И быть свободным

«Война — область недостоверного: три четверти того, на чем строится действие на войне, лежит в тумане неизвестности…»

Карл Фили́пп Го́тлиб фон Кла́узевиц

Глава первая

в которой кажется, что туман начинает сгущаться

По коридору, края которого терялись в грязных сумерках, разнесся протяжный колокольный звон. Такой глубокий и низкий, что от стен, выкрашенных казенной синей краской, отклеились и медленно поплыли вниз невесомые искорки изморози. Немного покружившись, они приземлились на узорчатый керамический ковер и погасли.

Вместе с ними погасла и масляная лампа, предусмотрительно прихваченная Следователем из пустующей сторожки. Вот еще… Эдак теперь все ноги попереломаешь. Бывший писарь — как бишь его звали… тот, разжалованный ныне в сторожа, — сделал все, что было в его силах — проложил по обледеневшему коридору кривую дорожку из неотесанных сосновых досок. Его старания пошли прахом — доски тут же покрылись толстым слоем льда, и ходить по ним стало еще опаснее, чем по скользкой плитке.

Ориентируясь на путеводную звезду некогда огромного, но теперь наполовину забитого фанерой окна, Следователь кое-как добрался до лестницы. Кряхтя и чертыхаясь, спустился на цокольный этаж по широким кварцевым ступеням и навалился на щедро обитую войлоком дверь.

В присутствии было довольно тепло. Под ногами кисла черная снежная грязь, а пар изо рта больше не клубился густыми облаками — превратился в едва заметную туманную дымку. Узкий, не чета прежнему, коридор слабо освещали рожки газового освещения, но смотреть было совершенно не на что. Длинные черные лавки, бесконечные ряды пестреющих разномастным утеплением дверей — и ни души. Хотя нет, вон в дальнем углу шевельнулась черная бесформенная тень — сгорбившийся и закутанный в ватный тулуп караульный. Он же по случаю и конюх, и посыльный. Даже с такого расстояния чувствовалось, что тулуп пахнет.

Следователь поморщился и направился к двери приемной, но тут внезапно стало темно. Совсем. Газовые рожки, не сговариваясь, ярко вспыхнули и тут же погасли. Всего на секунду — но по телу привычно прокатилась волна колючих мурашек; уши под форменной фуражкой запылали огнем, а сердце гулко забарабанило по ребрам. Но вот щелкнули пьезоэлементы, послышалось приглушенное шипение, и тусклый свет вернулся. Следователь медленно опустился на лавку. Что же это с ним такое? Уж и не припомнить, когда началось…

— Господин ротмистр! — раздалось вдруг откуда-то словно бы издалека. — Вы в порядке? Не зашиблись хоть?

Следователь медленно поднял голову. Слегка расплываясь в неясном подрагивающем свете, возле него стоял молодой экспедитор при делопроизводстве, только недавно заступивший на службу. До этого он, кажется, числился регистратором. Вот что, что ему отвечать?

— Ах беда, — вяло всплеснул руками чиновник. — На вас лица нет. Сколько раз я говорил его превосходительству, нельзя в таких условиях службу справлять… А то что же это, доски…

Он говорил медленно и монотонно, никак не желая оставить Следователя в покое. Тот пробормотал в ответ что-то невнятное и с трудом поднялся с лавки. Нужно было поскорее сбежать в приемную. Вот уже и караульный зашевелился, высунулся из тулупа и принялся утробно икать:

— Чево… Вашбродь!

Встать-то Следователь встал, но тут выяснилась новая проблема: совершенно вылетело из головы, какой по нумеру кабинет ведет к полковнику. От этого снова начало подступать к горлу — пустое, черное, безразлично-холодное. Неожиданно выручил экспедитор:

— Вы же к его превосходительству? Так вы проходите, проходите, я дверку попридержу. Ах, что же это у нас делается…

Полковника было не узнать — так сильно подкосили его последние времена. Из-под синего воротничка торчала высохшая кадыковатая шея, сквозь прилизанные редкие волосы поблескивали островки залысин. Он бессильно привалился к массивной стенке пустого книжного шкафа, прижимая к уху слуховую трубку телефонного аппарата. Другую руку он держал на лбу, и Следователь зачем-то последовал его примеру — приложил холодную тыльную сторону ладони к мокрому от испарины лицу. Полковник поднял на него свои выцветшие за время бессонных дней глаза, но истолковал его движение неверно; скривился и брезгливо махнул рукой — проходите, мол, уже, не до церемониала. Кивнул на стул, а затем на батарею парового отопления.

