Дикое поле чудес
- -
- 100%
- +
Пролог
Первыми пришли запахи — поначалу привычные: тины, брожения, водных грибов, серы; а за ними и такие, что описать было решительно невозможно. Пахло вроде свежестью, железом, дождем… но и еще чем-то, что никак не поддавалось названию, — и все это одновременно. Хорошо пахло, приятно. Потом ожили руки — забегали, зашарили по чему-то холодному. Сжались кулаками из любопытства — и между дрожащих пальцев полезло мягкое. Мягкое, но совсем не жидкое! Это тоже было приятно.
И очень хорошо было бы вот так и жить дальше — потому что чувствовалось за всем этим нечто правильное и сильное. Но тут уж проснулось и все остальное тело — продрогшее и мокрое до самых костей, — а за ним пробудился и разум.
Дан открыл глаза. Глупо и капризно, как новорожденный, он уставился на свои руки, наполовину утонувшие в темноте. Осторожно надавил — словно ожидая, что темнота вдруг завздыхает, провалится, пойдет мелкой рябью… и поглотит его всего с головой. Но ничего такого не произошло, и только тогда он наконец догадался. Это была земля! Суша. Твердь земная! Не сознавая, что делает, он инстинктивно оттолкнулся от скользкой пахучей грязи, да так отчаянно, что почти встал даже на ноги — но вдруг запутался в них и с плеском повалился спиной прямо в рыжую пену прибрежных волн.
Вода сразу встретила его едким холодным пламенем, вонзилась тысячами ядовитых иголок, скрутила члены в привычной судороге — и только тогда Дан наконец понял, как сильно было изломано и изранено его тело. Издав горлом чудной клокочущий крик, он тут же, на четвереньках, выполз обратно на сушу — да так и замер, зажмурившись в ожидании немедленного и жестокого покарания.
Но ничего не происходило. Даже наоборот — острая боль, волнами мурашек бегавшая по всему телу, начала потихоньку затухать. Подул легкий ветерок, отчего снова стало холодно; неподалеку зашумел старый иссохший очерет. Дан не стал дожидаться, пока его ходившие ходуном руки и ноги окончательно онемеют и разъедутся в стороны, и осторожно опустился на бок, подложивши ладонь под голову. Где-то позади из-за туч выглянула луна, и в ее стальном сиянии теперь можно было разглядеть берег, шедший сначала полого, а сразу затем круто задиравшийся кверху. Тут и там торчали куцые островки очерета, поблескивали выброшенные на берег рыхлые обрывки студня. Чуть поодаль чернели обломки парусной байды, а между ними — изломанные тела его товарищей, лежавшие в совершенно неестественных для людей позах. По меньшей мере для людей живых.
Дан уже видел такое раньше, и не раз. Рыбаки, чудом пережившие бурю, иногда возвращались обратно — скрюченные, какие-то словно бы вжатые сами в себя. Тогда он старался обогнуть их взглядом, поспешно вернуться к работе, оживленно заговорить с товарищем, чтобы не замечать их, — и так делали все остальные. Хуже всего приходилось их родственникам — ведь бывало, что эти несчастные протягивали целую неделю, а то и больше. Забивались в угол, поджавши непослушные ватные руки к животу, и всё глазели. Молча, с каким-то даже снисхождением.
Дан зажмурился, да так, что перед глазами поплыли разноцветные пятна; упрямо замотал головой и поднялся на ноги. А вдруг оно случится вот прямо сейчас? То, чего он так долго ждал. А он так и не узнает… Нет уж, ложиться было еще не время.
Земля под ногами совсем не качалась, не подрагивала, и вообще — казалась совершенно неподвижной. От этого приходилось изо всех сил держать равновесие, широко расставляя ноги. Но куда хуже ему пришлось дальше — когда он наконец добрался до насыпи и полез. Мокрая почва не пускала, сбрасывала обратно, сердито чавкала и ухала, но Дан все лез и лез, упрямо задравши голову вверх, к серому поблескивающему небу. Он хватался руками за гладкие, острые как бритва земляные растения и вырывал их с корнем, вгрызался ногтями в жирную черную грязь — и все-таки взобрался на самую вершину крутого берега.
Дан тысячи раз представлял себе этот самый момент. Представлял текущие вспять реки, хрустальные горные вершины, говорящие леса… Но настоящая земля оказалась совсем другой. В первую секунду у него даже перехватило дух — казалось, что прямо перед ним — слева, справа, спереди — разверзлась бесконечная пропасть. Даже не так; пропасть — это что-то черное, глухое, мертвое. А здесь было совсем по-другому.
