Бумажный грааль

В комнату вели десяток деревянных ступенек. Сильвия посветила на них фонариком, провела лучом по полу. В световом круге пробежала и исчезла за грудой старых коробок недовольная крыса. В комнатенке пахло сырым деревом и плесневеющей бумагой. Перегнувшись внутрь, Говард ощупал стену комнатенки в том месте, где со стороны лестницы находился выключатель. Там был еще один. Он нажал его, и под потолком мигнула и загорелась голая лампочка, свисавшая с потолка на шнуре в центре комнаты.

– Какая-то кладовка, – прошептал Говард, указывая на очевидное.

Тут были пыльные полки со старыми книгами и штабели деревянных ящиков и картонных коробок. Окон в комнатенке не было. Они услышали, как крыса скребется где-то возле мимеографа, стоявшего на знавшем лучшие времена столе, рядом лежали пустой пузырек химикатов для печати и стопка книг. Над столом были пришпилены десятки карт звездного неба, пожелтелые листы наползали друг на друга, некоторые провисли от старости.

На сосновом полу лежал толстый слой пыли, нарушенный лишь отпечатками крысиных лап, но к окруженной книжными стеллажами двери вел чистый, нахоженный след.

– Он здесь, наверное, свои статьи печатает, – сказала Сильвия, проходя мимо Говарда к столу, чтобы взять одну из разбросанных по нему книг. – Смотри, это про летающие тарелки. «Летающие тарелки атакуют». «На борту летающей тарелки». «Летающие тарелки десять лет спустя». «Тарелки декабря». «Летающая тарелка на раскаленной крыше».

– Дай посмотреть!

– А что, если я все выдумала? Эй смотри! А это книга самого мистера Джиммерса. «Ночь обитателей летающей тарелки».

– Ты и правда лгунья!

– Честно-пречестно. Вот. Сам погляди. Говард взял у нее книгу.

– Ты не говорила, что он написал книгу. Отличное название. Книга документальная или художественная?

– В некотором роде художественная. Это роман о том, что случилось с ним в сороковых годах. Он трудился над ней, похоже, целую вечность, но под конец опубликовал за свой счет. Она посвящена моей матери, хотя и вышла через много лет после того, как они расстались… Когда его окончательно выпустили из больницы, в пятьдесят восьмом, кажется.

– Правда? Дай посмотреть.

Он пролистнул первые несколько страниц, задержался посмотреть иллюстрацию на фронтисписе: сонный городок под ночным звездным небом, и три мигающие огоньками летающие тарелки приближаются из глубокого космоса. Оказывается, вышла она тиражом двести экземпляров в 1952 году в издательстве «Феникс-ресторан-пресс», Сан-Франциско, цена два доллара.

– С датой ты промахнулась.

– Ну, может быть, в пятьдесят седьмом. Нет, я точно помню. Я тогда была в классе миссис Уэбостэд в той школе в Лейквуде, куда мы вместе ходили. Значит, второй класс. Был мой день рождения, и мама принесла в школу пирог. Вот почему я запомнила. Так вот, когда мы вернулись из школы, мама нашла экземпляр его книги в почтовом ящике и стала мне рассказывать про человека по имени мистер Джиммерс, с которым она была знакома до того, как вышла за отца. Тогда она в первый раз хоть что-то о нем сказала. Книга до сих пор у нас дома. Когда я была маленькая, я все время ее рассматривала, потому что в ней были картинки.

– Прости… Какие еще картинки?

– Никаких. Я ничего про картинки не говорила. Ты просто не слушал. – Она повернулась к двери между книжных стеллажей. – Пошли.

Он поглядел на посвящение, которое гласило просто: «Эдите», а ниже стояло: «И Сильвии». Его мысли понеслись вскачь, никак за ними не угнаться.

– Почему… – начал он, но осекся и снова перелистнул на титульный лист, чтобы перепроверить дату публикации. Озадаченный, он потихоньку опустил книгу в карман куртки. Во внутренний карман.

– Только погляди на это, – сказала из соседней комнаты Сильвия.

