Бабки! Бабки! Бабки! Экономический роман

© Роман Бобза, 2026

ISBN 978-5-0071-3625-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Все персоналии, имена, фамилии, компании и события вымышленные.

Помните: вы читаете книгу о подонке.

1. Янис и устрицы

В Москве было пусто. Третью неделю длился локдаун. Бульварное кольцо, по которому Герман ехал от Строгино, лежало под мартовским серым небом пустое — без машин, без людей. Только светофоры работали.

Ресторан на Малой Бронной, к которому Янис велел приехать, был открыт — для своих. На двери красовался крест из изоленты. За стеклом горел свет, но столики пустовали.

Герман бросил машину на тротуаре, не глядя на знаки, и толкнул дверь.

Янис сидел в дальнем зале, у окна. Перед ним — тарелка с устрицами, шесть штук на колотом льду, и открытая бутылка шабли. Он не встал, только кивнул на стул напротив.

— Садись. Закажешь себе.

Герман сел. Официант — единственный, кого было видно в зале — возник мгновенно, с меню, которое Герман даже не открыл.

— Что порекомендуете? — спросил он, не глядя.

— У нас сегодня фуагра и лобстер, Герман Аркадьевич.

— Лобстера. И какой-нибудь салат.

Официант ушёл. Янис, не поднимая глаз, выдавил лимон на первую устрицу, отделил её от раковины специальной вилкой и отправил в рот. Запил шабли.

— Слушай сюда, — сказал он. — У нас сейчас будет разговор, который не под запись. Это нельзя нигде фиксировать.

Герман кивнул.

— У нас в управлении сто сорок два клиента, — продолжил Янис. — Из них по локдауну выживет, по моему счёту, шестьдесят один. Остальные — лягут. И это, Герман, не вопрос вируса. Это вопрос того, кто они такие. Батурин. Знаешь?

— Знаю. Логистика из Подольска, был у нас на консультации в январе.

— Батурин — паникёр. Я его знаю двенадцать лет. Каждый раз, когда рынок дышит, он бежит к телефону и звонит мне. К апрелю он обнулится. Сам. Без нашей помощи.

Герман молчал. Янис взял вторую устрицу.

— Левицкий. Помнишь, в ноябре открывал позицию по «Сберу»?

— Помню. Мы ему ещё маржу подняли.

— Левицкий пока держится. Но в апреле я ему откажу в маржинколле. Не потому, что он плохой. Он просто лишний. У нас нет ресурса тащить его в такой момент.

Герман молчал и запоминал. Он не записывал — Янис бы не простил блокнота. За четыре года в «Стригине Капитале» научился запоминать точно, надолго и без подсказок. Это был, как он сам про себя думал, единственный профессиональный навык, который нельзя заменить телефоном.

— Соболев, — сказал Янис и остановился. — Соболев, — повторил он, и Герман понял, что об этом клиенте разговора не будет. Только то, что имя произнесено вслух и оставлено без комментариев.

— Инесса Витальевна, — продолжил Янис, — выживет. У неё хватит характера переждать. Но после локдауна она заберёт деньги у нас и уйдёт. И это — нормально.

— Кто ещё в списке?

— Холоденко. Тоже ляжет, но медленно. Будет умирать полгода, в течение которых будет звонить мне каждый день. Это самое тяжёлое. Не смерть клиента, а его умирание.

Янис доел третью устрицу и потянулся к четвёртой.

— Мартыненко. Ляжет, но не сразу. В мае. У него в Молдавии завод, и ты сам понимаешь. Герман понимал. Мартыненко он знал плохо — клиент Яниса, не его, — но историю завода в Молдавии слышал. Сейчас завод стоял. Денежные запасы Мартыненко были в местной валюте, которая таяла с каждым днём.

— Алёхин, — сказал Янис, и тут впервые за весь список сделал паузу. — Алёхин не ляжет. Принесли лобстера. Герман не смотрел на тарелку. Он смотрел на Яниса, который ел устрицы одну за другой с тем особым спокойствием, которое отличает людей, в чьей власти находится чужое благополучие и которые этой властью не упиваются, а просто живут в ней.

— Ты всё запомнил? — спросил Янис, не поднимая глаз.

— Да.

