Vendida

— Смотри на меня, — приказывает Гильермо, взяв её за подбородок, вынуждая встретиться с его взглядом. — Ты принадлежишь мне. Я хочу, чтобы ты этого никогда не забывала. Никаких контрактов и соглашений, всё устно, но выполняется так же железно, как будто подписано кровью.

— О чём ты? — в глазах Фелисии проскальзывает замешательство, почти страх, но оно тонет в восторге, когда Наварро входит в неё и при этом продолжает сканировать взглядом её лицо. Он словно жрёт не только её тело, но и забирает каждую её эмоцию. Губы Наварро скользят по её горлу, оставляя влажный след, который тут же ошпаривает кожу, как кипяток. Фелисия дёргается, но зубы Наварро смыкаются на мочке уха, словно предупреждая, что ей не стоит перехватывать контроль. Фелисия всё равно пытается тоже управлять, приподнимается на локтях, расслабляет бёдра, но все её попытки моментально пресекают.

— Я не позволю тебе думать. Я не позволю тебе решать. Всё, что ты должна делать — это подчиняться и чувствовать, — он снова толкается, заставляя девушку, выгнувшись, скулить, пытаться оттолкнуть его за плечи, но Наварро сжимает её запястья, прижав их к кровати, и лишает любой возможности движения. Фелисия больше не сопротивляется удовольствию, поворачивает голову и смотрит на чёрное стекло, в котором отражается размытое изображение двух обнажённых тел. Наварро склоняется над ней, словно ревнуя к отражению, его тёмные мокрые волосы падают на лицо, глаза горят как угли, и Фелисия окончательно принимает, что их одержимость взаимна.

Наварро смотрит на неё так всегда. Даже когда она не была голой под ним, даже когда она сталкивалась с тогда ещё просто боссом в лифте, в его глазах уже проскальзывала эта не виданная ни от кого жажда, одна мысль о которой уже сворачивает внутренности Фелисии в узлы. Ей нравится это чувство, чужая настолько грязная одержимость собой, ведь это впервые, когда её собственная ей не уступает. Движения Наварро медленные, но целенаправленные, словно он хочет, чтобы Фелисия прочувствовала каждую секунду, каждую грань своей уязвимости. Фелисия продолжает смотреть в стекло, отражением пытается доказать себе, что это именно она в его руках, он вдавливает её в постель и он так глубоко в ней.

— Ты видишь себя? — спрашивает Наварро. Его рука скользит вдоль талии девушки и, вцепившись в неё, насаживает её на себя до упора, заставив Фелисию издать полузадушенный стон. Как же она красива, что затмевала и затмевает собой всех, как же желанна, что Наварро, даже обладая ею в эту секунду, чувствует, что ему мало. Если бы Фелисия хотя бы подозревала, насколько Наварро ею болен, испугалась бы.

Фелисия возвращает взгляд к нему, раскрывает губы в немом крике, когда очередной толчок превращает в месиво её внутренности, и, закатив глаза, снова падает лопатками на постель. Всё, на что её хватает — это наблюдать за тем, как Наварро полностью поглощает её тело, мысли он забрал уже давно. И внезапно в Фелисии просыпается стыд, что ей это всё безумно нравится.

Интересно, что бы подумала её набожная мать, узнав, что она не просто позволила, она сама предложила себя тому, от кого мама так отчаянно пыталась её оберегать.

— Я сказал, смотри, — голос Наварро снова жёсткий, и он сам поворачивает голову девушки к стеклу. Отражение уровень стыда только повышает, ведь на нём, несмотря на размытость, всё равно хорошо видны растрёпанные волосы Фелисии, покрасневшие щёки, плавающий взгляд, будто она не в себе. — Я хочу, чтобы ты видела, как ты отдаёшься мне, — опаляет дыханием её щеку Наварро.

— Ты даже не борешься, потому что ты сама хочешь этого.

— Нет… — едва слышный протест срывается с губ Фелисии, но и в этом слове нет настоящего сопротивления. Ведь Наварро прав, Фелисии нравится то, как он берёт её, как заставляет полыхать не только её тело, но и её мозг, объявивший полную капитуляцию.

Фелисия, которая снова пытается что-то сказать, вместо слов слышит собственный судорожный стон. Её тело больше не подчиняется ей. Оно реагирует только на Наварро, выгибается навстречу и жадно принимает то, что он ей даёт.