В детстве он с друзьями часто взбирался на недостроенную каланчу и часами смотрел вдаль — туда, где вода соединяется с небом. В ясную погоду было отчетливо видно, как где-то там — далеко-далеко — водная гладь вздымается горой, поднимая линию горизонта все выше и выше; выгибается и нависает, как гребень гигантской волны. Маленький Дан оглядывался кругом, и всякий раз ему становилось страшно — ему казалось, что вода возвела вокруг него неприступную стену. Что он просто букашка, по случайности угодившая в огромный таз, в каком обычно готовят соленья.
А здесь, на суше, все было ровно наоборот: здесь на землю словно бы напирало само небо, заворачивалось где-то вдали, словно лист бумаги, изгибалось — и подбиралось чуть ли не к самым его ногам. Поэтому земля и не казалась плоской, как вода — ведь в ее бесконечных глубинах сверкали далекие звезды. Разве что совсем вблизи различалась высокая волнующаяся трава да чахлые, осунувшиеся деревца — а чуть поодаль все уже сливалось в искристое ночное небо. Дан почему-то вдруг понял, что это и есть тот самый фронтир, пересечь который он уже никогда не сможет.
В глазах потемнело, и он опустился на дрожащих от слабости ногах на землю. Оставалось одно, последнее дело. Пусть у них и не вышло, но следом обязательно приплывут новые исследователи, новые бунтари и беглецы. Ведь не может же быть, что все они пропадут зазря; не может быть, чтобы все, что они знали о земле, оказалось правдой!
Он снял с шеи маленький мешочек растительного волокна и начал старательно его трясти. По подозрительно притихшей равнине пронесся чистый мелодичный перестук. Наконец в холодном лунном свете блеснули две игральные кости сложной многогранной формы, упали на плоский гладкий камень и тут же застыли на месте, ни разу даже не перекатившись.
Дан скрипнул зубами — выпало две единицы. Он помедлил перед следующим броском, и лицо его при этом сделалось каким-то сконфуженным. На самом деле, на этом можно было уже и прекращать, но он все на что-то надеялся, сам стыдясь своего малодушия. Кости снова сверкнули своими корундовыми боками, и снова замерли, пригвожденные к камню, словно магнитом. Дан отчаянно выругался и принялся выбрасывать их раз за разом; он бросал и так, и эдак, бросал по очереди и бросал с закрытыми глазами — и каждый раз на него насмешливо смотрели две неровно выщербленные черточки. Он уже перестал проверять результаты и просто исступленно продолжал — пока наконец две кости — столь прочные, что их нельзя было разбить и большим кузнечным молотом — вдруг не столкнулись друг с другом в воздухе… и не рассыпались на мелкие осколки.
Тогда Дан вяло рассмеялся и лег прямо в колючую, остро пахнущую траву, прижавши свои ослабевшие скрюченные руки к животу.
Часть I.
Водою сыт не будешь
Глава первая
В стене древнего домика на колесах, насквозь проржавевшего и истлевшего, имелось отверстие. Конечно, далеко не одно — отверстий было много; и вообще, держался он, казалось, исключительно благодаря вековым слоям краски, нанесенным один прямо поверх другого. На самом же деле краска была ни при чем — вся конструкция балансировала до сих пор по одной лишь чистой случайности.
Через отверстие внутрь домика вдруг пробился лучик полуденного солнца и улиткой пополз по склону неопределенной груды тряпья. По пути он то и дело выхватывал из полумрака застывшие в воздухе пылинки, и те сверкали, будто алмазные. Наконец лучик добился своего — добрался до крепко закрытых глаз своей жертвы, мирно посапывающей и ни о чем не подозревающей. Жертва скривила гримасу и была вынуждена сдаться.
Ми Ра рывком села, свесив ноги с койки, и первые секунды лишь неодобрительно щурилась, поправляя мятые, стоящие со сна торчком золотистые волосы. Если присмотреться, можно было заметить, что в помещении вообще все стояло торчком: растрепанные по столу листы бумаги каким-то чудом балансировали на своих торцах, сброшенные на пол кисти топорщились ворсом вверх, словно солдатики на плацу, а под небольшим мутным окошком образовалась целая башня из сухих, занесенных с улицы золотистых листьев.