Следователь бросил на него благодарный взгляд, снял фуражку и придвинул тяжелый стул к теплым, пахнущим сыростью трубам.

— … так что не извольте беспокоиться, — пищала тем временем трубка, — с телеграфом мы мигом управимся! Не дольше чем через неделю восстановим в лучшем виде. Есть у нас один человечек — чудо, а не человечек, право слово…

Полковник скривился еще пуще и с трудом пробормотал:

— А что же эта ваша хваленая… радиотелефония? С ней тоже какая-нибудь… оказия?

Трубка затрещала, зашипела, и сквозь шум донеслись редкие обрывочные оправдания:

— … не могу знать… не по нашему ведомству… право слово, ваше превосходительство…

Связь с каждым словом делалась все хуже и хуже, и дослушивать его превосходительство не стал — с тихим стоном шмякнул трубкой о крючок и медленно опустился в кресло. Какое-то время он молча глядел на повязанную тесемкой бледно-персиковую папку, а затем наконец вздохнул:

— Вторую неделю дальше «Искры» — ни слуху ни духу. Ничего! Ни тебе телеграф, ни радио — ничего не берет. Померзли они там все, что ли, к чертям…

Он пожевал губами и усмехнулся:

— И знаете что? Я ведь, голубчик, уже и в Главный штаб, и в Военную канцелярию отписывал. Говорю, ладно мы; наше жандармское дело маленькое, а что будете делать, ваше высокопревосходительство, если с фронтом чего, а? А локти кусать будете, вот что.

Следователь, до того сидевший, понуривши голову, вдруг внимательно заглянул в пустые серые глаза страдальца и тихо произнес:

— Ваше превосходительство… — Тут он запнулся, подбирая слова, но решил обойтись без экивоков. — Вы бы отдохнули маленько. Я ничего, я подожду, если дело не срочное…

Полковник откинулся в кресле и снова приложил руку ко лбу.

— Дело срочное, — заметил он едва слышно, — но вы, пожалуй, правы. Вы тоже пока, того, располагайтесь…

Он еще не договорил фразы, а рука его уже безвольно упала на подлокотник; острый подбородок уперся в грудь. Спустя несколько секунд из кресла послышалось тихое беспокойное посвистывание. Тогда Следователь расстегнул тугую пуговицу на воротничке и прижался боком к горячей батарее.

А ведь и правда — что же это делается, думал он, глядя в грозно выпученные глаза Председателя на покосившемся на сторону портрете. Как такое вообще может быть — чтобы в военное время — в суровое, беспощадное, единственно важное время… Тогда, когда каждая крупица человеческого тепла должна быть вложена в общий котел Победы, когда на карту поставлено буквально все, что у них еще осталось…

Следователь нахмурился. Нет, не так; дело даже не в этом, а в том, что выходила какая-то уже совершеннейшая ерунда. Добрая четверть северной ветки лежит без связи — это, конечно, катастрофа, но то район уже прифронтовой, чего удивляться. Артиллерия там, говорят, свирепствует, летучие отряды косорылых бродят как у себя дома… да чего уж таить — и наших товарищей-революцьйонеров хватает. Тревожило другое. Да, случиться может всякое, тем более в жестокой войне на выживание, но… две недели? И еще недельку подождать? Да за это время враг втихомолку порежет фланги, перебьет все наши транспортные артерии и вырвется на оперативный простор! И тогда встречать его будем уже по меньшей мере на линии «Вспышки», а то и чего похуже. Эх, а ведь там и укреплений-то наверняка не нарыли за все это время… Ей-богу, не нарыли.

Черные, как всегда, слегка навыкате глаза Председателя смотрели строго и словно бы испытующе, а тонкие губы сжимались в едва заметной усмешке. Следователь нахмурился и отвел глаза. Кем это вы себя возомнили, господин штабс-ротмистр? Неужто без ваших стратегических талантов никак не справятся? Конечно, наверху сплошь бардак и раздор, но все же сколько лет подряд фронт держали — ни пяди не сдали; а вот тут без вас не сдюжат, как же. Нет, уж извольте заняться прямым своим делом — носом в землю, и вперед по следу. Судьбы государства оставьте кому по должности полагается; равно как и метлу — дворнику, а винтовку — солдату.