— Ты не представляешь, как красиво ты сейчас выглядишь, — голос Наварро теперь ласковый, но в нём всё ещё звучит твёрдость. Его рука скользит к горлу девушки, он чуть сжимает пальцы, но без боли, словно чтобы дать Фелисии почувствовать его власть. Это был последний штрих этой ночи, потому что Фелисия содрогается, её тело вытягивается в струнку и следом сразу обмякает. Туман перед глазами после ошеломительного оргазма быстро выбивается продолжающим её трахать Наварро, и Фелисия уже твёрдо знает, что никому другому она бы не позволила сделать с собой нечто подобное. Её пронизывает иглами удовольствия, когда она чувствует, как член внутри неё пульсирует, а движения вжавшего её в кровать мужчины замедляются. Она продолжает двигать тазом до самого конца, и, только обняв прижавшего её к кровати мужчину, наконец-то расслабляется. Гильермо, в отличие от неё, расслабления не чувствует. Желание, которое он сдерживал весь этот вечер, не угасает. Оно разрывает его изнутри, как зверь, который увидел добычу, но его удержали на цепи.

— Тебе нужно в ванную, — отпустив её, присаживается на кровати Наварро. — Идём, я помогу тебе помыться.

— Ладно, — нехотя говорит Фелисия, которая думала, что они ещё немного полежат в объятиях друг друга, как в романтических фильмах, но, как всегда, столкнулась с холодной рассудительностью Наварро. Она поднимается на ноги, морщится от неприятной прохлады, липнущей к взмокшей коже, и думает, что всё же Наварро прав.

— Я сама справлюсь, — смущённо пытается закрыть перед ним дверь Фелисия, но Наварро, усмехнувшись, легонько толкает её в сторону душа и, включив воду, разворачивает спиной к себе. Как хорошо, что он не видит полыхающее огнём лицо девушки, которая, прикусив губу, стойко терпит, пока мужчина пальцами и водой очищает Фелисию от её же смазки.

Спустя минут пятнадцать, Фелисия, обессиленная, засыпает, прижавшись к его боку, а Наварро наблюдает за ней. На лице девушки отражается полное спокойствие, губы так и замерли в лёгкой улыбке удовлетворения, которое она чувствует рядом с ним. Только Наварро ничего этого не чувствует.

Он чувствует пустоту.

Наварро зачёсывает пальцами назад свои волосы и, выдохнув, прикрывает веки. Картины совсем недавнего прошлого хаотично вспыхивают перед ним — каждый момент, когда он сдерживал себя, когда специально ослаблял хватку, замедлял движения, отказывался от того, чтобы дать волю своему настоящему желанию.

Он привык к другой страсти, к тому, чтобы полностью поглощать, не оставлять ничего, чтобы каждый стон был почти криком, чтобы тело под ним содрогалось не только от удовольствия, но и от боли, вплетённой в экстаз.

С Фелисией он не смог себе этого позволить. Не сейчас. Каждый раз, когда его пальцы чуть сильнее сжимались, когда его движения становились резкими, он заставлял себя замедлиться. Фелисия слишком хрупкая, слишком нежная. Он боится разрушить это, даже если сама Фелисия умоляет её не щадить.

— Быть так близко к тому, что тебе нужно, и в то же время не иметь возможности взять это. Ничего, моя девочка, я подведу тебя к обрыву, а спрыгнешь ты сама, — напряжение снова нарастает в его теле, а губы дёргаются в горькой усмешке.

Наварро осторожно, чтобы не побеспокоить спящую девушку, выбирается из постели и, подойдя к окну, всматривается в темноту. Вопреки физической и эмоциональной неудовлетворённости, заполняющей его, в глубине души он рад, что эта ночь случилась. Теперь Фелисия его без остатка, и это стоило ожидания. Он возвращается к кровати и, устроившись рядом, снова обнимает её, будто этим жестом пытается успокоить своего внутреннего зверя.

***

Наварро покидает спальню с рассветом, оставив сладко спящую девушку в одиночестве. Он проводит полтора часа в кабинете, выслушивая своих людей, а сразу после встречи вызывает к себе Кристофера.

— Когда она проснётся, лично отвезёшь её в город, — отпив из чашки кофе, объявляет Наварро.

— Ты же закончил встречу, я думал, ты сам…

— Я хочу отдохнуть, — отрезает мужчина. — Доставь её домой в целости и сохранности.

— Утомила? — выгибает брови Кристофер.