Говард пошел на голос, спустился на полдюжины ступенек и оказался во второй комнате, чуть больше первой. Вдоль одной стены протянулся прочный, весь в царапинах верстак, над которым висели инструменты. На полу под ним стоял сварочный аппарат, лежали промышленная дрель, дробилка, горы медных и латунных трубок и стопы листов металла. Высокий ящик был плотно набит свернутыми в трубки чертежами.

На полу у противоположной стены, на свободном от хлама пространстве, примостился не то автомобиль, не то инопланетный корабль. Построен он был как будто на шасси и кузове старого «бьюика», крышу сорвали и снова приварили пониже, выгладив до обтекаемости, салон вырвали совсем, заменив одним кожаным креслом-лежанкой. Машина стояла на круглой пластине со множеством отверстий, проходя через которые в днище и боках устройства исчезали различные гнутые трубки.

Оно было старым и пыльным, сталь по большей части проржавела, хромовое покрытие облезло. Как будто почти законченный проект вдруг забросили, и он простоял так двадцать, а то и тридцать лет. Самым необычным был салон – буквально напичкан всевозможными оловянными игрушками, ярко разрисованными кричащими красками. Сотни наклеенных наобум игрушек походили на растерявшуюся армию. Круглоголовые пупсы верхом на трехколесных заводных велосипедах катили мимо сумасбродных птиц в шляпах-вертушках. Косоглазые слоны гнались за цеппелинами, в кабинах которых сидели мартышки. Тут были локомотивы и бипланы, а воздушные шары уносили ввысь целые оловянные семьи. Словно затерявшись среди гигантов, бок о бок с заводными игрушками маршировали крохотные оловянные солдатики, крались звери из зоопарка, кувыркались цирковые акробаты и прогуливались пары в свадебных нарядах. В центре этой толпы сидел большеглазый Шалтай-Болтай с короной на голове. Руки у него, по всей видимости, двигались, и в одной он держал жезл, будто дирижировал оркестром. В боку машины – это была огромная заводная машина – имелся прямоугольный заводной ключ.

– Он же клейщик! – воскликнул Говард. – Помнишь, что я тебе говорил?

– Ага. Но о таком я даже не догадывалась. Я знаю, что в первый раз он попал в больницу, когда на него накатило и он начал лихорадочно наклеивать все и вся, но даже не думала, что он еще продолжает.

– Довольно распространенное явление в этих местах, а?

– Спроси у папы. У него где-то есть собственная машина, над которой он трудится или трудился. Правда, я не знаю, где она. Он об этом молчит. Наверное, это как алкоголь. У одних зависимость легче, у других тяжелее. Одни клеят на людях, другие втайне.

– Дядюшка Рой – тайный клейщик.

– Думаю, это как-то связано с общением с Грэхмом.

– И вот с этим, наверное. – Говард помахал медным футляром.

– Отец называет это «комплексом Шалтай-Болтая», желание все время склеивать, собирать, восстанавливать.

– Если уж на то пошло, – сказал Говард, – это ты склеила разбитого Шалтай-Болтая тети Эдиты?

– Ага. Лучше пусть будет целым.

– А у тебя не запрятан где-нибудь оклеенный автомобиль, а? Покрытый рыбками-оригами или еще чем-то таким?

– Целый автопарк. Я их в Уиллисе держу. Езжу туда тайком с миссис Девентер. А что будет, если мы повернем заводную ручку?

– Может, звездолет улетит?

– Куда? Ты хоть понимаешь, что свое хитроумное устройство он построил в подвале? Если бы оно летало, ездило или вообще двигалось, он не смог бы его отсюда вытащить.

– Он не хочет, – сказал Говард. – Ему важен процесс склеивания. Не бойся, поверни ручку.

– Лучше ты.

– Помнишь, как ты звонила после своего сна? В китайскую прачечную? Как ты повесила трубку, не узнав, что означает сон? Вот тебе второй шанс. Сейчас ты все можешь наверстать, проиграть судьбу заново.

Над этим Сильвия на минуту задумалась, потом, пожав плечами, сделала большие глаза и дважды повернула ручку.

