Бородатый регламент

Глава 1

Аня

Сунув руку в ящик стола, нащупываю там запасную канцелярскую скрепку. Моя собственная, которой был заколот пучок, исчезла примерно полчаса назад – кажется, я отдала ее курьеру, чтобы он починил свой сломанный бейдж. Или нет. В общем, где-то там.

Пучок держится на честном слове и остатках моей профессиональной репутации. И, честно говоря, оба этих ресурса сейчас выглядят примерно одинаково: шатко, но с характером. Сегодня на мне любимые джинсы с выцветшими коленями и мягкая серая кофта с длинными рукавами, которые я по привычке закатываю. Это идеальный образ для человека, собирающегося спасать мир от бюрократического идиотизма, не вставая из-за стола.

Я вообще здесь не так давно. Полгода максимум. Иногда мне до сих пор кажется, что я просто зашла «посмотреть» и почему-то осталась. До этого была другая компания. Поменьше, поспокойнее и, если честно, гораздо менее живая. Я там почти не спорила. Почти не бесилась. Почти не была собой. А сюда меня затащил Коля – лучший друг и бывший одногруппник, который внезапно оказался в этом корпоративном муравейнике и решил, что мне здесь «понравится». Спойлер: он не уточнил, что «понравится» – это в его понимании «будешь воевать с регламентами и получать удовольствие». Но, в общем… он не совсем ошибся.

– Воронцова, вы меня слышите?

Голос звучит так, будто его обладатель только что проглотил наждачку и теперь пытается говорить сквозь нее.

Поджав губы, поднимаю голову.

Руслан Ульянов стоит в трех метрах от моего стола, и его костюм, темно-синий, безупречный, с иголочки, кажется издевательством над моими джинсами. Черные волосы уложены, борода подстрижена так ровно, что можно линейкой проверять. Карие глаза смотрят на меня так, будто я – ошибка в системе, которую он сейчас выследит и исправит. А ведь он правда может это сделать.

– Слышу, – киваю, откидываясь на спинку стула. – Вы спрашивали, почему я не сдала отчет по форме 7-Б. А я вам отвечаю: форма 7-Б устарела морально. Это как требовать от человека использовать факс в эпоху мессенджеров.

– Отчет, – повторяет он. Чеканно. Как приказ.

– Я переделала его в визуальную схему. Так понятнее. Хотите, покажу?

Руслан Дмитриевич молчит. Смотрит на мои джинсы, потом на мои каштановые волосы, которые уже начинают выбиваться из пучка и лезть в глаза, потом на стол, где у меня вперемешку лежат стикеры с заметками, половинка бутерброда в прозрачном контейнере и распечатка нового договора, которую я всю исчиркала красным маркером.

Я буквально чувствую, как он сканирует пространство вокруг меня: оценивает, систематизирует, мысленно расставляет все по полочкам. И, кажется, приходит к выводу, что проще снести здание, чем навести тут порядок.

Я вижу этот взгляд. Я знаю этот взгляд. Он думает: «Она чокнутая». И знаете что? Пусть думает.

– Визуальную схему, – выдыхает он наконец.

Его голос становится тише и от этого страшнее. Как будто он не повышает громкость, а наоборот – сжимает пространство вокруг, делая его плотнее.

– Воронцова, у нас корпоративный стандарт. Отчет по форме 7-Б. Утвержден приказом № 453 от…

– Прошлого года, – перебиваю я. – А в этом году сменилось три поставщика, два регламента и один генеральный директор. Но форма осталась. Удобно, да? Как старые тапки.

Кто-то в опенспейсе давится смехом. Я почти физически ощущаю, как по комнате проходит волна напряжения. Руслан Дмитриевич медленно поворачивает голову в ту сторону, и смех мгновенно гаснет.

Страх – великая сила. Но не моя.

– Через час, – цедит он сквозь зубы, глядя мне прямо в глаза, – я жду на своем столе отчет по форме 7-Б. В печатном виде. С подписью. Если его не будет, мы с вами продолжим разговор в другом формате.

– В каком же? – кривлю губы.

– С участием отдела кадров.

Развернувшись, он уходит в сторону своего кабинета. Идеальная осанка, идеальный шаг, идеальный костюм, идеальная борода. Даже звук его шагов какой-то… идеальный. Ровный. Как метроном. Мне почему-то хочется кинуть ему вслед степлером.

