- -
- 100%
- +
"Пьет ли мама препараты, что я привозил ей в последний раз? Справляется ли она с шкодливым Инцинатом? Что сейчас с телом Виджея и почему семейка Майстеров не покончила со мной в своём доме?" - на некоторые немые вопросы у Пола не находилось ответа, однако одно он знал наверняка - спонсором его лечения был никто иной как Дирк.
Не нужно быть гением, чтобы связать воедино все то, что Пол помнил ещё до того, как ему против воли сменили имя. Поэтому он с уверенностью знал, что Дита уж точно не смогла бы организовать столь сложную операцию так быстро, да еще и в тайне от мужа. Перевозка в больницу, срочное оперирование, переправка за границу и финансирование лечения уж точно не остались бы без вмешательства главы семейства.
"Неужто они знают про Виджея?" - Пол содрогнулся лишь от одной мысли, что кто-то кроме него является хранителем этой ужасной тайны. Резонный вопрос беспокоил дебютировавшего убийцу на протяжении каждой ночи. Сожаление, смешанное со страхом, ледяными оковами побрякивало на сердце парня, чья судьба могла надломиться в любой момент. Сам он не раз думал сдаться полиции, но все это размышление стремительно схлопывалось, стоило ему представить лицо матери, узнавший весть о его тюремном заключении. Он не мог допустить этого. Изможденный едкими как кислота мыслями, Пол страдальчески провалился в сон.
***
- Нет, Вернер, не нужно так высоко! - предупредив замах молотка, Олк облегченно выдохнула, поправляя плед посапывающего Райнхарда.
- Мне показалось, что так будет неплохо. - виновато улыбнувшись, Вернер приспустил картину морского пейзажа на уровне собственных глаз и приступил к работе.
Светлая и просторная квартира, в которой теперь проживала новоиспечённая семья из трёх человек постепенно приобретала вид, отвечающий вкусам каждого жильца. Райнхарду была выделена отдельная комната, где его душу радовала не только картина, которой занимался Вернер, но и вид на тот же собор, без которого он уже не представлял свой день. К великому счастью старика, его старательный сын сутками отслеживал всевозможные предложения об аренде, дабы найти более просторное жилье, где все они могли разместиться с комфортом, а главное - аккурат с другой стороны все того же собора. Да, весь переезд Райнхарда не занял и часа, ведь путь до нового жилища даже у него отнял от силы пятнадцать минут. Теперь оконный проём не был целиком занят архитектурным шедевром прошлого века, но позволял рассматривать его с боковой стороны, а также любоваться небольшим примыкающим парком, где иногда проводились песнопения. Как бы не чувствовал себя прикованный к постели старец, он каждое утро ожидал долгожданной службы и уже с вечера бронировал себе провожатого. Чаще всего таковым выступал Вернер, ведь пока он занимался переездом, ему было не до поисков новой работы, и он с радостью проводил время с отцом на территории "Божьего дома" в периоды отрыва от бесконечного обзвона риэлторов.
- Я приготовлю ужин. - погладив Вернера по руке, Олк неторопливо прошагала на кухню.
Гвоздь за один умелый удар вошёл в стену и смиренно принял на себя груз полотна, которое было куплено стариком ещё в молодости. Вернер также испытывал теплые чувства, глядя на бушующее море, изображенное умелыми мазками неизвестного художника. Ещё будучи ребёнком, он вместе с братом частенько вдохновлялся на игру в пиратов, представляя себя на судне посреди висевшего рядом разверзнувшегося водяного ада. Припоминая баталии Верна рыжего и Удо седобородого, здоровяк не мог не улыбнуться. Теперь воспоминания о брате не приносили ему душевных терзаний, и он не только стал лучше спать, но и умудрялся припоминать эпизоды собственного прошлого, ранее сокрытые пеленой боли. Стоя с молотком в руке, Вернер неожиданно осознал, что блуждания по собственной памяти сейчас не столь важны как помощь Олк в приготовлении ужина, поэтому, проверив покой Райнхарда, выполнивший свою задачу ремонтник отправился вслед за своей любовью. Кухня со свежим ремонтом не отличалась экстраординарным хайтеком в глазах Олк чего нельзя было сказать о Вернере. Соковыжималка, скороварка, духовка с несколькими режимами, комбайн для разморозки - Вернер не только никогда ранее не пользовался таким набором, но и не понимал в нём смысла. "Для готовки харчей ума много не надо - котелок, огонь да нож." - такой философии придерживался Райнхард, за которым вслед последователем удобного аскетизма стал и Верн.