— Понимаешь, паника — это не стихия. Стихия — это когда ураган сносит крышу, и ты ничего не можешь сделать. Паника — это сигнал. Сигнал, что кто-то в системе перестал считать. И тот, кто в этот момент продолжает считать, забирает всё.

Герман молчал. Янис выдавил лимон на пятую устрицу.

— Вот смотри. Батурин сейчас, в эту минуту, продаёт всё, что у него есть, по любой цене. Потому что он не считает. Он чувствует. Он на эмоциях и, прости Господи, на каком-нибудь адероле. А Левицкий считает, но считает неправильно — он думает, что мы его вытащим, потому что мы его тащили семь лет. И оба они — и Батурин, и Левицкий — через два месяца будут значительно беднее, чем сейчас. Не потому, что вирус. А потому, что в моменте, когда нужно было считать, они не считали.

— А кто считает?

— Мы считаем. Ты, я, Стригин. И ещё люди в Москве.

Герман подумал об этом. Он подумал о том, что Янис не сказал ему ничего нового — он, в сущности, знал это и раньше, ещё с университета, ещё с первого года в «Стригине Капитале», с тех пор, как в двадцать шесть лет попал в семейный офис из аналитического отдела большого банка и впервые увидел, как именно принимаются решения о чужих деньгах. Но слышать, как это произносится вслух, в пустом ресторане, под шабли, было странно и ново.

— Янис, — сказал Герман. — А кто-то из клиентов сейчас зарабатывает?

Янис поднял глаза от устрицы. Взгляд у него стал на секунду внимательнее, чем был до этого.

— Один. Алёхин. Из тех, кого я тебе не назвал подробно. Он покупает. Но Алёхин — отдельный разговор, и не сегодня.

Шестая устрица была последней. Янис доел её, аккуратно промокнул рот салфеткой и откинулся на спинку стула.

— Ты, — сказал он, — судя по твоему вопросу, уже начал считать.

— Я начал считать давно. Я только не знал, что это разрешено.

— Это не разрешено. Это просто есть. Как гравитация. Никто её не разрешал.

Он потянулся к бутылке и долил себе шабли. Герману не предложил — знал, что Герман за рулём.

— Деньги не пахнут, Герман. Все эти «Нельзя!» — это для впечатлительных. Если человек решает перешагнуть эту черту и перешагивает, к нему уже другое отношение. Потому что победителей, как говорится, не судят. А кто послушал и не перешагнул — молодцы, конечно, но их место в последнем вагоне в конце поезда. Потому что, в итоге, пока толстый сохнет, худой сдохнет.

Внутри у Германа ничего не сдвинулось, потому что сдвигаться было нечему: он и так знал то, что сказал Янис, и полностью одобрял такой подход. Но он отметил, что Янис это всё-такие сказал. Что Янис считает возможным говорить такое вслух. И что для Яниса это не афоризм, а рабочая поговорка, и он произнёс её тем же голосом, каким говорил

«Батурин — паникёр» или «Левицкий — лишний».

Герман закончил с лобстером. Принесли счёт. Янис расплатился картой, не глядя на сумму.

Они вышли вместе. На Малой Бронной было всё так же пусто. Где-то далеко, со стороны Садового, доносилась одинокая сирена «скорой».

— Поезжай домой. Завтра в девять у меня. Будем решать, что делать с теми, кто ляжет. Герман кивнул. Янис пошёл к своей машине.

Герман сел в свою. Завёл двигатель. Не тронулся с места.

Он сидел и думал не о Батурине, Левицком, Соболеве, Инессе Витальевне, Холоденко и Мартыненко. Он думал о Янисе. О том, как тот ел устрицы. Как произнёс «Деньги не пахнут» — как рабочую поговорку. О том, что у Яниса сто сорок два клиента, и он решает, кому из них жить в финансовом смысле, а кому нет. И решает он это не из злости и не из жадности — он решает это так, как хирург решает, кого из троих раненых оперировать первым. Без эмоций. По критерию.

Герман подумал «Я хочу так уметь».

Он подумал это без восторга, без горячки. Как констатируешь температуру у себя. Просто: да, хочу.

Ему был тридцать один. Он проработал в «Стригине Капитале» четыре года. У него не было ни своих денег, ни своих клиентов, ни своего имени — только телефонная книга, в которой было сорок два контакта. И все эти сорок два контакта, в сущности, были контактами Яниса.

