Анархия и демократия

Впервые в истории «в наши дни почти все исповедуют демократию»1. Профессора исповедуют демократию настолько широко, что не пускают её на порог кампуса. Демократия действительно стала «словом, которое может означать что угодно»2. Даже Северная Корея называет себя народно-демократической республикой. Демократия гармонирует со всем. Для защитников капитализма демократия неотделима от капитализма. Для поборников социализма демократия неотделима от социализма. Говорят даже, что демократия неотделима от анархизма3. Она отождествляется с хорошим, истинным и прекрасным4. Существуют разновидности демократии на любой вкус: конституционная демократия, либеральная демократия, социал-демократия, христианская демократия, даже индустриальная демократия. Поэты (правда, не столь многочисленные) воспевали её славу. И всё же есть подозрение, что (как показалось одному поэту, Оскару Уайльду) «демократия – не что иное, как припугивание толпой толпы в интересах толпы. Это очевидно»5. Стало очевидным, чтобы сделаться неочевидным.

До ХХ века демократии было мало. До XIX века мудрость веков была единодушна в осуждении демократии. Все мудрецы Древней Греции, и особенно мудрецы демократических Афин, осудили её6. Как писал Гегель: «В древности люди, с юности знакомые с демократическими порядками, имевшие большой жизненный опыт в этой области и посвятившие проблеме демократии глубокие размышления, имели совсем иное представление о голосе народа, чем то, которое a priori сложилось в наши дни»7. Творцы американской Конституции отвергли демократию8. Так же поступили их оппоненты антифедералисты9. Демократия, которой тогда повсюду гнушались, сейчас называется прямой демократией, властью народа над народом. «Народ» во «власти народа» означает граждан: меньшинство, состоящее из нескольких взрослых мужчин. «Народ» в «над народом» – это все остальные. Время от времени граждане собирались вместе, чтобы посредством голосования решать государственные вопросы. Эта система больше нигде не действует, и тем легче поверить тому, что говорит Гегель.

Демократия стала приемлемой только в XIX веке, когда изменился её смысл. Теперь это означает представительную демократию, где граждане (называемые «электоратом» и по-прежнему остающиеся меньшинством) время от времени выбирают нескольких правителей большинством голосов (или, скорее, большинством из тех, кто на самом деле голосует – что не одно и то же). Избранные правители назначают остальных управляющих. В общем, как всегда: некоторые руководят, остальные руководствуются. В XIX веке эта система, существовавшая лишь в нескольких странах, приобрела нескольких сторонников среди влиятельных интеллектуалов, вроде Джона Стюарта Милля, но были в этой прослойке и противники такой системы: Герберт Спенсер, Пьер-Жозеф Прудон и Фридрих Ницше. Демократия, как одна из восходящих политических идеологий эпохи, приспосабливалась к другим: к либерализму, национализму, социализму и даже к христианству. Они, в свою очередь, обычно приспосабливались к ней. Невероятно, но эти доктрины, как правило, оправдывали друг друга.

Заявленная популярность демократии, безусловно, преувеличена. Она на милю ширины, на дюйм глубины. Отвращение к авторитарным режимам не обязательно предполагает восторг в отношении демократии. В некоторых посткоммунистических демократиях эта идеология уже успела растерять своё очарование10. В других странах, таких как Россия, демократия уже исчезла. Старые демократии сохраняются больше от апатии и по привычке, чем из подлинных убеждений. Джон Зерзан разумно спрашивает: «Было ли когда ещё столько нытья по поводу демократии при такой малой в ней заинтересованности?»11 Итак, было ли?

Идея демократии никогда не имела не то что оправдания, но даже фундамента. Ни один из старых и ни один из новых аргументов против демократии не был опровергнут. Эти аргументы возникают слева, справа, из центра. Некоторые из этих критических замечаний прозвучат здесь. Они устанавливают, что демократия является иррациональной, неэффективной, несправедливой и противоречащей провозглашённым ею самой ценностям: свободе, равенству и братству. Свободу, например, она даже не подразумевает12. Инстинктивная склонность к демократии скорее означает «презирать права личности, придавая им мало значения»13. Демократия не только подрывает общественную мораль, она оскорбляет достоинство и противоречит здравому смыслу. Не всё из перечисленного важно для всех, но кое-что всё-таки важно для многих людей, за исключением тех, кому вообще ничто не важно. Именно поэтому постмодернисты являются демократами.

В последние годы некоторые представители интеллигенции (учёные и бывшие радикалы) попытались возродить прямую демократию в качестве идеала и установить её как жизнеспособную альтернативу представительной демократии. Их напряжённые усилия были интересны только им самим. У них ничего не получилось, как минимум, по двум причинам.