Это все была вчерашняя буря, пришедшая с заката — она вынырнула из-за гребня далекой сизой воды на горизонте, скатилась с нее, словно с горки, и волной пронеслась по всему Полю. Потом, в полночь, она снова покатится обратно, в воду, — и опять вернется на сушу; так будет продолжаться три ночи и два дня. И ничего не было в этом особенного — Ми Ра знала про нее заранее и даже успела наведаться в теплицу, подготовив ее к нашествию стихии. Но уже к ночи, стоило урагану лишь на время утихомириться, стало ясно: что-то он с собой принес; что-то доселе небывалое и чужеродное. Как человека, проглотившего по случаю зловредного микроба, так лихорадило и Поле, и проявлялось это решительно во всем. Вдоволь намучившись в мастерской с неожиданно отсыревшими порошками, сбрендившими магнитами и своенравными маятниками, Ми Ра решила отложить все вопросы на завтра и как следует выспаться. Даже чая перед сном не удалось выпить — керосинка все время гасла, а крышка чайника при этом почему-то жалобно и тонко позвякивала.
Ми Ра прислушалась — и точно, из кухни и теперь то и дело доносилось тихое железное дребезжание. Тогда она резко соскочила с койки, стукнув пятками по дряхлому деревянному настилу, и домик вдруг ожил — все вокруг суетливо задвигалось, зашуршало, зазвенело, возвращаясь на приличные для себя места и положения. Одна лишь башня из кленовых листьев осталась стоять неподвижно. Ее Ми Ра решила пощадить — в качестве украшения для спальни. Чайник испуганно взвизгнул и наконец умолк.
С неохотой умываясь и приводя себя в порядок, Ми Ра отстраненно заметила, что Моки в домике не было — ни в обычном своем кресле у входа, ни на кухне.
— И охота же в такую погоду гулять, — сварливо пробурчала она, старательно моргая слипающимися со сна длинными ресницами.
И тут же, несмотря на свое собственное замечание, принялась собираться. Надела новенькие, только-только из Города, сапожки, накинула дождевик и нетерпеливо присела на дорожку. Такая была у нее традиция — очень полезная и удобная, здорово экономящая силы и время.
Но стоило ей лишь слегка приоткрыть взревевшую ржавыми петлями входную дверь, как в лицо тут же ударил яркий солнечный свет и по телу пробежала приятная теплая волна; потянуло свежим пахучим ветром, какой бывает одной лишь поздней весною. В глухой хламиде дождевика сразу стало душно, а Ми Ра все стояла и стояла, внимательно рассматривая хорошо знакомый пейзаж. На синем небе не было ни единого облачка; по нему ползли сразу два золотых солнечных диска, отчего земля под ногами уже почти высохла, — но все же Ми Ра не спешила с выводами. Сейчас совершенно точно должен был буйствовать ураган: полыхать языками пламени в глубинах черных туч, стелиться по дну оврагов серебряной паутиной молний, сносить молодые деревца косыми лучами ливня. Он должен был быть прямо сейчас — и тому имелось много, гораздо больше свидетельств, чем тому, что его все-таки не было.
И все же никакого урагана не было. Помедлив в нерешительности, Ми Ра вернулась в домик — скинуть дождевик и переобуться; заодно пришлось заново присесть на дорожку. От ее прежнего раздражения не осталось и следа. Напротив, ее глаза теперь горели любопытством — то, что раньше казалось ей всего лишь досадным недоразумением, вдруг превратилось в вызов.
Спустя несколько минут она уже бодро шагала по широкой просеке в сторону площади, помахивая перекинутой через плечо холщовой сумкой. Откуда-то из густых придорожных зарослей вдруг вывалилась Мока, поравнялась с ней шагом и деловито двинула рядом, не произнеся ни слова. Ми Ра крякнула. Вот ведь кажется — увалень увальнем: качается на ходу, как пивная бочка, тяжело сопит, просыпается с закатом… А ведь в кустах этих, из которых она только что выбралась целой и невредимой, каждый листик — лезвие; они даже позвякивают на ветру, словно хрустальные. Ми Ра сама старалась обходить эту напасть стороной — благо, рядом всегда росли папоротники; почва вокруг папоротников бродила, отчего во всей округе все начинало усиленно цвести, причем иногда и сами папоротники, а из-за этого… В общем, пропустить их было никак нельзя.
— Я вчера книгу дочитала, — с вызовом заметила Ми Ра, обращаясь к спутнице, — новую.