— Нет, она пока неопытная, и мне долго ещё учить её доставлять мне удовольствие, — поднимается с места Наварро. — Поэтому вызови моих фавориток, до работы хочу расслабиться.

— Как скажешь, — кивает Крис и выходит из кабинета.

***

После удара по объектам картеля и ранения одного из приближённых верхушки, DEA повышает уровень опасности для полиции Колумбии, ожидая неминуемого ответа со стороны «Доминион». В частности, на улицах усиливаются патрули спецназа, высокопоставленным офицерам и следователям DEA назначаются бронированные автомобили, а также открываются временные блокпосты на дорогах, по которым оперирует картель.

Бриджит долго корить себя за то, что она не была в казино, не стала. Как бы там ни было, главное, что её наводка оказалась правильной, и полиции удалось прикрыть ещё две точки «Доминион». Руи продолжает повторять, что видел Лино, но, так как камер на улице не было, проверить его теорию не получается. Джи знает, что Карла уже выписали, и часть её хочет навестить мужчину, приободрить его, учитывая, какую психологическую травму он получил, но вторая часть ей этого не позволяет. Джи сама так и не оправилась от событий той ночи, все её силы уходят на то, что она притворяется, что в порядке, найти их ещё и на него у неё не получается.

Мама не оставляет девушку, донимает её звонками и требованиями приехать домой, но она отмахивается. Семье она объяснила их разрыв с Карлом как обоюдное решение из-за погасших чувств, не захотела, чтобы мама винила парня, к которому так тепло относится. И это главная причина, почему девушка отказывается пока ехать домой, ведь лгать по телефону куда легче, чем делать это, смотря в глаза. Руи всё-таки уломал её, и сегодня вечером Джи наконец-то планирует встретиться с ним и как в старые добрые времена посидеть в баре. Сейчас кажется, что всё это было очень давно. Словно вся её жизнь до случая в мотеле осталась где-то далеко под туманной завесой, словно она вообще была не её. В дверь стучат, и Бриджит, решив, что это Руи, натягивает на себя кожанку и идёт к ней. Только она открывает дверь, как сразу же падает на колени из-за разряда электрошокера. Когда Бриджит приходит в себя, она сидит на полу в своей гостиной, пристёгнутая одной рукой к ножке стола, на котором устроился коренастый мужчина в маске. Второй — тоже в маске — разгуливает по квартире, и в руке у него пистолет.

— Лишь бы Санчес опоздал, — первое, о чём думает Джи, ведь она точно сегодня умрёт, а друг может попасть под раздачу.

Металлический привкус во рту уже говорит о разбитой губе, и Джи надеется, что всё закончится быстро. Возможности бороться ей всё равно не оставили. Надо было всё-таки превозмочь себя и съездить домой, в последний раз увидеть маму, обнять вечно пахнущую выпечкой женщину, а там и умирать было бы не страшно.

— Вы вынудили нас убрать наших же парней, — мужчина нагибается прямо к лицу, а потом, вцепившись рукой в её волосы, резким движением оттягивает голову назад. От него пахнет дешёвым табаком и яростью — яркий представитель палачей «Доминион». Он насильно заставляет девушку смотреть прямо в свои злые, потемневшие глаза, а Джи только татуировку египетского глаза на его кисти изучает. — Мы остались без крысы.

— Антония не была крысой, — голос Бриджит низкий, сорванный, но в нём нет ни капли покорности. Вопреки страху, хищно дышащему ей в затылок, она не даст этим ублюдкам её унизить. Глухой, тяжёлый удар в солнечное сплетение выбивает весь воздух из лёгких, Джи заходится в кашле, но голову теперь сама держит прямо. Это явно не нравится её мучителю, потому что второй удар приходится на скулу, Джи жмурится из-за вспышки боли, звенящей в черепе, и чувствует, как медленно стекает вниз по подбородку её горячая кровь. Её снова бьют, не дают глотнуть кислорода, и всё тело девушки превращается в карту боли.

— Ты защищаешь суку, которая трахалась с твоим мужиком? — громко смеётся её мучитель. — Он тебя за бабу не считал, прыгал из постели в постель, и, поверь, их застали в самый разгар.

— Заткнись! — плюётся в него кровью Бриджит и дёргается, делая больно только себе.

— Это ты заткнись и слушай, — бьёт её коленом в лицо мужчина, заставив девушку чуть ли не захлебнуться хлынувшей из носа кровью. — У тебя только один выход, тварь, — чешет подбородок через раздражающую кожу маску, а Джи снова взглядом за татуировку глаза на его кисти цепляется. — Ты будешь нашей сучкой в DEA. Не торопись с ответом, — снова пинает её теперь уже в бок, Бриджит, согнувшись, глухо стонет.