Ему нужно было начать. И он только что понял — не решил, а именно понял — что он начнёт.

Не сегодня. Не завтра. Но скоро.

Он включил передачу и поехал по пустой Малой Бронной к Садовому, и потом по Садовому к Большой Грузинской, и потом домой, в Строгино. По дороге он ни о чём больше не думал. Он просто слушал, как работает двигатель.

В тот вечер, в Москве, под низким мартовским небом, ещё ничего не началось. Батурин ещё не обнулился. Левицкий пока не получил отказа. Мартыненко ещё жил в надежде, что завод в Кишинёве откроется к лету.

2. Ожог

Первая мысль о собственной схеме пришла Герману в голову не ночью и не в минуту откровения в душе. Она пришла в среду, в половине одиннадцатого утра, в переговорной на четвёртом этаже компании «Стригин Капитал», где он разбирал заявку одного из пенсионных клиентов.

Клиента звали Борис Ильич Прохоров. Ему было семьдесят три года. У него было трое внуков, дача в Истре и портфель в сто двадцать тысяч долларов, которым Стригин управлял уже восьмой год. Раз в квартал Борис Ильич звонил Янису и просил вывести ему пять тысяч на жизнь. Янис передавал заявку Герману. Герман оформлял продажу части позиций. Деньги уходили на счёт Борису Ильичу в банке «Открытие». На этом всё заканчивалось до следующего квартала.

В ту среду Герман смотрел на заявку и думал не о Борисе Ильиче. Он думал о спреде.

Между ценой, по которой «Стригин Капитал» продавал позицию Прохорова на MOEX, и ценой, по которой эта позиция уходила в рынок, была разница. Небольшая. Около восьми десятых процента. При пяти тысячах долларов она составляла сорок долларов — сумму, на которую никто не обратил бы внимания. На пятьдесят тысяч — четыреста. На сто двадцать тысяч — почти тысяча. И тысяча — каждый квартал.

Герман закрыл заявку. Открыл следующую — Ирина Сергеевна Жилина, шестьдесят восемь лет, вдова инженера, портфель восемьдесят тысяч. Те же восемь десятых процента спреда. Те же расчёты. Та же незаметность.

Он посидел минуту, глядя в экран. Потом закрыл обе заявки и пошёл налить кофе.

Идея была не в том, чтобы украсть у Бориса Ильича или у Ирины Сергеевны. Идея была в том, чтобы поставить свой счёт между ними и рынком. Технически это называлось «бордюром» — старая, грязная схема, которую в «Стригине Капитале» в теории не применяли, но про которую каждый аналитик знал.

Суть была проста: клиентская заявка шла в рынок не напрямую, а через подставной счёт оператора. Оператор покупал по нижней цене, продавал клиенту по верхней. Разница оседала у оператора. В выписке клиента всё выглядело чисто. В отчётности брокера — тоже.

Вечером в среду Герман открыл у себя на ноутбуке сайт кипрского банка, рекомендованного когда-то Зелманом. Это был ещё не знакомый Зелман, а просто Зелман — имя в контакт-листе Яниса. Человек, про которого Герман знал только то, что тот помогает открывать счета в кипрских и мальтийских банках. Герман с ним не разговаривал ни разу.

В четверг позвонил ему.

— Мне нужен счёт на Кипре, — сказал Герман. — На физическое лицо. С возможностью принимать и отправлять переводы в долларах и евро. Без российских реквизитов в имени.

Зелман не спросил, зачем.

— Номинальный владелец нужен?

— Да.

— Документы?

— Минимум.

— Двадцать минут, — сказал Зелман. — Я перезвоню.

Он перезвонил через сорок. К тому моменту Герман уже успел подумать, что Зелман не свяжется, и набросал план Б. Но план Б не понадобился.

— Bank of Cyprus, — сказал Зелман. — Имя владельца — Андреас Константину, бизнес-консультант из Лимасола, платит налоги, в базах чистый. Счёт откроют за пять рабочих дней. Стоимость — три тысячи евро в год плюс один процент от оборота свыше ста тысяч. Подтверждаете?

— Подтверждаю.

— Я пришлю вам формы на почту. Заполните. Подпишите. Пришлёте сканы.