Но я не кидаю. Я взрослый человек. Почти.

Достаю из ящика новую скрепку, подхожу к зеркалу в холле и закалываю пучок заново. Задерживаюсь, пристально глядя на свое отражение. Проверяю: я все еще я? Да. Отлично. Значит, можно продолжать – все равно сделаю по-своему.

– Воронцова, – шепчет отражение. – Не зли начальника. Тебе же хуже будет.

– Да пошел он со своим регламентом, – дергаю подбородком вверх.

Возвращаюсь к своему столу, открываю ноутбук и начинаю делать этот дурацкий отчет по форме 7-Б. Потому, что я, в отличие от некоторых, умею работать в системе.

Пальцы быстро бегают по клавиатуре, мысли выстраиваются в аккуратные строки, цифры складываются в понятную картину – и я ловлю странное чувство удовлетворения. Я могу. Я умею. Просто не люблю, когда мне диктуют, как именно.

Но параллельно готовлю презентацию с визуальной схемой, которую покажу на следующем совещании. Пусть подавится своим «бородатым регламентом».

Ровно через пятьдесят восемь минут я стучу в дверь кабинета Руслана Дмитриевича.

– Войдите.

Захожу. Кладу на край стола аккуратную папку с отчетом. Он даже не поднимает голову – смотрит в монитор.

– Что-то еще? – спрашивает сухо.

– Ничего. Просто хотела сказать: я сделала это не потому, что вы приказали. А потому, что мне не жалко. Но в следующий раз, когда вы захотите получить от меня работу, попробуйте спросить «почему» вместо «где».

Теперь он поднимает голову. Карие глаза встречаются с моими. В них нет злости. Там что-то другое. Интерес? Раздражение? Или внимание? Настоящее. Такое, от которого вдруг становится чуть теплее под кожей.

– Вы всегда такая? – задает он вопрос.

– Какая? – выгибаю бровь.

– Которая делает по-своему, даже когда просят иначе.

Губы растягиваются в самой широкой улыбке, на которую я способна.

– Всегда. Привыкайте, Руслан Дмитриевич.

Выхожу, не дожидаясь ответа, и только в коридоре понимаю, что он смотрел мне вслед. Я это чувствовала. Спиной. И это чувство странное, непривычное. Словно за тобой не просто наблюдают, а запоминают.

Возвращаюсь к своему столу с выражением лица человека, который только что выиграл микроскопическую, но принципиальную войну.

Сев, оглядываю поле боя: стикеры, маркер, контейнер с бутербродом, ноутбук – все на месте. Даже я на месте. Уже достижение.

Тянусь за бутылкой воды, откручиваю крышку и, не делая ни глотка, аккуратно поливаю фикус, который стоит у меня в левом углу стола.

– Держись, Федор, – обращаюсь к нему. – В этом офисе нам с тобой жить.

Фикус молчит. Он вообще молодец: ни разу не перебил. Иногда мне кажется, что он самый адекватный участник команды.

Поставив бутылку обратно, оглядываюсь, никто не смотрит. Ну или делает вид, что не смотрит. В нашем опенспейсе у людей отлично развит инстинкт «я ничего не видел, я просто работаю».

Наклонившись, выдвигаю самый нижний и самый глубокий ящик стола и осторожно заглядываю внутрь.

– Ну что, жив? – шепчу.

В ответ из темноты на меня смотрят два желтых глаза.

Кот моргает. Черный. Абсолютно. Как корпоративная политика – без намека на компромисс.

Его взгляд – смесь укора и полного превосходства. Как будто это не я его сюда притащила, а он меня допустил в свое рабочее пространство.

– Отлично, – показываю большой поднятый палец. – План «не спалиться» продолжаем соблюдать.

Он тихо мяукает. Оскорбленно. Потому что, по его мнению, не спалилась тут только я, а он – жертва обстоятельств.

– Третий раз уже, между прочим, – напоминаю я ему. – Должен привыкнуть.

Кот не согласен. Он вообще не подписывался на карьеру офисного сотрудника. Если честно, я тоже.

Первый раз я притащила его сюда, потому что ветеринар сказал, что Коту нужен «новый опыт и социализация». Я не уточнила, какой именно опыт имелся в виду, но Кот, кажется, решил, что корпоративная среда – это идеальный стресс-тест для психики. Спойлер: не идеальный. Для всех.