Механизм был тутой, и поворачивать ей пришлось обеими руками. Тут же послышалось звяканье десятков крохотных жестяных колокольчиков и жужжание крохотных пропеллеров. Существа на велосипедах яростно закрутили педали: передние колеса вращались, а задние остались недвижимы, приклеенные к кузову машины. Загудели и завращали колесами поезда, цирковые звери забили в барабаны и цимбалы, а Шалтай-Болтай замахал своей палочкой, управляя музыкой бурлящей массы игрушек. Раздалось гудение, похожее на то, с каким начинает вертеться вентилятор, и вся пластина вместе с машиной поднялась на три-четыре дюйма от пола. Из-под нее вырвался порыв ветра, на полминуты взлохмативший им волосы, а потом завод у игрушек кончился, они остановились, и весь корабль с глухим стуком опустился на пол.

– Ну и ну! – сказал Говард. – Надо же! Заводная летающая тарелка. Джиммерс гений.

– Неописуемо! Сколько, по-твоему, он ее строил?

– Бог весть. Один человек вырезал цепочку из зубочистки. Я как-то видел ее в музее «Нотт-Берри-Фарм», на витрине с миниатюрами. Ему потребовалось много лет, и, вырезая ее, он ослеп.

– А к тарелке это какое имеет отношение?

– Никакого. – сказал Говард. – Но я восхищаюсь такими никчемными проектами – когда люди что-то делают лишь ради того, чтобы делать.

Сильвия кивнула.

– По-моему, ей место в музее. Дети с ума по ней будут сходить.

– Представь себе, каково бы это было на ней полетать, – сказал Говард. – Завести ее и въехать в Форт-Брэгг часиков в восемь утра, а на голове у тебя шляпа из фольги. А остальное здесь что?

Говард обвел рукой комнату, указывая на горы труб и стопы металлических листов. Он положил футляр и трость на верстак, а потом вытянул из ящика свернутый чертеж, почти рассчитывая найти планы летающей тарелки. Но нашел он чертеж машины привидений в уменьшенном масштабе, рисунок был испещрен символами и нечитабельными заметками, назначения которых он не понял.

– Ага! – Он поднял чертеж повыше, показывая Сильвии. Она всматривалась, пока не поняла, что перед ней, потом пожала плечами.

– На самом деле это ничего не меняет. Какая разница, откуда взялась чертова штуковина? Кто-то должен был ее построить. Ты что, правда ожидал, что она генерирует привидения?

– Не знаю, – протянул Говард. – Если честно, то да. Если бы ты спросила три дня назад, я бы над такой мыслью посмеялся. Теперь не смеюсь.

– Вот и хорошо. Не смейся. Подумай, кто на всем белом свете мог бы построить машину, которая генерирует привидения? Мистер Джиммерс, так ведь? Ты относишься к ней скептически только потому, что он построил ее в подвале на побережье. Если бы ты считал, что ей сто лет, ты бы уже наполовину в нее поверил. По-моему, это ничего не меняет. А кроме того, откуда ты знаешь, кто это начертил? На мой взгляд, чертежи старые.

Говард пожал плечами.

– Не знаю. Интересно, что тут еще есть?

– Думаю, нам лучше не трогать вещей мистера Джиммер-са. Уже почти шесть. Будь мы умнее, мы бы стали искать выход. Такое ощущение, что нам не следует это трогать. Оно же скрыто ото всех, спрятано глубоко внизу. Мы копаемся в последних тридцати годах жизни мистера Джиммерса. Мне не следовало заводить летающую тарелку.

– По всей видимости, вреда это не принесло. И если бы ты ее не завела, я бы завел.

– Пошли отсюда, – сказала она, отталкиваясь от верстака.

Свернув чертеж, Говард затолкал его назад в ящик и забрал с верстака палку и медный футляр. За дверью оказались снова ступеньки и снова комната – фонарик осветил спальню с одиноким придвинутым к стене стулом. Тут был стол с лампой и электроплиткой, над ним – открытые полки, заставленные книгами, банками армейской тушенки, мамалыги и «Постума». Водопроводный кран торчал прямо из бетонной стены. Маленькая дверца вела в туалет, а в противоположной стене была вторая: тяжелая, плотно закрытая и похожая на ту, которая вела в шкаф на чердаке.