Через пять рабочих дней у Германа был счёт в Bank of Cyprus на имя Андреаса Константину, и сам Андреас Константину из Лимасола был уверен, что ведёт консультационную деятельность для российского инвестора, имя которого ему не сообщили. Таких Андреасов у Зелмана было семеро, как потом выяснилось.

Первая операция прошла в понедельник, тринадцатого июля.

Борис Ильич подал заявку на вывод пяти тысяч. Герман оформил продажу сорока трёх акций «Лукойла» из портфеля Прохорова. По системе Стригина заявка должна была уйти напрямую в торговый терминал MOEX. Герман вместо этого направил её через промежуточный счёт Андреаса Константину. Андреас купил сорок три акции на рынке по 5 121 доллару. Продал Прохорову — по 5 169. Разница — сорок восемь долларов — ушла на счёт Андреаса.

В конце дня Герман выгрузил выписку по клиенту Прохорову. В ней всё было чисто. Цена продажи была в пределах рыночной. Брокерский отдел Стригина не увидел бы ничего, даже если бы стал смотреть.

Герман просидел за столом до восьми вечера, глядя в экран. На экране было сорок восемь долларов. Конечно, это были не деньги. Ценность была в другом — схема работала, и перед ним открывался источник безграничного дохода.

За июль он провёл четыре таких операции — две по Прохорову, две по Жилиной. Итог — двести одиннадцать долларов. В августе — сто сорок. В сентябре, когда Прохоров затребовал вывод десяти тысяч на ремонт дачи, — четыреста тридцать. К октябрю на счёте Андреаса Константину лежало восемьсот двадцать долларов.

Герман не снимал эти деньги. Он оставил их на счёте, и это было, как он потом понял, самое умное, что он сделал в той схеме. Снять — значило бы оставить след. Не снимать значило, что операция оставалась внутренним движением, и формально Андреас Константину просто получал консультационные доходы от российского брокера, и платил с них кипрский налог, и всё.

К декабрю сумма достигла трёх тысяч. К январю — пяти. К марту следующего года — почти восемнадцати. Восемнадцать тысяч долларов — деньги, на которые в Москве 2021 года можно было прожить четыре месяца. Герман на них не жил. Он жил на свою зарплату в «Стригине Капитале», тридцать четыре тысячи рублей в месяц после налогов. Восемнадцать тысяч долларов лежали на Кипре и были, как он сам это называл, его первой собственной суммой.

В марте Стригин вызвал его.

Это был первый раз, когда Герман оказался в кабинете Стригина один на один. Тот сидел за столом и смотрел на Германа. Это был человек пожилой, лет семидесяти, с тихим голосом и привычкой молчать перед тем, как сказать что-то важное.

Стригин достал из ящика стола лист бумаги и положил его перед Германом. На листе была распечатка — движение по счёту Андреаса Константину, Bank of Cyprus. Сумма, дата, контрагент.

Герман посмотрел на лист, ничего не сказал. Лицо не изменилось — он начал готовиться к этому разговору ещё две недели назад. Просчитал три варианта ответа, выбрал тот, который казался наименее уязвимым.

— Я слушаю, — сказал Герман.

— Это твой счёт, — сказал Стригин.

— Да.

— Через Зелмана.

— Да.

— Схема «бордюр». Прохоров, Жилина, потом ещё Лопатин.

— Да.

Стригин помолчал.

— Восемнадцать тысяч, — сказал он.

— Семнадцать восемьсот сорок два доллара пятьдесят центов.

Стригин посмотрел на него. На секунду в его взгляде возникло что-то, чего Герман не смог прочитать. Потом это прошло.

— Ты не боишься? — спросил Стригин.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не сделал ничего, что выходило бы за рамки моих полномочий. Я не подделал заявку. Я не изменил цену клиенту. Я не скрыл движение в отчётности. Я поставил промежуточный счёт между клиентом и рынком. Это формально разрешено. Фактически — серая зона.

— Фактически — это кража, — сказал Стригин ровно.

— Да, — сказал Герман. — Это кража. Стригин снова помолчал.

— Ты признаёшь.

— Я не отрицаю. Отрицать было бы глупо. У вас распечатка.

— И что мне с тобой делать?