Подойдя к холодильнику, су-шеф тут же достал оттуда свежие помидоры и зелень, дабы приготовить соус к спагетти, для которых Олк уже нарезала мясо.
- Ай! – взвизгнув, Олк тут же схватилась за палец и начала высасывать кровь из образовавшей на нем раны.
- Ты как? Давай я посмотрю и обработаю рану. – Вернер, не успев должным образом предотвратить травму, всеми силами пытался помочь разгрести ее последствия.
- Нет, Верн, все в порядке, тебе не нужно беспокоиться. Промою руку водой, а ты пока возьми на себя роль повара. – подмигнув излишне обеспокоенному партнеру, Олк вновь принялась останавливать кровь.
Данный бытовой эпизод мог бы показаться незначительным для любого, ведь никто не пострадал и ничего столь трагического не произошло, но у Вернера на этот счет были другие мысли. Успев разузнать у Олк о ее здоровье, глава семейства старался не показывать своего беспокойства, но и полностью скрывать его так же не мог. Врачи смогли остановить ухудшение зрения привлекательной пациентки, но полностью свести на нет последствия удара они попросту не могли. Поэтому, два раза в день Олк была вынуждена пользоваться не только косметикой, но и лечебной мазью для глаза, слезившегося от любой мелочи. Вдобавок, постоянная нагрузка на здоровый глаз повлекла за собой определённые неудобства. Вернер не раз замечал, как ловкая визажистка нервничает из-за нанесения макияжа, которое ранее занимало несколько минут, а сейчас превратилось в кропотливую работу, частенько шедшую не по плану. Олк также старалась не подавать виду, но ее травма давала о себе знать и в других делах. Врачи говорили, что при соблюдении рекомендаций, ее левый глаз сможет компенсировать падение зрения правого, но прежняя острота зрения ими уже не достижима. Молодая и непессимистичная особа не отчаивалась из-за таких прогнозов, но неудобства преследовали ее повсюду, чего не мог не заметить ее кавалер. Просыпанная по неосторожности мука, порезы пальцев от неточной работы ножом, трудности в чтении, а также участившиеся случаи спотыкания при прогулках заставляли страдалицу нелепо отшучиваться, в то время как сам Вернер, пускай и сквозь улыбку, все больше и больше беспокоился за нее.
- Олк, присядь, сейчас я мигом соображу нам поесть. - поцеловав обмотанный пластырем палец раненой пташки, Вернер начал шинковать мясо и овощи.
Улыбнувшись, отстраненный от готовки шеф спокойно присел на стул, но Вернер прекрасно видел переживания, кроющиеся за её натянутой улыбкой. Он знал, что для Олк красота не являлась первостепенным требованием к себе, но она была неотъемлемой частью её образа, которым стоило гордиться и восхищаться. Вернер окружал заботой не только своего старика, но и женщину, что была ему так дорога. Самому ему повезло не только отделаться лёгкой операцией, не сулившей последствий, но и непринужденно оказаться в компании самых дорогих ему людей, собравшихся под одной крышей. Звучит как сказка, однако, бурление гнева и обиды за искалеченное здоровье близких раскатистым громом проходилось по всему нутру Верна, стоило ему остаться наедине с собой. Сотни раз ему в голову приходила мысль о том, как жалкий червь, взявший на себя роль смотрителя порядка и нацепивший на себя форму полицейского, вынуждает Олк слоняться по улице, да бы не слышать его истошного визга. Такому свинству не было оправдания, оно не могло перекрываться любовью молодости и мечтательными амбициями будущего. И если бы в Бруно оставалась хотя капля достоинства, то он бы не препятствовал их уходу в ту самую ночь. Как капитан, чинно стоящий на палубе тонущего корабля, не пытается распихать подчиненных для собственного спасения, как Нерон, льющий усладу стихов на огонь Рима и как крестьянин, начищающий сбрую давно умершего коня, бывшего не инструментом, а кормильцем. Достоинство – вот награда за смирение. Вернер болезненно переживал ту ночь и нет, дело было не в пулевом ранении, выведшем его из поединка. Ноющая печаль снедала его тем, что до недавнего времени и он и Бруно были слишком похожи.