Следователь вдруг представил себе этого самого солдата. Он сидел скрючившись в три погибели над слабым огоньком траншейной свечи; по промерзшим земляным скатам уходили в небо кривые черные трещины. Вот по окопу, сплошь усеянному такими же застывшими в тишине фигурками, будто бы пошло некое движение: словно волна на воде, по всему зигзагу позиции прокатилось беспокойство. Что-то сейчас произойдет; солдаты это чувствуют — кончиками пальцев, волосками на коже…

Следователь вздрогнул и открыл покрасневшие от дремоты глаза. Кабинет тоже слегка дрогнул, звонко задребезжал серебряный подстаканник на столе. Потом еще. И еще... Где-то там — за массивными, еще доповоротной конструкции стенами Жандармского управления — прорывал туман тяжело груженый торфом железнодорожный состав Трансполярного экспресса.

— Впрочем, это не наше с вами дело, — полковник тоже проснулся и, кажется, продолжал разговор, словно бы тот вовсе и не прерывался. — Вы же не радист? Вот и я тоже нет.

Следователь украдкой покосился на шефа — мысли он, что ли, читает? А тот тем временем продолжал, задумчиво глядя куда-то сквозь августейший портрет на стене.

— В конце концов, может, это только для нас с вами связи нет, а для кого надо — есть, да-с! Слыхали, как нынче говорят? Главный фронт теперь психологический! Как бы того… кхгм, самим себе не проиграть. Ну да сами знаете.

Полковник провел рукой по столешнице, заваленной пустыми бланками; рассеянно вдавил кнопку электрического звонка. Откуда-то из-за стены послышалась заливистая латунная трель. От резкого звука полковник вздрогнул и уставился прямо в глаза Следователю, словно бы только его заметив. Его взгляд сделался властным и требовательным — таким, от которого сама собой выпрямляется спина и застегивается тугая пуговица воротничка.

— Две недели тому, — по тону сразу стало ясно, что шеф наконец перешел к делу, — как вы знаете, в столицу с донесением в Главный штаб прибыл его высокопревосходительство господин Военный атташе Республики при свите Председателя. Помимо секретной части, в планах было участие в параде и маневрах. В связи с известными вам обстоятельствами, впрочем, ни того, ни другого не проводилось, но это, опять же, вопрос не к нам… Да вы и сами все помните.

Следователь вытянулся в струнку и глупо уставился в угол кабинета — там, от самого пола, к потолку уверенно подбиралась паутина неправдоподобно черной густой плесени.

— Точно так, — пробормотал Следователь, сжав губы. Ничего он такого не помнил — ни атташе, ни парада, ни маневров. А полковник, до того говоривший уверенно и даже жестко, вдруг снова сник; огонек, горевший в его глазах, погас, растворившись в бесцветной радужной оболочке. Он тоскливо махнул рукой и ни с того ни с сего протянул:

— Пропал…

От одного этого слова перехватило дыхание и скрутило живот. Неужто раскусил его многоумный шеф? Сейчас возьмет да и погонит взашей со службы — и правильно сделает: никуда он, Следователь, последнее время не годится… Да только кем же ему быть, если не Следователем?

— Ваше превосходительство, — выдохнул он, не сводя глаз с начальства. — Позвольте объяснить…

Полковник крякнул:

— А я от вас меньшего и не жду, голубчик! Хотя дело ваше, если честно… тухлое. Мы уж, конечно, похлопотали, как полагается — денщиков ихних и адъютантов опросили, но те что — рот на замке... «Отбыли на Северный фронт по государственному делу» — и все тут. Нумера гостиницы… ну, в которых квартировать изволили, обыскали-опечатали. Ни-че-го. В путевых листах — сами понимаете… Ох, да и в лазаретах уж справлялись, и циркуляры рассылали... Понимаете, к чему я веду?

— Нет, — честно признался Следователь, который действительно перестал понимать что-либо.

Полковник вздохнул и постучал костяшками пальцев по коленкоровому корешку папки:

— Пропал господин Атташе. Без вести. И ни одна собака не говорит, куда. Вы это — посидите пока, покумекайте, что к чему, а я нам чая организую.