— Это решать вам.

Стригин откинулся на спинку стула. Долго смотрел на Германа. Потом улыбнулся. Не зло, не добро. Просто улыбнулся.

— Верни деньги Прохорову и Жилиной. Тихо. Через обратную операцию. На их счета. Без объяснений.

— Хорошо.

— И больше так не делай.

— Хорошо.

— Иди.

Герман встал и вышел. В коридоре он остановился на секунду. Сердце билось ровно. Он не испытал ни страха, ни стыда, ни облегчения. Он испытал только одно — тихую, ровную радость от того, что Стригин его не уволил.

Это и было началом школы.

Вечером он провёл обратные операции — восемнадцать тысяч разошлись по счетам Прохорова и Жилиной в виде «Корректировки брокерского вознаграждения». Ни Прохоров, ни Жилина никогда не узнали, что эти деньги у них вообще были.

А Стригин, как понял позже Герман, стал с тех пор присматриваться к нему. Не как к подозреваемому, а как к перспективному игроку.

3. Лиза

С Лизой Вахтеревой Герман познакомился в сентябре, на Дне рождения племянницы Яниса. Янис пригласил его без объяснений, просто сказал: «Приходи. Будет пара полезных людей». Герман пришёл, потому что не прийти было нельзя.

Лиза стояла у окна с бокалом белого вина. Ей было двадцать четыре. Тёмные волосы, красивое лицо, тихий голос. Она работала в галерее на Покровке, вела курсы искусствоведения, жила с родителями в Одинцово. Это Герман узнал в первые двадцать минут разговора.

Отец Лизы — Аркадий Петрович Вахтерев — владел небольшой строительной компанией. Не «Галс», не ПИК и не «Самолёт». Середняк. Двенадцать завершённых объектов за пятнадцать лет. Три текущих. Два земельных банка в Одинцовском округе — общей площадью около четырёх гектаров. Землю купили в 2014 году под складскую застройку, но зонирование тогда не сложилось. С тех пор Вахтерев ждал.

Герман узнал это не от Лизы. Лиза говорила о выставках, о Венеции, о том, как ей не нравится московская биеннале. Остальное Герман выяснил в понедельник утром, через открытые базы ЕГРЮЛ и «Росреестра» и ещё через один звонок знакомому юристу, который работал с подмосковной землёй.

Звонок юристу был коротким.

— Участки на Новой Риге, около четырёх гектаров, владелец — ООО

«Вахтерев-Девелопмент». Что там с зонированием? Юрист перезвонил через два часа.

— Сейчас сельхоз. Но в августе в администрации Одинцовского округа обсуждали перевод трёх участков под ИЖС. Решение, судя по всему, будет в декабре. После перевода цена земли вырастёт в три-четыре раза.

— Кто обсуждал?

— Не знаю. Но мой источник в администрации говорит, что вопрос решён.

Герман поблагодарил и положил трубку. Потом открыл калькулятор. Четыре гектара под ИЖС в Одинцовском округе при цене пятнадцать тысяч рублей за сотку — шесть миллионов за гектар, двадцать четыре миллиона за весь банк. Под сельхозом та же земля стоила три тысячи за сотку. Один миллион двести тысяч за гектар. Четыре миллиона восемьсот тысяч за весь банк. Разница — девятнадцать миллионов рублей. Если перевод состоится, это будет уже не сельхоз, а готовые коттеджные участки под застройку.

Герман закрыл калькулятор. Подумал. Позвонил Лизе.

— Лиза, хочу встретиться с вами. Как насчёт ужина?

— Можно, — сказала Лиза.

Они поужинали в четверг в ресторане на Чистых прудах. Лиза говорила о выставках. Герман слушал. Где-то между третьим и четвёртым блюдом он спросил:

— А что ваш отец делает?

— Строит. У него небольшая компания. Он не любит рассказывать о работе.

— А земля у него есть?

— Есть. Под Одинцово. Он её уже шесть лет держит. Говорит, что когда-нибудь там будут коттеджи.

Герман кивнул. Больше он об этом не спрашивал.