Будучи в раздумьях, кухонный дирижёр сам того не замечая использовал все более экспрессивные телодвижения, выливая свой раскаленный запал не в ругательства, а в созидание, выражающееся в приготовлении блюда. Когда последние штрихи обрамили яство необходимой солоноватостью и перчинкой, все собрались за столом, включая и Райнхарда, который уже успел вернуться к своему залихватскому по меркам его возраста аппетиту. Небрежно ковыряя вилкой свое собственное творение, Вернер не обращал внимания на то, как его отец уже вовсю пустился травить байки увлеченной Олк. На заднем фоне своих раздумий он слышал хохот Райнхарда, уточняющие вопросы Олк, а также сплетение их голосов, когда они увлекались историями больше, нежели едой. Не попробовав ни ложечки своей стряпни, Вернеру все же стало интересно, о чем зашла беседа у двух собеседников, чей разговор больше напоминал щебетание утренних соловьев. Стоило лишь на секунду уйти в себя, и беседа тут же перешла в балаган.
- И усадил вот я его за руль, а у него ноги до педалей не дотягиваются и ничего кроме приборов он не видит. И…и представь, поворачивается ко мне и говорит: «Я объеду весь мир!», так я чуть со смеху не умер! – состроив ребячий взгляд, Райнхард тут же прыснул стариковским хриплым хохотом, который подтянул за собой такой прелестный, но слегка обидный смех Олк.
- Ты был таким душкой! А я вот помню, как он купил мне целую гору воздушных шаров, и дети в парке то и дело просили их у него, думая, что он огромный рыжий клоун-продавец. Его лица им было просто не разглядеть, а рыжие волосы говорили сами за себя. – бросив взгляд слегка увлажнившимися от смеха глазами на недовольный комочек ребячьего стыда, сидевшего чуть поодаль, Олк и не подумала оторваться от кладезей воспоминаний, разоряемой ими на пару с Райнхардом.
В какой-то момент, Вернер, все активнее и активнее вслушиваясь в разговор за столом, сам того не замечая сменил монотонное пережёвывание как пищи, так и своих тоскливых мыслей на прогулку по красочным воспоминаниям, некоторые из которых он даже сам успел позабыть. В прошлом статный и крепкий Райнхард в военной форме часто притягивал к себе взгляды как молодых красавиц, так и статных дам, прогуливающихся по парку. Их восторгу не было предела, когда запыхавшиеся от беготни Верн и Удо бежали ему на встречу с выкриками: «Отец!». Многочисленные мгновения свиданий с Олк, которые казались таковыми, но выливались в мимолетные часы наслаждения и радости. Стоило Вернеру хоть на минуту покинуть свою музу, как мордовороты и поверившие в себя тюфяки тут же пускали на нее слюни и даже пытались предпринять попытки с ней познакомится ровно до того момента как Вернер не появлялся в поле их зрения. В такие моменты рыцарь с оранжевым плюмажем не чувствовал себя сторожевым псом, ведь бывали моменты, когда сама Олк наглядно показывала надоедливым прилипалам, что с ней шутки плохи. Вылитый на голову неудачливому казанове бокал мартини или же колкая фраза в его сторону точно давали понять – пора уносить ноги.
Закончив ужин на веселой ноте, Верн кое-как остановил стихийное состязание по нахождению самого уморительного воспоминания о себе. Будучи по праву единственной полностью дееспособной единицей, он отправился на кухню мыть посуду. Улыбка от тёплого семейного ужина не покидала его лица. " Как же хорошо, что они так ладят." - подумал он и принялся за работу. Да, посудомойке, встроенной в гарнитур, сегодня не было предначертано выполнить свой долг, ведь приверженец ручного труда не только воистину любил его, но и боялся непреднамеренным поворотом не того рычажка вызвать затопление. Уборка прошла быстро, и Вернер с превосходством посмотрел на новомодную технику, словно указывая: "Не забывай кто тут хозяин.". Вытерев руки, аналоговый победитель уже было собрался пройти в гостиную, если бы не перешептывания, что он краем уха уловил из комнаты Райнхарда, возле которой его тело остановилось само собой.