Он снова вдавил кнопку звонка, и снова издалека послышался мелодичный звон. Он эхом отозвался в голове Следователя, расшевелив сонные, спрятавшиеся по углам мысли. Захотелось вскочить и закричать во весь голос: «Это как это пропал?», да еще и по столу кулаком хряпнуть. Но вместо этого Следователь лишь еле слышно проблеял в который раз за день:

— Что же это такое делается?

— Да-с, — развёл руками полковник, — это даже по нашим меркам уже того, кхгм, чересчур. А я ведь еще давеча…

Но Следователь уже его не слушал. Его голова наконец-то начала работать — что-то в ней медленно задвигалось, завертелось, мысли гурьбой ринулись в сознание, толкаясь локтями и вытесняя друг друга. От этого тут же вышла непочтительность по отношению к начальству:

— Да это же заговор, — страшно прошептал Следователь, перебивая жалостливые, почти старческие причитания, — ведь иначе никак, ваше превосходительство!

— То-то и оно, — вздохнул полковник, совершенно не обидевшись на нарушение субординации. И вдруг добавил, снова повторяя недавнюю мысль Следователя практически слово в слово:

— Иначе получается уж совсем какая-то нелепица…

«Лучше бы это оказался заговор» — вот что читалось в тот момент в изможденных серых глазах полковника.

— Ваше превосходительство, разрешите приступать? — так молодцевато, как только мог, гаркнул Следователь и даже подбородком дернул, хотя и представления не имел, что ему со всем этим теперь делать.

— Ишь какой прыткий… — проворчал полковник. — Нет уж, голубчик, на одном энтузиазме далеко не уедете, послушайте человека опытного... Что же, по-вашему, мои орлы знай баклуши били?

Он пошамкал губами и принялся рыться в ящике письменного стола, приговаривая при этом:

— Не все так просто нынче для нашего брата… Официальное дознание ничего не дало — ну на то оно и официальное… а мы с вами вот что.

На стол легла небольшая потертая книжечка и плотный лист гербовой бумаги.

— Берите-берите, не стесняйтесь, — кивнул полковник.

Следователь открыл тонкую, всего в несколько страниц, книжицу. На форзаце крупными каллиграфическими буквами было выведено: «Удостоверение общества попечения о раненых и больных воинах», а чуть ниже алел ярко-красный круг с расходящимися в сторону лучами. Вот это да… А бумага — пропуск добровольца, дозволяющий пребывание на прифронтовой территории! Следователь смотрел на все это и только глаза пучил — ай да шеф!

— Повязки не нашли, так что вы уж как-то сами разберитесь, — развел руками полковник. — Но она для добровольцев Красного Солнца и не обязательна. Мысль ясна? Потихонечку. Ненавязчиво. Аккуратненько… Партикулярным, кхгм, образом!

Он погрозил пальцем:

— Но без самодеятельности, а то знаю я вас, голубчик! Все, что узнали, докладывать мне лично! Никаких действий без моих санкций не предпринимать. И вот еще что. — Он немного помялся. — Пожалуй, официально вы пока побудете… в отпуске. Скажем, по неотложным личным делам…

Полковник встревоженно посмотрел на застывшее лицо Следователя и насупился:

— Вы не подумайте плохо! Я в долгу перед вами, господин штабс-ротмистр, не останусь, сами знаете! Будут результаты — я уж по своей линии похлопочу, да-с! Гор золотых обещать не буду, но уж класс мы вам обеспечим, а то что же — такой человек, и все не в советниках…

Следователь встрепенулся:

— Да что вы, ваше превосходительство! Я совсем не в том смысле… Я с превеликим удовольствием, как скажете.

Полковник вздохнул и потер переносицу:

— Вот и хорошо. Благодарю, голубчик. Ох, сами видите, на что идти приходится — затравили нас, как зайцев на охоте… А дело-то между тем ого-го какое. Государственное! И Председатель непременно осведомлен, это уж будьте уверены. Да только что толку…

Он горестно махнул рукой и бессильно погрозил пустоте кулаком:

— Эх, вот бы как раньше — взять мерзавцев за бороды, да и тряхнуть как следует — авось и порастеряли бы всю свою воинственность…

Следователь нахмурился. Да, в армии нынче много перегибов, это правда; но ведь и времена уже не те, что до Поворота. Плотоядные теперь времена. Сейчас на первом месте всегда война, а она, как ни крути, всегда перевесит — что бы ни лежало на другой чаше весов. Он даже собрался высказать это полковнику — разумеется, в вежливой и почтительной манере — но тут дверь отворилась, и в проеме показалась сонная небритая физиономия денщика.