Первая причина заключается в том, что в самом деле «нет никаких оснований полагать, что когда-либо существовала городская, по-настоящему прямая демократия или хотя бы адекватная, приближённая к ней модель. Каждый известный случай включал в себя значительную примесь представительной демократии, которая обычно, раньше или позже, подчиняла себе <прямую> демократию там, где она не устраняла её полностью»14. Здесь нет возможности подробно остановиться на этой теме, но свидетельств достаточно15. Прямая демократия это всего лишь абстрактный идеал, фантазия, на самом деле не основанная на историческом опыте. По словам Жан-Жака Руссо, который ошибочно считается защитником прямой демократии, «каким бы ограниченным в своих размерах ни было Государство, гражданское общество в нём всегда слишком многочисленно, чтобы им могли править все его члены»16.

Вторая причина в том, что основные возражения против представительной демократии также справедливы в отношении прямой демократии, даже если последняя рассматривается как идеальная форма чистой мажоритарной демократии. Одни возражения относятся к представительной демократии, другие – к прямой, но большинство относится к обеим. Оснований более чем достаточно, чтобы отвергнуть все разновидности демократии. Давайте же рассмотрим некоторые из этих возражений.

Возражения против демократии

1. Большинство не всегда право.

Как говорили (среди многих других) Пьер-Жозеф Прудон, Генри Дэвид Торо, Михаил Бакунин, Бенджамин Такер, Эррико Малатеста и Эмма Гольдман – и найдётся ли кто-то несогласный с этим? – демократия не гарантирует верных решений. «Особенное в большинстве то, что оно не меньшинство»17. В цифрах нет силы, или, точнее, в цифрах нет ничего, кроме силы. Партии, семьи, корпорации, профсоюзы, почти все добровольные ассоциации являются олигархическими по своему собственному желанию18. Более того, в прямых или представительных собраниях, в избирательных округах и в законодательных органах все, находящиеся там, – это меньшинство, подавляющее меньшинство, по сравнению с количеством делегирующих их регионов. Даже математически доказано (но не мной), что большинство в этом процессе порождает неэффективные, социально расточительные, более или менее обречённые на провал решения19.

Кроме того, в конце концов, почему вы или кто-либо другой должны принимать решения, которые, по вашему мнению, неверны? Очевидно, что качество принимаемых решений имеет отношение к качеству процесса принятия решений.

2. Демократия вопреки обещаниям не позволяет каждому человеку влиять на решения, затрагивающие его лично, потому что человек, голосовавший за проигравших, не имел никакого влияния на это решение.

Как писал Генри Дэвид Торо: «…меньшинство бессильно, когда подчиняется большинству; тогда оно даже и не меньшинство»20. Оно, по сути, бессильно, оно ничто. Томас Гоббс предвидел возражение Торо: «…если же представительство состоит из многих людей, то голос большинства должен быть рассматриваем как голос всех. Ибо если меньшинство высказывается (к примеру) утвердительно, а большинство – отрицательно, то число высказавшихся отрицательно более чем достаточно, чтобы покрыть число высказавшихся утвердительно, и, таким образом, оставшиеся избыточные отрицательные голоса являются единственными голосами представительства»21. «Численное большинство, – пишет Джон Калхун, – это самая настоящая единоличная власть, и оно исключает высказывающих противоположное мнение так же, как и абсолютная власть одного человека или нескольких»22.

3. Демократия, особенно в небольших избирательных округах, приводит к бесправию постоянного меньшинства, которое при демократии остаётся в том же положении, что и при деспотизме.

Сиюминутное большинство, принимающее решение, не всегда одно и то же, но зачастую это именно так, и перемены в составе этого большинства лишь делают менее вероятной (но не исключают полностью) возможность какой-либо группы всегда оказываться в оппозиции победившей фракции23. При американской демократии стало общеизвестным фактом, известным даже Верховному суду США ещё в 1938 году, что «отдалённые и обособленные меньшинства» находятся в политически невыгодном положении из-за самого факта (самого по себе достаточно невыгодного) нахождения в меньшинстве24. И чем меньше округ, тем выше вероятность того, что многие его интересы могут представляться теми, «чьё количество настолько мало, что оно меньше минимума, необходимого для защиты тех интересов при любых условиях»25.

4. Власть большинства игнорирует необходимость предпочтений.

В отличие от согласия, предпочтение изменчиво в своей интенсивности. Предпочтение это всегда более-менее, согласие же – да или нет. Голос человека, отдающего лишь небольшое предпочтение кандидату или программе, считается равным голосу человека, который страстно против, и поэтому: «большинство с небольшим предпочтением может иметь перевес в голосах по сравнению с голосующими со страстными предпочтениями другого». Как уже отмечалось, в этом случае может сформироваться постоянно разочаровывающееся меньшинство, которое является источником нестабильности и даже принуждения. Говоря другими словами, возможность влиять на решение не является соразмерной своим законным интересам в конечном результате26.