Второй раз – потому что он, по всей видимости, считает себя моим руководителем и решил, что обязан контролировать рабочий процесс. С утра он просто сел в сумку и отказался выходить, пока я не пообещала «вести себя адекватно на совещаниях». Я пообещала. Но мы оба знали, что это ложь.

Сегодня… потому что он «запомнил маршрут». Видимо, решил, что это его новая работа. Или что я – его новая работа. Тут еще надо разобраться, кто из нас чей сотрудник.

– Сиди тихо, – шепчу. – Если Ульянов тебя увидит, он либо уволит меня, либо оформит тебя по трудовой книжке. А это, знаешь ли, ответственность.

Кот зевает. Широко. С демонстративным равнодушием к моей судьбе.

И тут я понимаю, что, если его оформят, он быстро станет начальником. И, возможно, даже Руслана Дмитриевича построит. Интересно было бы на это посмотреть.

Осторожно задвигаю ящик обратно, и в этот момент рядом с моим столом кто-то останавливается. Подняв голову, вижу Колю. Он смотрит на меня так, как будто только что стал свидетелем редкого природного явления.

– Ты… сейчас с ящиком разговаривала?

Я моргаю. Один раз. Второй. В голове за долю секунды прокручиваются варианты: отрицать, пошутить, сбежать, симулировать амнезию. С Колей, правда, это почти бесполезно, потому что он все равно докопается. Но я упрямо выбираю классику.

– Нет, – произношу максимально уверенно. – Это фикус.

Он переводит взгляд на фикус. Потом обратно на меня. Потом снова на фикус, как будто тот сейчас обязан подтвердить или опровергнуть мою версию.

– А-а-а…

– Он же у меня сложный, – добавляю, не моргнув. – Мы работаем над этим.

Коля медленно приподнимает брови, а затем очень медленно кивает.

– Ага. Понял. То есть стадия отрицания уже пройдена.

– Иди работай, – фыркаю.

– Я работаю, – невозмутимо отвечает он. – Наблюдаю за деградацией кадрового состава.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

Пауза.

– Иди отсюда, – повторяю.

– Уже иду, – поднимает он руки вверх, но, отходя, все равно бросает: – Если фикус начнет отвечать, зови. Мне интересно, кто из вас победит.

Цокнув языком, закатываю глаза. И только когда он уходит, позволяю себе выдохнуть.

Секунда тишины. Потом из ящика доносится тихое, но крайне выразительное:

– Мяу.

Откинувшись на спинку, потираю глаза.

Усталость накатывает мягко, как волна. Но вместе с ней приходит странное чувство: вокруг все чуть хаотично, чуть нелепо, но в этом беспорядке есть что-то родное, свое.

– Федор, – обращаюсь к фикусу, оперев голову о раскрытую ладонь, – если меня уволят, мы с тобой переезжаем. К Коту. Он, похоже, уже все решил.

Глава 2

Руслан

Смотрю в монитор, но не вижу ни одной цифры. Строки расплываются, превращаются в серую кашу, и я ловлю себя на том, что уже несколько минут просто механически прокручиваю страницу вниз, не воспринимая ни одного значения. Перед глазами – она. Джинсы с выцветшими коленками, серая кофта, причудливый пучок на затылке, из которого торчат волосы во все стороны. И глаза. Карие, наглые, живые. Слишком уж живые для этого места.

– Она чокнутая, – повторяю сам себе.

В четвертый раз за сегодня.

И каждый раз это звучит чуть менее убедительно, чем предыдущий.

В первый раз я подумал об этом, когда увидел, как она стоит на столе с указкой и объясняет договор… стажерам юридического отдела. Трое человек застыли перед ней с распечатками и выражением легкой обреченности, а она тыкала указкой в фикус и говорила:

– Вот это – заказчик. Он живой, капризный и требует воды. Если вы его не поливаете – он умирает. Так же и с обязательствами. Не выполняете – все, до свидания, штрафы.

Стажеры кивали. Один даже что-то записывал. С таким видом, будто это – лучшее объяснение, которое он слышал за всю практику. Фикус, к слову, выглядел более уверенным в себе, чем вся юридическая практика компании.

Я тогда стоял в дверях и не вмешивался. Не потому, что не мог. А потому что… хотел понять, чем это закончится. И это уже было ошибкой.

Во второй раз – когда нашел у нее в столе кота.

