок – мгновенный переход из состояния «ребёнок, живущий в комнате с обоями в звёздочку» в состояние «взрослый независимый человек». Но реальность оказалась менее поэтичной: я просто стоял с чемоданами, чувствуя, как гравитация детства постепенно отпускает меня.

– Учись хорошо, – говорила мама, поправляя воротник моей рубашки. – Питайся регулярно. И не связывайся с плохой компанией.

– Алкоголь – яд, – добавил отец с той серьёзностью, с какой говорят о физике. – Наркотики – смерть. А насчёт девушек… – он замешкался, ища нужные слова. – Ну, ты понимаешь. Лучше, конечно, не надо. Но если вдруг… – он поднял бровь, – то ты обязан быть ответственным.

И прежде чем я успел издать какой-либо звук протеста или смущения, он сунул мне в карман джинсов презервативы.

– Сначала – становление личности и карьеры, – заключил он, кладя руку мне на плечо. – Потом – семья. Иначе всё.

В свои восемнадцать я чувствовал себя ребёнком, которому только что вручили ключи от взрослой жизни. Мы обнялись – этот странный, трогательный ритуал на пороге между двумя мирами. И вот они уехали, оставив меня одного с двумя чемоданами и абсурдной верой в то, что я готов к тому, что будет дальше.

Я взял свой багаж – как физический, так и эмоциональный – и подошёл к двери под номером 45.

Комната пахла пылью, старым деревом кроватей и едва уловимым запахом предыдущих обитателей – смесью пота, надежд и разочарований. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь не слишком чистые окна, выхватывал парящие пылинки, каждая из которых казалась мне частицей чужой жизни, осевшей здесь навсегда.

Я стоял посреди этого микрокосма нового, одновременно огромного и тесного мира, когда дверь скрипнула.

Вошел парень – невысокий, немного полноватый, с кучерявыми тёмными волосами. Старше меня на год. Его почти взрослое тело резко контрастировало с ещё детским лицом. Он так старался казаться суровым, что это вызвало у меня лёгкую улыбку. Парень бросил рюкзак на соседнюю койку.

– Первый курс? – спросил он холодно, оценивающе.

– Да.

– Как тебя зовут?

– Квентин.

– А меня Пьер, – он ухмыльнулся, – но все зовут Кэп.

«Кэп. Как капитан? Или просто крышка от чего-то?» – промелькнула мысль. Имя казалось оберегом, ширмой. Люди в такие моменты вечно обретают имена, будто надевают доспехи перед неизвестностью общежития.

– Окей, Квентин, – Кэп развалился на своей койке, уставившись в потолок, где кто-то оставил след от раздавленного насекомого. – А чем ты примечателен? В этом великом цирке под названием «первый курс»?

Вопрос застал врасплох. Чем я примечателен? Я чувствовал себя чистым листом – и это одновременно ужасало и сводило с ума.

– Ну… – я потянулся к блокноту, лежавшему поверх чемодана. Моя спасительная гавань. – Я записываю. Собираю интересные цитаты. То, что люди выдают в моменты искренности или абсурда. А ещё… немного пишу стихи. Иногда…

Кэп повернул голову, его взгляд стал пристальным, оценивающим.

– Да? – в его голосе появился лёгкий, почти невесомый интерес. – И какая цитата тебе нравится больше всего? Та, что преследует тебя по ночам или заставляет улыбаться в автобусе?

Я не думал. Совсем. Фраза вырвалась сама собой:

– Хмели сумели – и ты сможешь!

Тишина повисла на пару секунд, наполненная только гулом холодильника. Потом Кэп рассмеялся. Не осуждающе, а с каким-то внезапным, живым удовольствием.

– Отлично! – воскликнул он, подпрыгнув на койке так, что пыль взметнулась в солнечный луч. – Значит, я буду звать тебя Вильям!

– Почему? – спросил я, чувствуя, как теряю контроль над собственным именем, над ситуацией и над всем этим первым днём.

– Потому что Шекспир был Вильямом! – Кэп широко улыбнулся, его глаза блестели. – Будешь Вильям-Квентин, мать его Шекспир! Вильям – это звучит круто, бессмертно. Или как минимум, как парень, который пишет стихи и собирает странные цитаты в блокнот.

Он замолчал на мгновение, его взгляд скользнул по моим ещё не распакованным вещам, потом вернулся ко мне.

– Так, Шекспир… – он понизил голос, – у тебя есть сигареты?

Я покачал головой.

– Нет. Я не курю.

– Хм. Тогда пошли. Я знаю тут одно место… – он подмигнул мне, и в этом подмигивании было столько конспиративного, мальчишеского хитреца, будто он приглашал меня не курить, а на секретную экспедицию к центру Земли. – …местечко, где можно достать сигарет. Она тебе понравится!

Он кивнул в сторону двери и быстро вышел из комнаты.

Я остался стоять посреди комнаты. Куда идти? Кто эта «она»? И с какой стати она должна мне понравиться?