Мока скучающе скосила на нее глаз и ничего не ответила.
— Молчишь, — удовлетворенно кивнула Ми Ра, — Думаешь, в книгах одна ерунда. Выдумки всякие.
Тут она замялась, потому что в целом так-то оно и было, — но вчерашняя книга оказалась неожиданным исключением. Она принялась вспоминать цитаты из нее — особенно удачные и меткие, по ее мнению:
— Где тонко, там и рвется! Не было б счастья, так несчастье помогло... В тихом… эмм… болоте черти водятся!
Видя, что мудрые афоризмы не производят на собеседницу никакого впечатления, Ми Ра перешла к козырям. В ход пошла почти непереводимая «Ах, да руками мах», лаконичная «Как будет, так и будет» и даже сомнительная по смыслу «Дуракам везет».
Мока все так же молча косилась на нее одним глазом, теперь уже с какой-то унылой укоризной. Наконец Ми Ра умолкла, вконец запутавшись, потому что в книге, наряду с хирургически точными «Раз в год и палка стреляет» и «Водою сыт не будешь», попадались и откровенно бессмысленные — такие, как «Жизнь прожить — не поле перейти» и даже «Не думал, не гадал, а помер».
Они остановились перед пустынной каменной площадью. Когда-то здесь буйствовал сплошной ковер из цепкого ползучего бурьяна — он хватался за ноги, моментально запутывался в узел и намертво удерживал добычу, мучая ее своим острым мускусным запахом… Обходить все это дело было настолько неудобно, что вмешался Мэй Роун со своими шкатулками, — и с тех пор на площади вот уже который год не прорастало ни единой травинки. Остался один сплошной камень, весь в продольных трещинах и рыжих железных пятнах.
Помнится, он когда-то настаивал на том, чтобы его называли через повседневную, бытовую приставку «Ми» — Ми Роуном. Ми Ра поначалу артачилась, а потом перестала, — но не потому, что согласилась на такую фамильярность, а потому что с тех давних пор они вообще больше не разговаривали. По крайней мере вслух.
Каждый раз, навещая его, она все надеялась, что он вдруг снова откинется в кресле, закинет ногу на ногу и затянет бесконечную байку своего времени. Ми Ра не поймет решительно ничего — и все же потребует продолжения истории, а он усмехнется вот эдак и обязательно скажет: сама, мол, увидишь. Снимет с верхней полки над столом пыльную шкатулку и ювелирно точным движением что-то там подкрутит.
Вот и сейчас, когда от жилища Мэй Роуна ее отделяла лишь голая неприветливая площадь, она, как всегда, надеялась. Вот бы про ураган рассказал! Ну или хотя бы про теплицу, или даже про эти свои Нии... Пусть хоть бы и не словами, хоть как — лишь бы послушать, может, сказать что-нибудь; возразить там или добавить, неважно!
Мока качнулась и тяжело шагнула на выщербленную каменную плиту. Выходит, они уже отстояли положенные полминуты и можно было двигаться дальше.
Крепость Мэй Роуна мало чем отличалась от всех близлежащих построек. Приземистое и длинное, словно барак, строго прямоугольное здание. Серые каменные стены, чернеющие слепыми провалами окон, колышутся волнами живого плюща. На первый взгляд могло показаться, что и внутри нет ничего примечательного. Все то же, что и везде — пыльный полумрак с редкими островками света из провалившегося перекрытия, мелкая керамическая крошка под ногами, скрюченные колонны.
Но это если посмотреть снаружи — допустим, в окно. А стоило только зайти внутрь, как сразу остро чувствовалась та особая атмосфера, которой было пропитано всё в жилище Вечного. Здесь стояла вечная глухая тишина — будто бы все поверхности были обиты мягкой тканью. И запах — ветхий древесный запах старых книг.
Мэй Роун обнаружился там же, где и всегда — в просторном, ярко освещенном рядом высоких окон зале. Неизвестно, чем ему приглянулась эта комната. В ней, по большей части, ничего такого не было — большой стол с полкой, пара стульев, да все то же пыльное крошево вместо пола. Разве что на стенах каким-то чудом сохранились обои — бежевые, в мелкий коричневый горошек.