– Вот оно, – сказал Говард, толкая дверь.

За ней лежал темный коридор. С другой стороны двери ручки не было. Ясно одно: выйти через нее можно, а вот попасть внутрь – нет.

– Нам нужно что-нибудь, чем ее заклинить, – сказал он. – Кто знает, куда она ведет. Но идти, думаю, недалеко. Посвети туда.

Перед ними открылся туннель, укрепленный старыми железнодорожными шпалами, – такие бывают в шахтах. Туннель полого поднимался вверх.

– Постой-ка, – сказал вдруг Говард. – Посвети на полки. Он вернулся в комнату и, взяв с полки банку тушенки, положил ее на пороге, а потом отпустил дверь. Они медленно пробирались по новому тайному ходу, пока через двести футов кромешной тьмы снова не вышли к двери, на сей раз запертой толстенной палкой, заложенной в прорези на косяках. Гигантская пружина гаражных ворот одним концом крепилась к двери, а другим к столбику у стены.

Говард вытащил из пазов длинный засов и вставил его вертикально в подрагивающий зажим, точно придавил пружину в мышеловке, потом осторожно налег всем телом на дверь и даже приоткрыл ее на несколько дюймов, но тут она застряла, натолкнувшись, судя по звуку, на сухие листья и хворост. На них пахнуло свежестью, запахом океана, пиний и эвкалиптов.

– Подожди.

Отдав Сильвии медный футляр, Говард взял у нее фонарь. Бегом вернувшись по туннелю, он поставил на место тушенку и закрыл дверь, которую заклинил банкой, а после поспешил к двери в лес: ему не терпелось выбраться наружу.

В лесном сумраке шелестели на ветру ветки деревьев. Через приоткрытую дверь не было видно ни огонька, никаких следов шоссе или дома, только тени деревьев в рассеянном свете. Сильвия помогла ему подтолкнуть еще немного, дверь шуршала по иголкам и листьям, жаловались и скрипели пружины. Наконец, они выскользнули наружу и, пригнувшись под висячим мхом и кустарником, отпустили дверь. Засов с грохотом упал на место.

Дверь, как оказалось, выходила на склон холма, была почти скрыта растениями и искусно разрисована сучками, листиками и лишайниками, краска по большей части стерлась от непогоды, а деревянные доски приобрели цвет серого гранита.

По гребню холма над ними пронеслась машина. Они устало продирались по заросшей, давно нехоженной тропке, которая в конце концов вывела их на шоссе, а там вернулись с четверть мили до своей машины. На шоссе было намного светлее, но солнце уже висело низко, надвигались сумерки. Отсюда им был виден стоящий на утесах дом. Внизу горел свет, и в одном окне наверху тоже. Из трубы валил дым. Очевидно, мистер Джиммерс дома, причем достаточно давно, так как уже успел растопить камин. Он, вероятно, расхаживал над ними, пока они заводили его звездолет в подвале; а возможно, был дома уже несколько часов, доподлинно знал, что Говард с Сильвией делают внизу, и стремился их остановить, а может, ему теперь уже все равно.

– Давай просто посидим тут минутку, – сказала, глядя на океан, Сильвия.

Небо было ясное, и дальние волны сверкали и танцевали в угасающем солнечном свете. Говард обнял ее за плечи, пожалев, что у «тойоты» сзади не сплошное сиденье.

– Не сейчас, – сказала она, все еще глядя в окно. Повернувшись, она коротко ему улыбнулась, а потом снова стала смотреть на океан.

Медный футляр лежал на приборной доске. Говард его взял. На ощупь он был теплым, может, потому, что он носил его во внутреннем кармане. Но его тепло воспринималось как нечто иное: будто он был странно живым или обладал едва сдерживаемой энергией. Разъединив пластины, Говард вынул рисунок, подержал на просвет, так что бумага стала прозрачной. Совершенно точно, она была спрессована из цветочных лепестков и листьев. Внутри, как водяной знак, проступал пшеничный колосок, а прожилками ему служили мириады сгибов.