В октябре они виделись пять раз. В ноябре — восемь. В конце ноября Герман познакомился с Вахтеревым. Вахтерев — мужик лет шестидесяти, крепкий, с большими руками. Он принял Германа в своём офисе на Кутузовском, предложил чай, поговорил о погоде, о рынке стройматериалов, о том, что «сейчас трудное время, но мы держимся». Не спросил ни о доходах, ни о планах. Когда Герман уходил, Вахтерев сказал:

— Лиза — хороший человек. Береги её. Герман кивнул.

В феврале он сделал предложение. Лиза приняла. Свадьбу назначили на май. Семья Вахтеревых взяла на себя ресторан, гостей и всё остальное. Герман оплатил кольца, платье и медовый месяц в Стамбуле.

За день до свадьбы, вечером, Лиза приехала к нему в квартиру на Строгино.

— Мне нужно тебе сказать, — сказала она.

Они сидели на кухне. Лиза держала чашку с чаем обеими руками. Чашка была чуть тёплая.

— Я беременна, — сказала Лиза. — Восемь недель.

Герман молчал. Пятнадцать секунд. За эти пятнадцать секунд он просчитал три вещи.

Первое: с ребёнком Лиза минимум год не сможет работать. Второе: развод, если он когда-нибудь понадобится, обойдётся дороже. Третье: Вахтерев будет вынужден доверять зятю с внуком на руках больше, чем зятю без внука.

Третье соображение перевесило.

— Я рад, — сказал Герман.

— Правда?

— Правда.

Лиза заплакала. Герман обнял её.

Свадьба прошла в ресторане в Барвихе. Было семьдесят четыре гостя. Со стороны Вахтеревых — пятьдесят два, со стороны Германа — трое: Янис, Стригин и Зелман. Зелман пришёл без приглашения, но его не выгнали. Он сел за дальний стол, пил минеральную воду и наблюдал.

В середине вечера Янис подошёл к Герману.

— Хорошая свадьба, — сказал Янис.

— Спасибо.

— Вахтерев — крепкий мужик. Земля под Одинцово — хороший актив.

Герман посмотрел на него.

— Я знаю, — сказал Янис. — Знаю уже два года. Ждал, когда ты сам дойдёшь.

— И?

— И ничего. Это твоя сделка. Я в ней не участвую. Но если что-то понадобится — позвони.

Герман кивнул. Янис ушёл к своему столу.

В тот же вечер, после полуночи, когда гости разъехались и Лиза заснула в номере, Герман вышел на балкон. Было холодно. Под балконом, в темноте, располагался сад ресторана, дальше — лес. Герман стоял и думал не о Лизе, ребёнке и свадьбе. Он думал о земле.

Через три недели после свадьбы администрация Одинцовского округа опубликовала проект перевода трёх участков под ИЖС. Среди них были оба участка Вахтерева. В проекте стояла дата публичных слушаний — сентябрь.

В сентябре Лиза была на седьмом месяце. Публичные слушания прошли без эксцессов. В декабре Совет депутатов Одинцовского городского округа принял решение о переводе. Земля Вахтерева официально стала ИЖС.

В январе Герман позвонил Вахтереву.

— Аркадий Петрович, я бы хотел поговорить о земле.

— О чём именно?

— Я бы хотел войти в проект. Как партнёр. У меня есть кое-какие деньги и есть понимание, как это можно развить.

Вахтерев молчал. Долго. Потом сказал:

— Приезжай в субботу. Поговорим.

В субботу Герман приехал в Одинцово. Вахтерев принял его в кабинете у себя дома. На столе лежали документы на землю.

— Я не хочу продавать, — сказал Вахтерев.

— Я и не прошу продавать. Я прошу пятьдесят процентов в проекте застройки. Земля остаётся за вами. Деньги на проект — мои. Прибыль — пятьдесят на пятьдесят.

— Зачем тебе это?

— Потому что это хороший проект. И потому что вы — отец моей жены. Вахтерев молчал минуту. Потом кивнул.

— Пятьдесят на пятьдесят. Но ты отвечаешь за всё, что касается денег.

— Договорились.

Договор они подписали в феврале. К тому моменту Лиза была на восьмом месяце. Алиса родилась в марте, в роддоме на Каширке. Герман провёл в роддоме три дня — формально присутствовал, реально отвечал на звонки и согласовывал первые транши по проекту Вахтерева с ноутбуком на коленях в коридоре. На четвёртый день он уехал в офис.