В этот самый момент в дверном проёме, словно отвечая на мои немые вопросы, снова возникла его голова.

– Ты что, как истукан, замер? Пошли! – крикнул он, и я, не раздумывая, ринулся за ним следом.

Мы выскочили из комнаты, пересекли центральную дорожку и направились к таким же домикам, как и наш. Солнце уже начало клониться к закату, отбрасывая длинные тени.

– В домиках на этой стороне живут девчонки. Так сделали специально. Ну ты понял зачем, – бросил он в качестве пояснения.

Я молча кивнул, чувствуя, как где-то глубоко внутри что-то ёкнуло.

Дверь под номером 25. Пьер выстучал условный знак: два коротких, один долгий.

– Входи, Кэп! – отозвался из-за двери голос. – Жутко соскучилась за каникулы!

В его звучании была и томная сексуальность, и непосредственность, а где-то в глубине таилась трепетная загадка – от этого противоречия по спине пробежали мурашки.

ГЛАВА 2. КВЕНТИН: Первый контакт

Любовь с первого взгляда – это не чувство. Это диагноз с пожизненными последствиями.

Тот же день. 15:30. Дверь под номером 25. Первая встреча с тем, что позже станет центром моей вселенной.

Мы вошли. И у меня перехватило дыхание.

Она стояла в лучах закатного солнца. Её красота не просто утверждала себя – она была аксиомой нового мира, в который я только что ступил. Ей было всего девятнадцать, но она казалась старше на целую жизнь. Рваные джинсы и простой топик служили не одеждой, а манифестом, и в этом была своя, неоспоримая логика. Её взгляд – насмешливый и пронзительный – скользнул по мне. В уголках губ дрогнула улыбка, словно она только что решила в уме сложное уравнение, и ответ её позабавил.

Всё внутри меня сжалось в тугой, горячий узел. Это было не просто влечение. Это было опровержение всей моей предыдущей жизни, всего того, что я считал важным до этого момента.

– Слушай, Кэп, я тебе сейчас такое расскажу! – заявила она с порога, скользнув по мне взглядом, в котором плескалась совсем не детская энергия. – Помнишь Марка?

На лице Пьера появилось лёгкое замешательство; я видел, как в его глазах пробежала тень.

– Ну, моего друга детства, я тебе про него рассказывала.

– А! Да, да, вспомнил, – отозвался Кэп.

– Ну так вот. Он пригласил меня на каникулах к себе домой посмотреть фильм. Родителей, естественно, не было. И вот смотрим мы этот фильм, а он посередине сюжета на меня набрасывается. Хватает за грудь, целует так, будто от этого зависит снабжение кислородом всей планеты. Наваливается всем телом, пытается стянуть блузку… Я лежу и думаю: «Ни фига себе. Поворот». И знаешь, что я подумала? Девушки у него никогда не было. И я решила: а почему бы и нет? Пусть у него будет этот момент. Пусть он его запомнит. От меня ведь не убудет.

– Ты мать его Тереза! – воскликнул Кэп. – А как же Жан-Поль?

Она пожала плечами, и это движение было целым философским трактатом о свободе и безразличии.

– Я не люблю Жан-Поля. Он любит меня, но на самом деле он влюблён в саму идею этой любви. Он ублажает свой собственный концепт счастья. Я просто позволяю ему это делать. Так что я ему ничего не должна. А тот парень… Тот, для кого это впервые… Он будет помнить этот день всегда. Ты же сам был на его месте, – она посмотрела на Кэпа с вызовом. – И не думаю, что ты бы отказался, случись такое с тобой снова.

Кэп замер. Его щёки слегка покраснели, в глазах вспыхнуло воспоминание. Он проигрывал в уме старую кассету из собственного архива, и это было заметно невооружённым взглядом.

– Это… Это совершенно другая история, – наконец выдохнул он, и его голос снова обрёл твёрдость. – Так, Шекспир, хватит пялиться, как будто ты только что доказал теорему Ферма. Знакомься, это ЛУ́На. ЛУ́На, это Квентин. Но мы будем звать его Шекспир. Это мой новый сосед. А ещё он коллекционирует интересные цитаты и пишет стихи.

Хм, интересно, – ЛУ́На прищурилась. – Понятно. Будем знакомы, Шекспир.

– Очень приятно, – выдавил я, чувствуя, как горит лицо. А в голове стучала одна-единственная мысль: «У них с Кэпом был секс. Она что, спит со всеми девственниками? Я тоже девственник! Это значит…»

– Так, ЛУ́На, у тебя есть сигареты? – голос Пьера грубо вернул меня.

– Конечно. И алкоголь тоже. Я закупилась по дороге. – Она оценивающе посмотрела на него. – А ты что, как обычно, пустой приехал?

– Да… Меня мама подвезла. Я при ней что ли мог купить? Продай пачку, я заплачу.

ЛУ́На подошла к комоду, выдвинула ящик и, не глядя, швырнула пачку «Мальборо» с серебристой полосой. Кэп поймал её на лету.