Демократические теоретики обычно игнорируют эту проблему или, как Джон Ролз, отмахиваются от неё, категорически высказываясь, что «эта критика основывается на ошибочной точке зрения, согласно которой интенсивность желания является существенным соображением при принятии законов»27. Но, как ни стыдно для демократов, «вопрос заинтересованности имеет жизненно важное значение для стабильности демократических систем», – и это вопрос, на который у однородной мажоритарной демократии нет ответа28. Руссо, по крайней мере, осознал эту проблему, хотя его решение невыполнимо. Он считал, что «чем важнее и серьёзнее решения, тем более мнение, берущее верх, должно приближаться к единогласию»29. Но нет такого способа, с помощью которого a priori решается важность вопроса. Сначала вы решаете, насколько важен вопрос, а потом большинство может низвести его до совсем неважного, чтобы решение оказалось выгодным ему.

5. Не выработано ясных демократических правил голосования.

Абсолютное или относительное большинство голосов? Голосование через представителя? Кворумы? Требуется ли большинство (три пятых? две трети?) для принятия всех, некоторых или никаких решений? Кто устанавливает повестку дня? Рассматриваются ли ходатайства с мест? Кто решает, кто будет говорить, как долго, и кто получает первое или последнее слово? Кто назначает собрание? Кто откладывает его? И кто решает и на каком основании все эти вопросы? «Если участники не согласны с правилами голосования, они могут сначала провести голосование по этим правилам. Но они могут не согласиться в том, как голосовать по вопросу правил голосования, что может сделать голосование невозможным, ведь решение о том, как голосовать, откладывается всё дальше и дальше»30.

6. Коллективные голосования в формате «всё или ничего» иррациональны.

Решение одного голосующего человека по важному вопросу имеет силу единогласного голосования по мелочи. Крайне редко, когда один голос, воля одного человека может влиять на исход дела, но это та же самая ситуация, – как при монархии, диктатуре, единоначалии – по сравнению с которой демократия вроде должна быть более совершенной системой!

Во всех других случаях из всех голосов, поданных за побеждающую сторону, только один имеет решающее значение, поэтому голоса остальных – и тех, кто за победителей, и тех, кто за проигравших, – могли бы вообще не подаваться.

7. Управление большинства не является тем, на что претендует: оно редко означает действительно большинство людей31.

Многим людям (например, детям, иностранцам, сумасшедшим, бродягам и преступникам) повсеместно отказывают в праве голоса. Бесправных не всегда намного меньше большинства, а иногда они составляют большинство. А так как редко бывает, что каждый уполномоченный избирать голосует каждый раз, то, как правило, результатом выборов становится управление относительного большинства32, другими словами, управление сиюминутного крупного меньшинства, которое может быть сравнительно небольшим. Большинство из большинства часто, а большинство из меньшинства всегда являются меньшинством. Для того чтобы сколотить большинство из не связанных друг с другом сообществ, их лидеры обычно пользуются своим неприкрытым решающим словом33. При любом правительстве управляет меньшинство.

8. При голосовании по избирательным округам или в народных собраниях решения оказываются произвольными, поскольку границы районов определяют состав их электората, определяющего решения.

В условиях демократии «определение избирательного округа, в рамках которого производится подсчёт, это вопрос первостепенной важности», но демократическая теория не в состоянии сказать, кто должен быть включён в электорат34. Перенесите границы, и большинство станет меньшинством и наоборот, хотя никто не изменил свои взгляды. Политики, рисующие и перекраивающие границы, понимают это очень хорошо.

9. Также существует парадокс голосования, техническое, но чрезвычайно реальное противоречие демократии, открытое Кондорсе перед Французской революцией.

В любой ситуации, когда два или больше избирателей выбирают из трёх или более альтернатив, если избиратели выбирают последовательно, предпочтение большинства можно определить только исходя из порядка, по которому предпочитаются варианты. Может случиться, что А предпочтительнее B, B предпочтительнее C, но C предпочитают больше, чем А!35 Это не просто теоретическая возможность: это происходило при реальных голосованиях. На самом деле существует несколько таких парадоксов голосования. В идеальных условиях управление большинства почти всегда порождает эти циклические порядки предпочтения. В силу этой и иных причин «различные условия равновесия при управлении большинством несовместимы даже с самой скромной степенью неоднородности вкусов, и в большинстве случаев являются не менее стеснительными, чем непомерное условие полного единодушия в индивидуальных предпочтениях»36.