Глаза его превосходительства на секунду вспыхнули огнем, но тут же погасли.

— Ах ты скотина, — пробормотал он и гаркнул: — Отставить!

Денщик испуганно вытаращил глаза, но не двинулся с места.

— Стучаться, — зашипел полковник, — стучаться, сволочь, тебя учили?

— Ваше превосходительство… да она войлоком обита, дверь! Не стучится она, я ведь пробовал… — Тут он заметил, как перекосилось лицо начальника, и быстро прибавил: — Виноват!

Полковник лишь махнул рукой и угрюмо буркнул:

— Ну что?

Денщик глупо поморгал глазами и вытянулся:

— Явился по вызову его превосходительства!

Лицо полковника страдальчески сморщилось, и на какое-то время в кабинете повисла тишина. Ее нарушил денщик, который очень осторожно поинтересовался:

— Может, нужно чего? Самовар могу обеспечить, мигом! Оно нынче в такую холодину горяченькое…

— Неси, — перебил его шеф и покачал головой, обернувшись к Следователю. — Ну вот, видите? Безобразие.

Тут он спохватился и протянул ему папку:

— Ах да… Тут, конечно, не густо, но… все, что сумели разнюхать. Как там говорит революционный элемент? «Все ваше теперь наше»? Так вот у меня наоборот. Все, что мое — ваше.

Следователь встал и с поклоном принял папку.

— Нет-нет-нет, — с напускной строгостью заявил полковник. — Извольте сесть обратно. Я вас еще не отпускал! Посидим славно, почаюем…

— А я-то думал, я в отпуске, — улыбнулся Следователь, усаживаясь обратно.

Глава вторая

в которой лишь понапрасну тратят дрова

Еще несколько минут назад пузатый, великолепно бокастый и замечательно медный самовар неистовствовал: пел во все горло, шипел паром и брызгался кипятком, а теперь стоял на столе без малейших признаков жизни, тоскливо понурив свой блестящий носик. И виноват в этом был отнюдь не швейцар-истопник — хоть и был он той еще бестолочью, безнадежно закурившей аудиторию дымом сосновых шишек. Виновата была сама проклятая промерзшая аудитория — она алчно набросилась на источник тепла и уюта, по-крохоборски равномерно рассеяла ароматные клубы пара… Комната высасывала жар нагло, прямо из-под носа. Вот, скажем, подносишь пиалу к губам — там жар-пар такой, что аж сербать приходится. Тянешься за следующим глотком — а вместо кипятка уже едва теплая бледноватая водица.

Покойный Учитель, земля ему пухом, объяснял это так: с течением времени, по мере усложнения системы, скорость рассеивания энергии растет пропорционально. Как-то он это даже аргументировал, помнится… Надо как-нибудь отыскать его старые конспекты, любопытно будет перечитать. Конечно, теперь — с началом нового века Просвещения — когда все вопросы тепловедения уже заучены до дыр, все это звучало нелепо, но…

Профессор осторожно приложил ладонь к блестящему медному боку, готовясь тут же ее одернуть. Увы — самовар остыл окончательно и бесповоротно. Зато пришла в голову полезная идея: продемонстрировать подобный эксперимент студентам. Профессор забормотал вполголоса, усваивая и репетируя новообретенную мысль:

— … и вот чай остыл, отдав всю свою энергию в пустое пространство… Вы, должно быть, подумали: ну и пускай, обойдется старик без своего кипятка, зато нам в аудитории теплее станет. Но вот нет, шиш с маслом! Так-то оно, может, и так, согласно первым двум началам… Только вот на практике теперь и мне холодно, и вам не лучше!

Вот, подумал Профессор. Оно и наглядно выходит, и подтекст политический имеется — а то среди молодежи нынче мало кто не бредит революционными идеалами. Ишь чего удумали — все на свете уравнять.

— Прошу извинить, ваше превосходительство! — зазвенел над самым его ухом пронзительный мальчишеский голос.

Профессор рассеянно поднял глаза и заметил, что аудитория уже снова полна черных мундиров и белых парадных перчаток. Эка их вырядили, сонно подумал он, глядя на вытянувшихся по струнке юнкеров. Наверняка, чтобы не ронять честь училища перед гражданским. Да только ему какое до этого дело? Лучше бы книжки им какие выдали, дубинам.