Мне нужна была копия договора с пометками. Аня была на обеде, но предупредила, что оставила бумаги у себя на столе. А ее стол… Он представляет собой стихийное бедствие локального масштаба.

Стикеры были везде. На столе, под столом, на мониторе, на кружке, на другой кружке. Они создавали ощущение хаотичной карты мыслей, в которой есть логика, но она доступна только одному человеку – и этот человек сейчас отсутствует. На одном было написано: «ПОЗВОНИТЬ». Кому – не уточнялось. На другом: «НЕ ЗАБЫТЬ». Что именно – тоже тайна. Еще один стикер гласил: «не доверять цифре 8». Я даже не стал пытаться понять. И, что хуже всего, поймал себя на мысли, что мне действительно стало интересно почему именно восемь.

Между бумагами лежали распечатки договоров, истерзанные красным маркером так, будто по ним прошелся человек с личной неприязнью к юридическому языку. На полях – стрелочки, восклицательные знаки, комментарии вроде: «серьезно?» и «они вообще читали это?». Сам маркер лежал рядом. Без колпачка. Как открытая угроза всему, что написано не по-человечески.

На краю стола лежал блокнот. Открытый. На странице – схема, похожа на организационную структуру проекта… если бы ее рисовал человек, которому внезапно стало скучно. Кто-то был подписан как «этот странный тип», кто-то – «подозрительно нормальный», а один кружок был просто обведен трижды и подписан: «??».

И в самом центре всего этого – фикус. Как единственный взрослый в комнате.

Я посмотрел на стол. Стол посмотрел на меня.

И впервые за долгое время я почувствовал… растерянность. Не раздражение. Не злость. А именно растерянность, как будто попал в чужую систему координат, где мои правила не работают.

Впервые в жизни я не был уверен, что хочу найти то, что ищу.

И не нашел.

Нужного документа на столе не оказалось. Тогда открыл первый ящик – канцелярия вперемешку с чем-то, что, возможно, было печеньем неделю назад. Запах был соответствующий – сладковато-пыльный, с намеком на катастрофу.

Второй – еще хуже. Там лежало все, что не смогло найти себе место в этом мире: зарядка от неизвестного устройства, один ключ (явно не от офисных замков), скрепки, скрученные в форму, напоминающую арт-объект, и стикер с надписью: «это важно». Что именно – оставалось загадкой, потому что он был приклеен к пустому месту. Где-то в глубине ящика обнаружился маленький пакетик с надписью «на черный день». Внутри – расплавленная конфета. Судя по состоянию – черный день у нее уже был. И, возможно, не один.

Закрывал я ящик медленно и аккуратно, словно боялся, что что-то еще выпрыгнет. Или объяснит мне происходящее. Но ощущение, что я стал свидетелем чего-то личного, не покидало.

Третий – там уже была попытка навести порядок. Папки лежали ровно, аккуратно, даже по цветам. Я почти поверил, что нашел рациональное зерно.

Пока не открыл одну из них.

Внутри были документы… и лист бумаги с крупной надписью: «если ты это читаешь – верни на место». Я закрыл папку. Вернул на место. И впервые за день почувствовал, что действую правильно.

Тогда настало время самого глубокого ящика. Открыв его, встретился взглядом с черным котом.

Он лежал внутри, как будто это его законное место. Поднял на меня сонные желтые глаза, посмотрел с явным разочарованием и, не найдя во мне ничего достойного внимания, медленно закрыл их и снова улегся спать.

Я не сразу понял, что именно меня задело больше – сам факт наличия кота или то, что он проигнорировал меня.

Постояв и посмотрев на него секунд десять, закрыл ящик. Уставился в стену. Поморгал секунд пять. Открыл снова. Кот был там. И снова спал.

Закрыл.

И ушел.

И только в коридоре поймал себя на том, что не знаю, как это зафиксировать в голове: как нарушение, как абсурд или как что-то, что я почему-то не хочу разрушать.

Сегодня – третий раз, когда я подумал об этом.

Но вот что меня бесит: отчет по форме 7-Б идеальный. Открыв папку, проверяю каждую цифру. Все верно. Все четко. Она сделала это за час, хотя обычный сотрудник потратил бы около двух часов. И она сделала это назло. Чтобы показать: я могу, но не хочу.

Меня раздражают не хаос и не кот, а контроль, который она демонстративно не использует.