– Дай мне посмотреть, – попросила Сильвия.

Говард мгновение помешкал. Его захлестнуло ощущение, что рисунок принадлежит ему в каком-то мистическом смысле и что ему не следует выпускать его из рук, дабы удовлетворить чье-то праздное любопытство.

– Конечно, – сказал он, чувствуя себя глупо. – Бумага кажется такой хрупкой, даже представить себе не могу, как она выдержала, что ее столько раз складывали. Я бы подумал, что она распадется на куски, как старая дорожная карта.

– По-моему, он как раз и предназначен для того, чтобы его складывали, – ответила Сильвия. – Это как паззл. Вот тут я вижу начало нескольких различных предметов. Смогу, наверное, сложить по этим двум сгибам и начать делать простой шар.

– А может, яйцо?

– Яйца я не вижу.

– А что еще?

– Может, рыбу. Не знаю. Нужно начать складывать, чтобы увидеть следующие шаги. Это – как заново идти по карте или разбираться, как выйти из лабиринта. Невозможно увидеть все взаимосвязи разом, нужно прослеживать их одну за другой.

– Так вперед. Сверни.

Подняв глаза, она только покачала головой.

– Почему?

– Это как с машиной мистера Джиммерса в подвале, – сказала она. – Заводя ее, я чувствовала, что лезу не в свое дело.

– Но рисунок-то принадлежит не мистеру Джиммерсу, правда? Он принадлежит мне.

– Верно. Кому же еще? Она пожала плечами:

– У меня такое чувство, будто я во что-то вторгаюсь…

– Странное слово. Куда вторгаешься? И что ты хочешь сказать этим «вторгаюсь»?

– Не знаю. А как по-твоему, что он собой представляет?

– Твой отец как будто думает, что это Грааль.

– Тогда ты и сворачивай этот чертов лист. Не хочу иметь никакого отношения к его складыванию. – Она отдала Говарду рисунок, но не отводила от него взгляда, всматривалась словно бы с тоской или голодом. – Он и на тебя так действует, правда?

– Как это было на камнях, в «студебекере», – ответил Говард.

– Нам не следовало этого делать. Мы еще много лет назад знали, что мы не можем или нам не следует.

– А теперь сделали. Взяли и сделали. Приятно было, правда?

– Да, приятно, – сказала она, – но, быть может, нехорошо.

– А может, и хорошо. Что случится, если я сверну его вдоль, вот так?

Говард сложил рисунок посередине. Не было необходимости проводить большим и указательным пальцами по сгибу. Лист сам лег плоско, как будто складки в его собственной природе. Тут машину сотряс такой порыв ветра, что Сильвия подпрыгнула от неожиданности.

– Господи, – выдохнула она. – Я уж было подумала, кто-то ударил по бамперу. От этой штуковины мне чертовски не по себе.

– Ну и что я начал? Наверное, я сумею сложить из него ромб. Дальше этого я ничего не вижу.

– Может быть что угодно. Нужно представлять себе трехмерную картинку. Разве ты никогда не проходил тестов, где нужно угадать, как выглядит в сложенном состоянии развернутая коробочка?

– Я на них всегда проваливался, – сказал Говард. – Они мне казались кроссвордами для идиотов.

Сильвия указала на окно со стороны пассажирского сиденья. Солнце как раз закатывалось в океан.

– Посмотри на солнце, – сказала она. – Небо подернуто дымкой, а солнце почти красное.

– К буре, наверное, – отозвался Говард. – Как там в песенке? «Моряк, покрепче вяжи узлы»? – Сильвия сосредоточенно рассматривала сложенный лист. – Забавно, а?

– Конечно. Что ты сказал? Сложи еще раз пополам. Сделай маленький квадратик. Кажется, я тут вижу чашу.

Говард свернул, и машину сотряс новый порыв ветра, который, пролетев над утесами, прибил к земле сухую траву и завыл у дверец. Сильвия вытащила с заднего сиденья куртку и, затолкав ее между сидений, придвинулась поближе к Говарду, устраиваясь поуютнее.

– А теперь раскрой и отогни два верхних уголка по диагонали.