Ми Ра пригляделась повнимательнее и чуть даже не споткнулась — в руках у Роуна действительно была шкатулка! Та самая, старая и пыльная шкатулка с верхней полки, так хорошо знакомая ей с детства. И ведь и сидит так же — закинувши ногу на ногу и сгорбившись; чуть ли не носом в колени. Ми Ра шумно выдохнула инстинктивно замерший в груди воздух и уселась на свободный стул. Стул скрипнул очень тихонько и деликатно, но это он зря; осторожничать надобности не было. Когда Мэй Роун вот так вот колдует над шкатулкой, ничто на свете не способно его отвлечь. Даже Ангел. Лично однажды видела.
Ми Ра тряхнула головой, старательно разгоняя воспоминания, и принялась наблюдать за волшебством. Она примерно понимала, как работают шкатулки, но сам процесс их настройки — а вернее сказать, расчета — оставался для нее феноменом решительно невообразимым. Длинные пальцы Мэй Роуна носились по скрипучей деревянной коробочке; что-то там нажимали, подкручивали какие-то колесики — и все это с такой бешеной скоростью, что в глазах рябило.
Он сидел прямо перед ней и, казалось, смотрел на нее в упор. Но об этом можно было только гадать — голову его, как и всегда, полностью покрывало полотнище грубой ткани. Кажется, на нем был даже вышит какой-то узор, однако за бесконечно долгий срок ношения все детали смазались в сплошной неопределенный цвет.
Минуты шли, а ничего не происходило. В комнате стояла плотная мягкая тишина, в которой тем не менее различалось множество ее оттенков. Это была ненастоящая тишина: слышалось и тихонькое потрескивание, исходившее из недр шкатулки, и цоканье Моки, нетерпеливо топтавшейся у порога, и целая палитра шума деревьев за окном. Там уж и позвякивало, и похрустывало, и даже слегка подвывало. Ми Ра опять ненароком вспомнила про Ангела, — и тут же тишину, пусть и ненастоящую, разрезал высокий пронзительный свист.
Ми Ра вскочила на ноги и в отчаянии схватилась за голову. Тут же всплыла цитата из книги: «Не буди лихо, пока оно тихо». А свист все нарастал и нарастал; вот он достиг своего пика, стал захлебываться, задыхаться… Но более ничего не происходило. Роун все так же сидел, погруженный в работу; Мока равнодушно смотрела в сторону. Тогда Ми Ра осторожно заглянула в соседнюю комнату — шум исходил именно оттуда — и увидела чайник, подпрыгивающий на месте и злобно плюющийся паром. Рядом стояли две пустые чашки.
И вот так ведь здесь всегда. Едва переступая порог жилища Мэй Роуна, она как будто слепла, переставала видеть самое очевидное. Словно малое дитя, она начинала рассусоливать по малейшему поводу: «Вот случилось что-то, а дальше оно может либо так пойти, либо эдак»; одно следовало из другого и переходило в третье, превращаясь в целую простыню равновероятных и совершенно бесполезных вариантов. По итогу же она каждый раз глупила и всячески позорилась перед Мэй Роуном. Вот как теперь — ведь видел же, все видел, — даром что лицо у него прикрыто.
Он закончил со шкатулкой как раз в тот момент, когда чай остыл до идеальной температуры, и молча принялся пить — прямо так, не откидывая своего полотнища. «Ох и баня у него там», — подумала Ми Ра. Тогда он словно подслушал — да что уж там, наверняка подслушал — и откинул свою хламиду.
Глаз он, конечно, не открывал, и потому лицо его казалось совершенно обыкновенным и даже скучным. Такие вот лица, наверное, получаются со временем у любого мужчины — вытянутые, усталые, но все же довольные тем, что их наконец оставили в покое.
«Какой же он все-таки старый», — подумала вдруг Ми Ра и сама себя одернула. Конечно, старый, он же вечный; каким ему еще быть? Мэй Роун опять подслушал и подмигнул ей закрытым глазом, после чего залпом допил остатки чая и даже сказал:
— Ух!
Но на этом вся его речь и закончилась.
Они потом еще долго так сидели, молча. Роун наконец обратил внимание на Моку, и та с неожиданной для ее комплекции прытью носилась вокруг него кругами, прижав уши и размахивая огромным пушистым хвостом. От этого в комнате получался сквозняк, и из стола то и дело выпадали самые неожиданные предметы: какие-то картонки с изображенными на них страшилищами, свежие дубовые листья, прозрачные мешочки тончайшей материи. Тогда Ми Ра подбирала их и терпеливо возвращала на место.