Откинувшись на спинку кресла, щипаю себя за переносицу. Мне тридцать пять лет, а я впервые в жизни не понимаю, как управлять сотрудником.

В кабинете тихо, только гудит кондиционер. За окном стандартный пейзаж бизнес-центра: стекло, бетон, чужие окна напротив.

Все ровно. Все стабильно. Все предсказуемо. И от этого вдруг невыносимо скучно.

В моей жизни все всегда было правильно. Костюмы с иголочки, отчеты по форме, карьерный рост без рывков. Я привык управлять. Контролировать. Знать, что будет через час, завтра, через месяц.

А тут – Анна Воронцова. Человек-хаос. Женщина, которая приходит в офис в джинсах, разговаривает с принтером и, кажется, искренне считает, что правила существуют, чтобы их нарушать.

И при этом… работает лучше большинства.

Я должен ее уволить. Это логично. Это правильно. Это безопасно.

Нахмурившись, нажимаю кнопку селектора:

– Елена Сергеевна, зайдите.

Секретарь заходит через минуту, подходит к столу и ждет.

– Подготовьте служебную записку на Воронцову А. С. Грубое нарушение корпоративного дресс-кода, систематическое игнорирование… игнорирование… игнорирование…

Не могу закончить.

Слова вдруг кажутся какими-то пустыми. Как будто я сам не верю в то, что говорю.

Потерев пальцами лоб, смотрю на папку с отчетом. Идеальный. За час. Как я ее и просил.

– Отставить, – буркаю.

– Простите? – переспрашивает Елена Сергеевна.

– Отставить служебную записку. Идите.

Секретарь выходит, и я остаюсь один. Открываю личное дело Ани Воронцовой. Читаю в тысячный раз: тридцать два года, образование высшее, профильное. Рекомендации с прошлых мест работы – исключительно положительные. Комментарий предыдущего руководителя: «Специфичный характер, но незаменимый специалист. Умеет видеть то, что не видят другие. Рекомендую к повышению».

Повышению.

Я усмехаюсь. Слабо. Почти незаметно. Потому что впервые думаю, что этот комментарий – не преувеличение.

Закрыв дело, тру переносицу.

В коридоре слышен смех. Ее смех. Аня смеется громко, заразительно, так, что хочется улыбнуться, даже если не понимаешь шутки.

Этот звук выбивается из общего фона офиса так же, как и она сама. И почему-то запоминается.

Но я не улыбаюсь.

Она чокнутая.

Только внутри что-то екает. Что-то, чему нет места в моей жизни. Я не буду с этим разбираться. Я просто сделаю вид, что ничего не происходит. Это сработает. Всегда срабатывало.

Наверное.

***

Вечером выключаю компьютер ровно в 19:00. Закрыв папку, поправляю пиджак. Беру телефон и тушу свет. Все как обычно. Все под контролем.

Я двигаюсь автоматически, по привычному маршруту, словно следую инструкции, которую сам же и написал. И вдруг ловлю себя на том, что сегодня этот алгоритм дает сбой.

Выхожу из кабинета и сталкиваюсь с Воронцовой у лифта. Она стоит, прислонившись к стене, и разговаривает. С пустотой.

– Нет, ты не поедешь завтра со мной на работу, – произносит она тихо, но выразительно. – У тебя был шанс остаться в приличном обществе.

Остановившись, просто смотрю на нее. Не вмешиваюсь. Секунду. Вторую. Пытаюсь понять, это шутка, привычка или диагноз.

– Воронцова, – зову ее.

Она вздрагивает и резко оборачивается.

– О. Руслан Дмитриевич. Добрый вечер.

– С кем вы разговариваете? – задаю вопрос, наклонив голову.

– Ни с кем, – как-то очень быстро отвечает она, округлив глаза.

В этот момент из ее сумки раздается тихое, но предательское:

– Мяу.

Я смотрю на сумку.

Потом на нее.

Потом снова на сумку.

В голове вдруг всплывает тот самый ящик. И желтые глаза.

– Это… – начинаю я.

– Это не то, что вы думаете, – перебивает она.

Сумка снова мяукает.

На секунду закрываю глаза и шумно выдыхаю. Потому что это именно то, что я думаю. И даже хуже – это начинает становиться нормой.

Когда открываю – Аня уже смотрит на меня с самым невинным выражением лица, на которое только способна.

– Воронцова, – говорю медленно, – у вас в сумке кот?