Тьма обрушилась на машину, точно бескрайняя тень зачернила последние отблески, оставшиеся от уже зашедшего солнца. Грохнул отдаленный гром, и Говард с Сильвией, посмотрев в ветровое стекло, увидели, как с невероятной скоростью накатывают с океана огромные черные тучи, несутся на ветру над волнами, держат путь к суше. Тучи расколола молния, едва не коснувшись волн, подпрыгивающих теперь белыми бурунами. Длинные черные валы налетали на камни с таким грохотом, что он донесся до шоссе даже сквозь вой ветра.

На мгновение они забыли про наполовину свернутый рисунок в руках у Говарда и просто смотрели, как на них надвигается шторм, который будто влек за собой воду из глубин Тихого океана, поднимая ее к тучам. Далеко-далеко над океаном поднялся водяной смерч и через мгновение опал снова, а еще через секунду на машину обрушилась стена дождя, совершенно скрыв за собой океан.

Внезапно на шоссе появились огни фар, машина двигалась к ним, ее заносило юзом почти на встречную полосу. Она дико вильнула назад, налетела на правую обочину, чиркнула крылом скалу. Проезжая мимо, водитель тщетно давил на клаксон, пока не исчез в потопе.

Ливень шел стеной, колотил по крыше машины, струйками забирался внутрь. Он пробился через прокладки дверей и окон, ручейками сбегал по двери со стороны пассажирского сиденья, лужей собирался на коврике. Сильвия попыталась повернуть ручку, но окно было и так закрыто.

– Это ненадолго, – прокричал Говард, перекрывая рев дождя, бьющегося о крышу машины, и прищурился в надежде хоть что-нибудь разглядеть во мраке.

Неба теперь уже совсем не было видно – оно превратилось в низкий черный свод. По внутренней стороне шоссе вода неслась бурным грязевым потоком, заворачивающим за уступ скалы, потом пробегала под машиной и водопадом обрушивалась с обрыва. Говард включил фары, но стена воды отражала свет. Со скалы полетел вал булыжников размером с кулак, рассыпался по шоссе перед ними, а потом их унесло потоком.

– Мы не можем тут оставаться, – сказала Сильвия. – В такой шторм неминуемы оползни. Несколько лет назад пятьдесят ярдов дороги просто упали в океан. Шоссе для проезда открыли только через месяц. Приходилось делать крюк почти до Фило, а потом возвращаться в Эльк.

– Ладно, – ответил Говард. – Но и поехать мы никуда не можем. Дальше десяти футов ничего не видно.

Он включил радио, но, кроме статики, ничего не услышал. Три быстрые вспышки осветили черный ландшафт почти дневным светом, и, закричав, Сильвия вжалась в Говарда так, что придавила его к ручке двери. Раскат грома скрыл ее крик, и в последовавшей за ним тишине раздался отчаянный стук в окно со стороны пассажира, а через стекло на них уставилось лицо. Рот разевался, словно незнакомец что-то кричал.

Говард дернулся к замку зажигания, тут же вспомнив все легенды про маньяков из разных культов и беглых сумасшедших с крюком вместо руки. Он повернул ключ, спрашивая себя, как, черт побери, ему теперь развернуться на затопленном шоссе. «Забудь о развороте!» Он дернул рычаг передачи и, бешено оглянувшись на лицо за окном, осторожно тронул машину. Сильвия что-то ему кричала, дергала его за руку.

– Это Джиммерс! – кричала она. – Подожди! Это всего лишь Джиммерс!

Говард ударил по тормозам, но руку оставил на ключе. Она была права. Это Джиммерс. С бешено развевающимися на ветру волосами и перекошенным лицом, но все же Джиммерс. Струи дождя лились по его желтому дождевику, хлестали по спине, а он, чтобы сохранить равновесие, обеими руками цеплялся за дверцу. Говард выключил мотор, и Сильвия щелкнула кнопкой задней двери, давая почти легшему на штормовой ветер Джиммерсу ее открыть. Дождь молотил его по плечам, когда он втискивался на заднее сиденье, ветер с силой захлопнул за ним дверь.

– Разверните лист, – прохрипел он.