— Если погорячишься и ответишь сейчас, я тебя обезглавлю, — примеряет к руке кухонный нож мужчина. — Если откажешь после — всё равно обезглавлю.

— Пошёл ты, — еле двигает губами офицер и, получив ещё один удар, чувствует, как темнота перед глазами густеет.

Уткнувшуюся носом в лужу собственной крови на полу Хименес находит через десять минут ворвавшийся в квартиру Санчес и сразу же вызывает скорую.

***

Венсан сидит во главе длинного стола в своей вилле и неторопливо разрезает слабо прожаренный стейк.

— Блаженство, — прикрывает веки мужчина, тщательно пережёвывая мясо. Помимо него за столом сидят ещё двое, точнее, лежат лицом в своих тарелках, а солдаты «Доминион» разгуливают вокруг.

На Венсане только чёрная майка, открывающая вид на его широкие плечи, рельефные мышцы и, главное, массивную татуировку на груди. Татуировка мужчины представляет собой трещины, которые расползаются от центра груди. Будто бы кто-то пытался разбить его броню, но она не раскрошилась, а лишь треснула, обнажив под собой огонь. Рисунок выполнен мастерски, и языки пламени словно дышат, создавая иллюзию настоящего огня. Он подносит к губам бокал вина, делает глоток и, откинувшись назад, смотрит на вошедшего в гостиную брата.

— Судя по крови в тарелке, этот решил есть сырое мясо, — кивает на одного из мужчин с головой в тарелке Кастильо и берёт гроздь винограда из блюда. — Теперь наши враги в штаны наложат.

— Нет, теперь наши партнёры будут понимать, что потеря денег меня пугает не настолько, чтобы я не выстрелил им в лицо, — усмехается Лино. — Джасем, уберите мусор, — обращается к одному из солдат поднявшийся с места Венсан и закуривает. Подошедшие к столу мужчины снимают трупы со стульев, а Лино, выдыхая дым, смотрит на кисть Джасема, на которой набит египетский глаз.

Глава 8. Gris

Солнечный свет, пробивающийся через потолок из стекла, отбрасывает на воду блики и напоминает о том, что день вступил в свои права. Гильермо так и сидит в кресле у бассейна, смотрит на неподвижную перед ним воду, которая отражает мраморные колонны и массивные окна, и всё глубже тонет в своих мыслях. Его не беспокоит, что на белоснежном диване справа ничком лежит голая девушка, которая утомлена настолько, что так и заснула со связанными за спиной руками. Её золотистые волосы разбросаны по подушке, дыхание медленное, а кожа всё ещё горит от следов укусов и рук, которые держали слишком жёстко. На плечах и вдоль спины девушки виднеются красные следы, на бёдрах заметны синяки от пальцев.

Кристофер сделал всё правильно, прислал лучшую из обученных самим же Наварро, но попытка заглушить жажду по другой — провалилась. Наварро смотрит на девушку, но видит не её. Он и имени её толком не помнит, зато лелеет в себе имя той, кто всё ещё наверху в его спальне. В месте, куда доступ всем остальным закрыт. Наварро выдыхает, медленно подносит бокал к губам, но виски не приносит облегчения. Как и ночь, как и тело под ним час назад.

Фелисия сейчас не с ним, но она в каждой щели сознания, смешивается с воздухом, который мужчина вдыхает, напоминает о себе игрой лучей на воде. Чёртова девчонка такая же яркая, как солнце, и не менее губительная, стоит приблизиться больше, чем надо. А Наварро приблизился, он, как бык на корриде, всё играл с красной тряпкой, а этой ночью он её коснулся и, кажется, уже чует остриё шпаги на своей шее. С Фелисией всё сложно, и, как бы Наварро изначально ни влекло именно их различие, порой он задумывается о том, сможет ли он подстроить её под себя, при этом не сломав. Фелисия смотрит с вызовом, не склоняет голову, даже когда стоило бы, раздражает своей глупостью и упёртостью, но не отталкивает. Это удивительно для привыкшего не церемониться ни с кем Гильермо Наварро. Что бы ни случилось, как бы её действия или слова ни злили мужчину, он и мысли не допускает, что откажется от неё. Фелисия — идея фикс, одержимость, всё самое нездоровое, что может быть собрано в человеке. Она та, чья кожа слишком горячая, губы слишком дерзкие, голос — слишком нужный. Фелисия вонзилась в него как нож, и, вместо того, чтобы достать его и зашить рану, Гильермо сам глубже проталкивает его в себя, ещё и наслаждается этим. Вот и сейчас, он думал, что сможет стереть её прикосновение другим телом, что утолит жажду, разбуженную Фелисией, грубостью, и всё равно тянется к ней. Наварро поднимается с места, покидает помещение и, пройдя в свой кабинет, садится в кресло и берёт со стола пульт.