Тишина. Слышу, как она нервно сглатывает и отводит взгляд.

– Формально – да, – она прижимает к себе сумку и кривит губы.

Лифт открывается с тихим «дзынь». Мы стоим. Кот снова мяукает.

Зайдя в лифт, верчу головой.

– Воронцова.

– Да? – смотрит на меня Аня, почесывая нос.

– Завтра без кота.

Подняв взгляд к потолку, она задумывается секунды на три. Кивает, сама себе и чуть заметно улыбается.

– Я постараюсь, – говорит честно.

Но я понимаю, что это максимум, который от нее можно получить. И почему-то этого достаточно.

Двери закрываются. Воронцова остается в коридоре. Ущипнув себя за переносицу, я вдруг понимаю, что завтра в моем идеально выстроенном графике снова появится фактор, который не поддается ни логике, ни контролю. И, судя по всему, игнорировать его уже не получится.

А хуже всего то, что я уже не уверен, что хочу от него избавиться.

Глава 3

Аня

Две недели ада.

Руслан Ульянов ходит за мной как тень. Нет, даже хуже, как хорошо настроенная система видеонаблюдения с функцией распознавания лиц и морального осуждения. Иногда мне кажется, что, если я просто моргну не в том ритме, он это тоже зафиксирует и занесет в отдельную таблицу. С комментариями. И графиком.

Каждый мой отчет, каждое письмо, каждое движение под контролем. Он сидит в конце опенспейса в своем стеклянном аквариуме и смотрит. И самое раздражающее – я чувствую этот взгляд даже тогда, когда не вижу его. Как будто он не глазами смотрит, а каким-то внутренним сканером. Даже когда я в туалет ухожу, он краем глаза фиксирует тайминг.

Я эксперимент провела. Взяла телефон, поставила таймер и пошла. Вернулась через три минуты сорок секунд.

– Воронцова, – раздалось из-за спины, – у вас все в порядке?

Я тогда чуть не уронила кружку. Сердце реально дернулось, как будто меня поймали на чем-то незаконном. Хотя максимум, что я сделала – помыла руки и посмотрела на себя в зеркало с выражением «куда ты попала».

– Да, – говорю. – А что?

– Просто вы отсутствовали дольше обычного.

Руслан Дмитриевич сказал это спокойно. Просто констатировал факт.

Я посмотрела на него. Он посмотрел на меня.

В этот момент мне стало не по себе. Не потому, что он контролирует, а потому что он замечает. Слишком много и подозрительно точно.

И вот тогда я впервые подумала, что он не просто начальник. Он – Бородатый регламент. Идеально оформленный. Утвержденный. С подписью и печатью.

– Воронцова, почему в письме поставщику нет приветствия?

– Воронцова, отчет сдан на три минуты позже.

– Воронцова, ваша кофта не соответствует деловому стилю.

Две недели. Две недели он меня методично… не давил. Нет. Он меня выравнивал. Как криво повешенную картину, которая раздражает своим существованием.

А самое страшное – в какой-то момент я начала проверять себя. Перед тем как отправить письмо. Перед тем как встать. Перед тем как сказать что-то вслух. И это меня взбесило больше всего.

Вчера я не выдержала.

– Руслан Дмитриевич, – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Вы хотите уволить меня за джинсы? Увольняйте. Но я лучше буду делать свою работу хорошо, чем ходить в платье и делать ее плохо. Выбирайте.

Внутри все сжалось. Потому что это был тот самый момент – либо сейчас меня «ставят на место», либо…

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Я ждала лекцию. Про субординацию. Про корпоративный дух. Про то, что я – временное недоразумение.

Но он только ответил:

– Я выбираю результат.

И ушел. А я осталась стоять, как идиотка, с ощущением, что меня только что не победили. И даже не проиграли. Меня просто приняли. В расчет. И это было неожиданно.

С тех пор он перестал придираться к джинсам. Но не перестал смотреть.

Я ловлю взгляд Руслана Дмитриевича в переговорной, когда он думает, что я не вижу. В коридоре, когда мы расходимся в разные стороны. Он смотрит не как начальник, который ищет косяк.

Он смотрит…

Черт его знает, как.

Иногда – как будто оценивает. Иногда – как будто изучает. А иногда – как будто ему просто интересно. И вот это самое опасное. Вот тут начинается проблема. Потому что мне это начинает нравиться.