- Олк, присмотри за Верном, когда меня не станет. - едва слышно, но очень внятно сказал укрытий пледом старик. - Уж он то точно от тебя не отцепится, но если вдруг ему в голову взбредет такая глупость, то помяни мое слово - я лично вернусь с небес чтобы надавать ему тумаков.
- Ну что вы такое говорите? Вы обязательно поправитесь и своими ногами пойдете с нами на прогулку. - тепло улыбнувшись, Олк старательно взбила подушку просящего.
- Да...хотелось бы посмотреть на внуков... - постепенно погружаясь в манящую дремоту, Райнхард причмокнул губами.
Услышав последние слова, Олк пробрала рябь мелкого холодка. Она не видела смысла отнимать у старика надежду на продолжение рода. Она не имела на это права, ведь основная причина несбыточности его мечты таилась в ней самой, но не в Вернере. Она старалась не думать об этом. Старалась, но резко напитавшиеся влагой веки говорили об обратном.
- Мы... - слегка дрожащими голосом, Олк предприняла усилие быстро подавить горечь и не выдать ее.
- Мы обязательно сделаем твоих внуков счастливыми. - приобняв дрожащую Олк, Вернер улыбнулся отцу.
Не было ясно услышал ли последние слова Райнхард, ибо его глаза уже были закрыты под весом тягучей сонливости, но троящееся беспокойство Олк сию секунду убыло в ноль. Дело было не только в крепкой руке Вернера у неё на плече или же в том, что ей не пришлось оправдываться перед Райнхардом. Якорем спокойствия выступили слова. Она и Верн любят друг друга, в чем глупо было бы сомневаться.
Проследовав в гостиную, Олк и Вернер начали готовиться ко сну. Раскладной диван, являвший собой исполинский вид даже в сложенном состоянии при щелчке механизма быстро превратился в полноценное спальное место для двух человек. Романтические игры за стенкой от больного старика были бы верхом неуважения и дискомфорта от мыслей о его беспокойстве, поэтому из развлечений оставался только винил и разговоры, которые были не менее приятнее плотских утех. Аккуратным движением руки игла начала своё движение по выбоинкам в пластике, наполняя зал течением нотного стана.
Уверенный и бойкий фа минор начал отбивать свой такт, отражаясь слабыми волнами от ближайшей стены. Казалось, словно атмосфера в зале, наспех переоборудованной в спальню, стала слегка воинственной и не располагающей ко сну, но взамен музыка однозначно задавала темп серьезному разговору, коему вот-вот предстояло начаться. Мужской голос, окрашенный приказным тоном, грамотно вплетался в каждую ноту и не боялся предстоящего фа мажора, зная как с ним быть и как под него подстроиться. Он играл им, играл словно быком на корриде.
- Скоро я устроюсь на работу. Уже подыскал подходящее место неподалеку. Бар, работающий как днем, так и ночью. - с лёгким предвкушением в голове Вернер начал излагать план экономической стабильности.
- Мое зрение хоть и не будет лучше, но врач говорит, что по окончанию моего пиратского маскарада я также смогу работать. - заменив компресс, благоговейно снимающий боль глаза, Олк тут же сильно зажмурилась.
- Только нужно разрешить вопрос с уходом за отцом. Я не имею права приковывать тебя к нему, поэтому полностью подстрою свой график под тебя. - повернувшись на бок, Вернер вновь начал любоваться свой неповторимой богиней.
Любвеобильный Вернер не был лишён чувства прекрасного несмотря на свой темперамент и характер. Он и раньше частенько задерживал взгляд на элегантных движениях Олк, её губах, которые так и манили своей сладостью, на её ловких и ухоженных пальчиках, коими она любила перебирать когда думала, на пряди её волос, которые хаотично и мило спутывались после сна. Таких примеров было множество на памяти увлеченного наблюдателя, к которым то и дело прибавлялись новые факторы восхищения. Всякий раз как Вернер думал, что превзойти идеал нельзя, он переубеждался в этом. Олк была не только красива снаружи, но и внутри. Её внутренний мир поражал Вернера своей разносторонностью и обилием деталей. И нет, это не выражалось в снобизме, высокомерии или же в эгоизме. Олк была невероятно хозяйственной девушкой, не гнушающейся труда и самоотдачи в сторону близких. Вернер всем сердцем желал быть для неё опорой и поддержкой и понимал, что это желание уже не иссякнет.