Спустя пару минут манипуляций с пультом на плазме слева появляется спальня Наварро, и он смотрит на собственную спину, блестящую от капелек пота. Это ему неинтересно, он снова щёлкает пультом, выбирает другую камеру и, приблизив изображение, любуется распластавшимся на его постели ангелом.

Стоит её увидеть, как в Наварро просыпается каждая клетка, каждый сантиметр кожи горит, а нутро тянется туда, к ней — снова прикоснуться, снова зажать в своих руках, заставить задохнуться и сгореть от страсти самому. Фелисия тихо стонет, раскрывает и закрывает губы, вонзившись пальцами в его плечи. Наварро подаётся вперёд, каждую морщинку на её лбу запоминает, вспоминает сладость её губ. Хочется вернуться в спальню, схватить её за запястья, притянуть ближе, вдохнуть её запах, проверить, как сильно будет дрожать её голос, когда Наварро снова будет глубоко в ней.

Греховно прекрасная и его. Всегда только его. Плевать, что будет дальше, как обернётся его одержимость, именно в эту секунду Наварро окончательно понимает, что он от неё не излечится. Он этого и не хочет. Каждый человек находит свой наркотик, Наварро тоже нашёл свой, и, если потреблять его в меру, передозировки можно будет избежать. Он выключает экран и, приказав подогнать автомобиль, идёт готовиться к встрече с прокурором.

***

Рамон Дельгадо, главный прокурор Картахены, сидит за массивным деревянным столом с бокалом виски и с помощью алкоголя пытается унять свою злость на проигрыш. За всё время, что он знает Гильермо Наварро, он выигрывал его в игре в гольф только два раза, и то, мужчине кажется, что ему это просто позволили. В любом случае, Наварро никогда не приглашает сыграть в партию ради самой игры, и Рамон знает, о чём именно сегодня пойдёт речь.

Наварро и тут отличился, ведь прямо в сердце финансовой империи, там, где другие планируют будущее компаний, он построил гольф-клуб. Не для развлечений, а для власти. Наварро не подписывает здесь контракты, но именно здесь принимает решения по ним до того, как чернила коснутся бумаги. Гладкий газон под стеклянным потолком и глухие удары по мячу — идеальный антураж для разговоров, от которых зависят судьбы.

— Рамон, я хорошо помню день, когда мы впервые встретились, и моя интуиция тогда отлично сработала, — убрав клюшку, идёт к прокурору Гильермо, и сам наполняет их стаканы. — Ты был молод, амбициозен, и я подумал, что ты именно тот человек, который сможет поднять Картахену на новый уровень.

— Ты всегда видел потенциал в людях, Гильермо, но я не думаю, что мы здесь, чтобы вспоминать прошлое, — делает глоток виски мужчина.

— Нет, конечно, — наклоняется вперёд сидящий за столом Наварро. — Но прошлое — это основа настоящего. Без него трудно понять, как двигаться вперёд. Ты ведь не забыл, сколько усилий я приложил, чтобы ты оказался там, где сейчас?

— Я благодарен за твою поддержку, но моя должность требует от меня следовать закону, а не чьим-то пожеланиям, — нервно говорит Дельгадо.

— Закон — это гибкий инструмент, Рамон. И ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой. Если бы ты не умел его адаптировать под наши нужды, ты бы не смог оставаться в своём кресле столько лет, — холодно отвечает Наварро.

— Переходи к делу, — ёрзает в кресле прокурор. — Мы ведь здесь из-за Гутьерреса?

— Верно, но не только. Он всё ещё под следствием, несмотря на все доказательства его невиновности. Почему дело до сих пор не закрыто?

— Он обвиняется в отмывании денег. Улики говорят сами за себя. Закон не позволит…

— Закон — это ты, — жёстко перебивает его Наварро. — Люди, как Гутьеррес — фундамент нашей экономики. Он не вор, он предприниматель. И если каждый такой человек будет проходить через ваши кабинеты, кто будет строить Картахену? Ты?