С образованием у юношей и вправду ситуация выходила катастрофическая. Они не прошли даже курса шести классов гимназии или реального — и оттого не знали и не понимали ровно ничего, кроме основ истории, топографии и фортификации. Прекрасный, выстраданный загодя план лекции полетел в корзину после первых же встречных вопросов — и теперь приходилось импровизировать, объясняя несчастным азбучные истины и базовые принципы мира, в котором они имели счастье проживать.

— …Господин действительный советник, член-академик Республиканского технического общества! Поблагодарим господина профессора!

Юный предводитель своего немногочисленного воинства оглушительно щелкнул каблуками, отдал Профессору честь и промаршировал обратно к скамье.

— Да-да, — Профессор поморщился и помассировал переносицу, — кто из вас готов выступить и обобщить все полученные вами сегодня… кхгм… знания?

По аудитории пробежала волна, выбросив на берег давешнего предводителя — белобрысого, зеленоглазого, покрытого россыпью веснушек.

— Так точно, ваше превосходительство! — Он встревоженно заглянул в конспект и вытянулся по стойке смирно. — Докладываю!

Еще раз бросил взгляд на бумажку, жалобно откашлялся и наконец начал:

— Сегодня мы узнали, что живем на планете, которая имеет форму шара. Одной своей стороной шар всегда обращен к свету, а другой — ко тьме. Свет испускает другая планета…

— Не планета, — устало поправил Профессор, — а звезда.

— Виноват, ваше превосходительство! Именно что звезда. Звезда, которую мы зовем Солнцем, являет собой вечно горящую планету несравненно большего размера, нежели наша, и температура ее достигает…

Юнкер в панике забегал глазами по криво исписанному конспекту, и на его лбу выступила испарина. Профессор сжалился:

— 2700 градусов. Но обратите внимание, что, когда мы говорим о температуре небесного тела, мы используем абсолютную шкалу, а не относительную.

— Так точно, не относительную! — Юнец оживился и продолжил уже по памяти: — И несмотря на то, что Солнце находится от нас очень-очень далеко, мы все равно чувствуем его жар. Именно поэтому наше государство расположено в так называемом сумеречном поясе — ведь на темной стороне планеты… слишком холодно, а на светлой — слишком жарко.

Судя по замешательству мальчишки, числовые значения никак не хотели откладываться в его голове, и Профессор был вынужден снова прийти на помощь:

— На темной стороне средняя температура не превышает –100 градусов, а на полюсах и вовсе опускается до –130. Это зона вечных льдов; она ничем не примечательна и совершенно непригодна для какой-либо жизни. Зато на светлой стороне температура уже на побережье может достигать значений в +20, а то и в +30 градусов… Можете объяснить, юноша, почему же и в этой области также невозможна жизнь?

Белобрысый открыл было рот, но тут из рядов черных мундиров на скамьях вдруг донеслось удивленное восклицание:

— Так там же океан!

Классный офицер-воспитатель, все это время мирно дремавший за своим стулом, неожиданно проснулся, вскочил с места и решительно двинулся в сторону нарушителя благопристойности и порядка. Юнкеры застыли, в страхе сомкнув свои ряды, но Профессор успокаивающе поднял руку и сказал:

— Ничего-ничего, юноша выдвинул совершенно справедливый тезис… Да, действительно, практически всю светлую сторону покрывает сплошной соленый водоем, однако для развития живых существ этот фактор является скорее преимуществом… Кто же может сказать, где скрывается истинная суть проблемы?

Белобрысый предводитель зря времени не терял, на протяжении всей сцены жадно вчитываясь в конспект, и теперь пребывал в полной боеготовности:

— Разрешите, господин профессор? Проблема заключается в нестабильной погоде. В океане ни на секунду не стихают штормы и ураганы, а также наблюдается такое явление природы, как гид-ро-ди-на… гидродинамическое…

— Гидродинамическое истечение атмосферы. Давайте я вам еще раз объясню. — Профессор встал с кресла, заложил руки за спину и прошелся по скрипучим от холода доскам кафедры. — Итак, на теплой стороне, а в особенности в районе субзвездной точки, вследствие жесткого излучения близко расположенного светила возникает феномен постоянного термосферного раздува…