- Не переживай, мы с Райнхардом очень сдружились. После разговоров с ним я чувствую в нем родственную душу, ровно как и в тебе. – Олк постепенно отказывалась от привычки смолить яд и попадаться на маркетинговые уловки табачников, коих вокруг становилось все больше и больше.
Данный выбор был не только осознанным действием, но и врачебной рекомендацией. Дым от сигарет легко окутывал глазную повязку и не сулил ничего доброго органу зрения, отчего желанное восстановление Олк могло бы замедлиться, но не замедлялось благодаря ее стойкому решению. Во внимание стоило также принять то, что Райнхард не был благосклонен к аромату табака. «Уж некоторым только вложи папиросу в зубы, а там и бутылку надо в руку и девку бесстыдную рядом.» - такое высказывание с негативным окрасом частенько выходило из уст старика, насмотревшегося на фронтовую жизнь и юнцов, что желали разграблять захваченное, нежели защищать то, что им дорого. Первое время Олк не могла свыкнуться с отсутствием табака в своей жизни. Желание покурить стылой хваткой держало все ее тело в нескончаемом напряжении. Пару раз жертве абстинентного синдрома приходило в голову выкурить всего одну сигарету, но постоянный уход за Райнхардом не позволял ей такой роскоши. Никто не без греха, ведь случалось и такое, что пару раз Олк сама забредала в табачную лавку и жадным взглядом выискивала заветную пачку синего цвета. Один раз она ее даже купила и проносила в кармане пол дня, но едва не сорвавшись и выругавшись так, что даже проходящие мимо незнакомцы оторопели, она с размаху отправила такие элегантные, но такие тяжелые для ее нутра кандалы в мусорку. С тех пор обузданное желание Олк постепенно сошло на нет.
- Верн, я давно хотела поговорить с тобой насчет той ночи. – заерзав на месте, Олк старалась подобрать правильные слова, дабы правильно подступиться к интересующему ее осиному улью. – Где ты черт побери взял тот пистолет?
- Я…- момент расплаты за гнусное таинство, проводимое за спиной своей любимой, все же настиг Вернера неожиданно, пускай тот к нему и готовился. – Мне нужно было рассказать тебе раньше. Я не хотел тебя впутывать и на самом деле до сих пор жалею об этом, но я и сам не до конца все знаю.
- Выкладывай. – отвернувшись в сторону, Олк тихо разила смертоносным льдом в каждом своём слове.
- Хорошо. Я все тебе расскажу. – с тяжелым выдохом из уст Вернера полилась история его знакомства с Уотаном Фарбером, а также рассказы в хронологической последовательности являвшие его встречу с «задохликом с семнадцатого», угрозы в отношении множества людей, а также слова старушки, что пролили ему свет на историю парных пистолетов с которых и началась вся эта кутерьма. – Но как видишь несмотря на то, что я не выполнил условие договора с Уотаном, я все еще жив и это никак не дает мне покоя.
Вновь пройдя весь тот путь ненависти, тщеславия и злобы, Вернер ужаснулся тому, кем он был, а также повисшей вокруг него тишине. Игла уже давно прекратила рождать музыку, но даже несмотря на это тишина была слишком тяжелой. Отсутствие звука буквально концентрировалось вокруг ушей Вернера и тягучей патокой притупляло восприятие того, о чем он сам только что рассказал.
- Ты идиот! – вскрикнув, Олк влепила подошедшему к концу рассказчику такую пощечину, что его статный анфас загорелся искорками болезненного пламени, расходящегося по всему лицу.