— Я попытаюсь удовлетворить твою просьбу, но, повторяю, дело серьёзное, а наличие неопровержимых доказательств связывает мне руки, — прокашливается Дельгадо.

— Я не прошу, Рамон, — опасно сверкают глаза Наварро. — Я даю тебе возможность показать, что мы всё ещё понимаем друг друга. Реши, что для тебя важнее: принципы или твоё будущее. И ты знаешь лучше всех, что, если ты выберешь второе, я не забуду позаботиться о тебе. Лили ведь хочет поступить в академию Рафаэля Надаля? А Алехандро всё ещё мечтает об игре в высшей лиге? Не думай о себе, Рамон, думай о своих детях. Тем более уже на днях будут результаты выборов.

— Я изучу его дело ещё раз, — после долгой паузы отвечает прокурор.

— Отлично, а теперь о тюрьме, — кивает Наварро. — Я делаю подарок этому городу, из собственного кармана выделяю деньги на строительство места, которое будет сдерживать криминал, и слышу разговоры о том, что мой проект хотят заморозить, и о теневой стороне моего бизнеса. Я строю тюрьму не для картелей, а против них. Нет никаких доказательств того, что я связан с криминалом, мне бояться нечего, но я не позволю выставлять меня в таком свете в преддверии выборов. Реши это, Рамон, подключи все свои связи и не забывай, что в этом городе успех — это не только то, что ты делаешь. Это ещё и то, кого ты поддерживаешь, — хлопает его по плечу мужчина и тянется за клюшкой.

***

— Хватит хмуриться, морщины будут, — косится на сидящую рядом Фелисию Кристофер и опускает стекло, чтобы выбросить окурок. На самом деле, он может понять чувства девушки, которая, в отличие от его шефа, явно натура романтичная и вряд ли хотела бы после ночи с любимым человеком первым увидеть приехавшего за ней Кристофера.

— Я даже кофе не выпила, — раздражённо говорит девушка и проверяет телефон.

— Он приказал накрыть тебе завтрак у бассейна, ты сама отказалась.

— Ага, приказал, а сам свалил ни свет ни заря, — еле сдерживается, чтобы не материться, Фелисия. У неё в голове не укладывается, как можно было вот так оставить её одну в особняке без объяснений, извинений, даже грёбаного смс, и думать, что она легко это проглотит.

— Ты умилительно глупая, — усмехается Кристофер, которому хочется успокоить девушку, но в то же время этим он только запаивает сети, в которые та уже попалась. Кристофер никогда не оспаривает решения Наварро, но в Фелисии, несмотря на всю её напускную стервозность, есть свет, гасить который ему бы не хотелось.

— Он взрослый мужчина, далёкий от романтики, но это не значит, что его нельзя изменить, — осторожно говорит Кристофер.

— Ты будешь учить меня отношениям, когда сам спишь со своей пушкой? — выгибает бровь Фелисия.

— Как некрасиво, — качает головой Кристофер.

— Отвези меня к нему, — внезапно выпаливает Фелисия спустя две минуты тишины. — Где он? В Falcon? Езжай туда. Клянусь, я не успокоюсь, пока всё ему не выскажу! — сжимает кулаки.

— Не сходи с ума, — мрачнеет Кристофер. — Ты уже достаточно его знаешь и должна понимать, что истерики и скандалы с ним ничем хорошим не закончатся. Даже его шлюхи через пять минут общения с ним понимают, с кем имеют дело, а ты на ошибках не учишься.

— Ты назвал меня шлюхой? — ищет повод сорваться Фелисия.

— Нет, не переиначивай мои слова, — крутит руль мужчина. — Я о том, что не нужно закатывать истерику с Наварро, ты никогда не победишь словесный бой с ним, поверь, лучшие политики мира не справляются, — смеётся.

— То есть, лучше мне глотать свою обиду, терпеть то, что мне не нравится? — кривит рот Фелисия. — Извини, конечно, но я не буду принимать совет от его прислуги, которая на всё ждёт от него разрешения. Мне плевать, что ему нравится или нет, я обижена и я зла, и он будет об этом знать. Или ты везёшь меня в холдинг, или останови, и я вызову такси.

— Как хочешь, дальше холла всё равно не пройдёшь, — сворачивает направо Кристофер.

— Позволь мне самой в этом убедиться, — скрещивает руки на груди Фелисия.