Это означает, что тот, кто контролирует повестку дня, контролирует голосование, или, по крайней мере, «внушает такую же значимость повестки, как и в деле принятия законов»37. Совершенно логично, что написавший об этом явлении (и назвавший его «циклические большинства») в XIX веке математик более известен под псевдонимом Льюис Кэрролл38. К своему ощущению абсурдности он пришёл честным путём.

10. Другой известный метод противодействия управлению большинства при голосовании это логроллинг.

Логроллинг является обменом голосами между фракциями. Каждая группа голосует за предложение другой группы, которое иначе бы не прошло, потому что каждая группа в меньшинстве. (Заметим, что это не компромисс, потому что предложения не связаны между собой39. Фракции не делят разницу пополам.) В некотором смысле логроллинг способствует некоторому согласию в важных предпочтениях, так как фракция лишь обменивает свои голоса на голоса, которые она ценит выше, – но она делает это посредством взяточничества и в ущерб совещательной демократии. Большинство в действительности отнюдь не принимает предложения, выдвигаемые посредством логроллинга, – в противном случае для их принятия не было бы необходимости в логроллинге. А те, чьи голоса не нужны, могут быть исключены из логроллинга40. Эта практика распространена и в представительных, и в прямых демократиях41.

11. В том маловероятном случае, когда законодательный орган воздерживается от логроллинга, он может попасть в тупик.

Рассмотрим типичный политический вопрос – строительство шоссе (электростанция или мусорная свалка могут служить даже лучшими примерами). Дорога нужна всем, но никто не хочет, чтобы она проходила через его задний двор. Если три группы хотят дорогу – но, спасибочки, не на заднем дворе, – они объединятся, чтобы затормозить проект42. Всем нужная дорога не будет построена вообще. Результат получается даже хуже, чем с логроллингом, когда, по крайней мере, дорога где-то всё-таки строится и, может быть, даже оказывается для кого-то полезной. Не так-то просто сказать, что хуже: управляемая или неуправляемая демократия.

12. Демократия, особенно прямая демократия, привносит дисгармоничные, антиобщественные эмоции.

Психология экклесии (ассамблеи) – это психология агоры (рынка): «Избиратели и потребители, по сути, одни и те же люди. Мистер Смит покупает и голосует; он не меняется ни в супермаркете, ни в кабине для голосования»43. Капитализм и демократия стали целями господства одного класса, буржуазии. Сообща они сотворили мир эгоистичного индивидуализма – арену конкуренции, а не поле сотрудничества. Демократия, как и судебный процесс, это метод враждебных решений: «Управление большинства относится к боевой теории политики. Это борьба между противостоящими силами, и победа одной стороны есть поражение другой». Действительно, как заметил Георг Зиммель, правление большинства это действительно эквивалентная замена силы44. «Мы согласны меряться силами, считая головы, а не круша их. Меньшинство уступает не потому, что убеждено в правоте решения, а потому, что осознаёт своё меньшинство»45. Публичное столкновение с оппонентом буквально может спровоцировать агрессию, гнев и чувство конкуренции46.

При системе «победитель получает всё» нет стимула вознаграждать или примиряться с побеждёнными меньшинствами, которые не только не могут поступать по-своему, но ещё клеймятся как вредные. Необъяснимое большинство высокомерно, побеждённое меньшинство обижено47. Принудительное голосование способствует поляризации и только ужесточает позиции. Дискуссия «может вынести противоречия на поверхность, расширить, а не сократить их»48. Последствия этого, невидимые в большом масштабе, в тайном голосовании на не слишком частых выборах выходят на первый план, если представить себе малочисленность избирателей, регулярные выборы и общественное голосование. Граждане будут сталкиваться с результатами своей враждебности и злости, и иметь с ними дело в своей повседневной жизни. Выборы являются нежелательными везде, но нигде так явно не проявляется их деструктивность, как в малых сообществах.

13. Другой причиной безответственности большинства и бесправия меньшинства является ощущение легкомыслия голосования, присущий ему элемент случайности и произвола.

Как выразился Торо (процитированный Эммой Гольдман): «Всякое голосование подобно игре, вроде шашек или триктрака, с некоторым моральным оттенком, игре с правдой и неправдой, с нравственными проблемами, и естественно, что делаются ставки»49. Управление большинства – это рулетка большинства. Популярность студенческого самоуправления и модели ООН подтверждает, что существует игровой, манипулятивный элемент в совещательном процессе принятия решений, не зависящий от результата. Существует интерес, распространяемый делегатами друг на друга, но не на своих избирателей. Голосование это соревнование, иногда с высокими ставками, где официальным судьёй назначено большинство. Насколько собравшиеся граждане играют друг с другом или насколько победа ради победы (или, если на то пошло, как вам самим играется) играет какую-то роль в их мотивации, настолько снижается качество принимаемых решений, и унижение от подчинения управлению большинства становится только сильнее.