Внезапно Мока замерла на месте, беспокойно поводя мокрым носом по ветру; деревья за окном тоже затаились — и наконец-то стало тихо. Вот теперь — по-настоящему. Ми Ра обернулась к Роуну, но тот, кажется, спал — по крайней мере ничем не выдавал обратного. Тогда она подошла к окну и внимательно вгляделась вдаль.
В саму даль заглянуть не вышло — горизонт вдруг приблизился, сделался плоским и прямым, как палка, а Поле и вовсе таяло прямо на глазах. Со стороны воды на него перла плотная серая масса тумана и все давила, подминала его под себя — как-то механически, словно огромное безмозглое чудище. Похоже, возвращалась буря, — а вместе с ней возвращался и привычный уклад вещей.
За мгновение до того, как скрылось за тучами сначала одно, а потом и второе солнце, Ми Ра зажмурилась, как будто в знак протеста — и перед ее глазами отпечаталась картина безбрежного Дикого Поля.
Глава вторая
Теперь, щедро залитая солнечным светом, земля совсем не походила ни на пропасть, ни на ночное небо. Могло даже показаться, что она немногим отличалась от воды. Все те же зеленоватые волны, лениво гонимые ветром по бесконечной глади, все та же золотистая дымка, размывающая высокий горизонт. Вон даже что-то сверкает на солнце — точно как хрустальные шпили на воде. А главное — у земли тоже не было берегов. Куда ни посмотри, как высоко ни заберись.
Но земля не была плоской. На воду сколько ни смотри, как близко ни наклоняйся — ничего такого не высмотришь. Тут же в глубинах янтарного тумана прятались широкие балки и крутые каменистые яры, гребни изумрудных волн рассыпались букетами разнотравья и яркими брызгами цветов.
Дан машинально приложил руку ко лбу, закрываясь от солнца, и острая жаркая боль выдернула его из оцепенения. Он вздрогнул и с недоумением уставился на свою ладонь. Вся в катышках облезшей кожи; пальцы перемазаны свежей кровью. Ерунда — просто ожоги от воды, раскалились под палящим солнцем. Это ничего, это заживет… «Живой», — думал Дан с каким-то недобрым злорадством, спускаясь с насыпи на берег. Там, за редкими зарослями очерета, виднелись фигуры его товарищей, слышались их тихие голоса. Он стиснул зубы. И эти живы… Теперь вечно жить будут. Всех переживут!
Кац и Кир сидели на узкой косе, устланной мертвым желтым очеретом, и тихонько переговаривались вполголоса. Кая снова спала. Нормально спала, по-человечески — руки сомкнуты на груди, под головой — скомканная на манер подушки сеть. Перед глазами у Дана тут же всплыли образы ночного кошмара — скрюченные в клубки, как у мертвых пауков, конечности, вывернутые головы на резиновых шеях… Он взглянул на открытое, совсем еще детское лицо Кира, который заметил его, и теперь оживленно махал рукой. Нет, никогда и никому он этого не расскажет — не сможет.
— Ну, что там? Видел, да? Видел, значит? — затараторил Кир, но тут же осекся, наткнувшись на застывшее лицо Дана.
— Ты, — Дан проигнорировал паренька и уставился на Каца, — что это делаешь?
Тот что-то сосредоточенно жевал, постреливая исподлобья колючими черными глазками; не спеша проглотил и объяснил:
— Кушаю, Дан, обедаю.
Теперь было видно, что в руках у него что-то расползалось и подрагивало, то и дело поблескивая на солнце. Дан вдруг рассвирепел:
— Студень?
Кац как ни в чем не бывало откусил крупный кусок мутного, с прожилками, желе и принялся жевать. На зубах у него тошнотворно заскрипел песок. Дожевав, он деловито заметил:
— У нас в семье говорят «холодец». Да ты не кипятись, его тут порядком…
И гаденько перекосился в усмешке. Тогда Кир, то и дело беспокойно оглядывающийся, решительно вмешался и начал мямлить:
— Дан, ты это хорошо, что вернулся… Потому что нельзя туда ходить! Мы проверили, — он виновато развел руками, — у Каи кости были. Мои, значит, водой того, а вот у нее остались. А тебя нет и нет — мы и решили узнать, что тут да как тут… А оно…
— Знаю, — рявкнул Дан, продолжая смотреть исключительно на Каца, — знаю. Но к чему это свинство? У нас есть нормальная еда. Я нашел сумки!