– Шекспир, у тебя есть пять евро? – небрежно бросил он в мою сторону.

– Да, есть, – ответил я.

– Отдай ЛУ́Не, я с тобой потом рассчитаюсь.

Я протянул деньги. Она взяла купюру, и наши пальцы ненадолго соприкоснулись.

– Мы пошли курить. Ты с нами? – спросил Кэп, разрывая целлофановую пленку.

– Я… я приду чуть позже.

– В общем, тогда ждем на нашем месте.

– Окей.

– Пошли, – бросил Кэп и направился к двери. Я бросил последний взгляд на ЛУ́Ну и последовал за ним.

ГЛАВА 3. КВЕНТИН: Правила игры

Всякая система выживания основана на простых правилах.

Тот же вечер. 15:55. Место курения.

Мы вышли на улицу, и вечерний воздух ударил в лицо прохладной свежестью. Кэп уверенно свернул за угол и направился в сторону темнеющей полосы леса. Я, не говоря ни слова, поспешил за ним.

Мы двигались по узкой тропинке, которая извивалась между стволов, словно нехотя выводя нас к цели. Минуты через две деревья расступились, открыв взгляду пейзаж, полный тихого запустения: покосившийся сарай, похожий на забытую кость, и рядом – небольшое озеро, гладь которого была неподвижна и темна.

Кэп без лишних слов укрылся под низким навесом, и тень легла на его лицо.

– Ты будешь? – спросил он, уже доставая две сигареты.

– Давай, – согласился я. Мне не хотелось курить – в целом, я не курил, – но хотелось чего-то другого, большего: стать частью этого момента.

Он протянул мне сигарету, чиркнул зажигалкой. Пламя осветило его пальцы на секунду. Я сделал робкую затяжку, и мир немедленно превратился в огонь и пепел. Лёгкие взбунтовались, я закашлялся, чувствуя, как горло восстаёт против этой новой, горькой идентичности.

Кэп наблюдал за мной с ленивым, интересом.

– Привыкай, Шекспир. Жизнь – она такая штука, – произнёс он, и в его голосе не было насмешки, а лишь констатация факта. – Нелёгкая.

– Да уж, – кивнул я, всё ещё не в силах вымолвить ничего связного.

– А теперь слушай правила нашего маленького андеграунда, – Кэп выпустил струйку дыма, и она заклубилась под навесом, рисуя в воздухе призрачные иероглифы. – Всем здесь заправляет директор по воспитательной работе – мистер Арно Бошар. Человек, чья одержимость контролем над учениками лицея сравнима разве что с одержимостью капитана Ахава своим китом. Он следит за нами почти круглосуточно. Курить, пить, употреблять наркотики на территории – строжайше запрещено. Поймают – исключение. Секс – запрещён. Застукали – исключение! Разборки, драки, любое насилие или буллинг – ты понял. Исключение! Так что всё, что ты здесь видишь и слышишь, – это строго между нами. Никакого стукачества!

Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании.

– Я не стукач, – выдохнул я, и это была одна из немногих правдивых вещей, которые я мог о себе сказать в тот момент. – Никогда в жизни никого не предавал.

Кэп улыбнулся.

– Вот и молодец. Правильно. Стукач – это самое подлое, что может быть в жизни. Хуже, чем эта дешёвая сигарета.

Послышались шаги. Пьер обернулся, а следом за ним и я. Из зелёного сумрака между деревьев возник Такахиро – его длинная чёлка спадала на глаза, словно пытаясь скрыть что-то бездонно-хитрое в их прищуренном выражении. Чёрные волосы, складная, мускулистая фигура и беззастенчивая самоуверенность в осанке – полный набор качеств, которые, как мне казалось, девчонки обожествляют с того самого дня, как изобрели понятие «идеальный парень».

– О, привет, Такахиро! – лицо Пьера расплылось в улыбке. – Сколько времени прошло? Целые каникулы. Как жизнь? Что нового?

– Всё нормально, – ответил Такахиро, и его взгляд скользнул по мне, быстрый и оценивающий. – Нашёл новую девчонку. Как сам?

– Как всегда. Тот ещё бабник.

Такахиро усмехнулся.

– Конечно. Это же лучшее, что придумала природа для поддержания популяции. А ты всё так же со своей Сарой?

– Да, мы вместе. И, ты знаешь, я её люблю.

– Ты же говорил, что любишь ЛУ́Ну!

– Это было в прошлом.

– В прошлом? Просто она отшила тебя. Вот и всё. ЛУ́На – это, прости меня, верх сексуальности и красоты, а твоя Сара… ну, так, твердая четвёрка.

– Слушай, не переходи границы, – Кэп сказал это сквозь зубы, и в его голосе зазвучала низкая нота. – У нас с Сарой хорошие отношения. С ней можно построить крепкую семью. А с ЛУ́Ной? С ЛУ́Ной это невозможно.