Но нет, боль была незначительной, ведь нанесший ее человек и близко не подходил к весовой категории объекта насилия. Тут было другое. Боль, начав свои поползновения с лица, не унималась и пиршествовала внутри Вернера, будто изгаляясь над ним. «Видишь, что ты наделал? Ты довел ее до слез, лишил глаза, а отца своего и вовсе почти угробил!» - коварный внутренний голос словно воспрял ото сна из-за прилетевшего удара и начал разбирать своего носителя по винтикам. «Зачем ты принес боль всем тем людям? Как ты можешь сейчас радоваться спокойной жизни, когда сам разрушал ее у других направо и налево? Ты жалок. Ты просто животное, без разбору пускавшее вход сои когти и клыки, даже не задумываясь о последствиях. Ты…»
- Да. И теперь я это понимаю. – стиснув зубы, Вернер залпом опрокинул в себя бокал вина, что стоял на тумбе рядом и едва ли успел «подышать» - Прости меня…
Усилием воли подавив внутреннюю тираду, Вернер обнял Олк, продолжавшую его отчитывать.
- Мы могли бы подумать над этим вместе. А что, если бы ты погиб? Чего ты хотел? Денег? Власти? Забраться на вершину этого мира и увидеть убитых тобой людей у его подножия? Тебе было недостаточно меня и Райнхарда? – Олк не желала слышать ответы на эти вопросы, но все те переживания, копившиеся в ней с той роковой ночи, теперь сами изливались из нее без спросу.
- Стоя на берегу, никогда не понять каково плавать в море. Оно захлестнуло меня так, что я и дом свой позабыл. – прижав Олк к себе ласковым объятием, Вернер разом понял, что должен делать. – Я больше не заставлю вас страдать…
***
Ворота больницы, нередко означающие для кого-то рождение надежды, а для кого-то её утрату проводили очередного пациента за свои пределы. Пол чувствовал себя вполне нормально, но врач и Габи все же настояли на том, что некоторое время он должен наблюдаться, дабы окончательно убедиться в собственном выздоровлении. Понимая собственное положение, окрепший и чудом избежавший серьезных последствий излеченный астматик не стал препираться, но и не стал терять надежду выйти на связь с мамой, что так и не брала трубку. Не смотря на плотный график, Габи самостоятельно вызвалась следить за здоровьем Пола по выходным, совмещая столь прагматичную процедуру со свиданиями. Само собой напрямую этого сказано не было, но стоило Полу лишь подумать о времяпровождения со своей старой подругой, как по его телу разливалось уютное тепло, вытесняющее насущные проблемы пускай и не полностью, но очень действенно. Программа встреч была запланирована на выходные дни предстоящих недель, а по будням окрещённый чужим именем Пол уже был записан на медицинские осмотры, а также собеседования. Да, некоторый запас средств к существованию был оформлен вынужденному переселенцу на банковскую ячейку с его новым именем, но поиск работы был вызван не беспокойством за финансы. Пол не мог не работать. Оставшись наедине с собой без дела, он точно начал бы пытливо самобичеваться мыслями и идеями последних событий, которые он уже порядком испещрил своим вниманием. Пути решения подвисшего состояния выглядели и дополняли друг друга следующим образом: во-первых Пол должен минимизировать ущерб своему организму путём тренировок и наблюдения, во-вторых он должен как можно скорее наладить контакт с матерью, дабы сообщить о себе и узнать её состояние, в-третьих ему было не по себе от мыслей об убийстве Виджея, собственном "перерождении" и абсолютно безумном и невоплотимом плане Диты, в которой люди рассматривались фигурами на шахматной доске. Эта партия не была ни победной, ни проигрышной. Она была жестокой.
Пройдя через небольшой сквер, Пол, а точнее "Пауль Нойман" решил проверить свое вынужденное место жительства, которое было всего в десяти минутах ходьбы и адрес которого не давал незнакомцу в новом городе никаких предположений о роскошности или ветхости находящихся по ним апартаментов. Окружающий городок был уникальным по меркам стран, где озирающийся родился, вырос, а после переезда работал. Шпили зданий здесь не пытались распороть облака, а люди, прогуливаясь между торговых рядов и кухонь под открытым небом, умиротворенно и неспешно присматривали себе одежду ручной работы, свежие овощи на ужин, а также прочую мелочовку, торгуемую в большинстве своём престарелыми и очаровательными старушками, чей повседневный быт также включал себя работу у прилавка. В родном городе Пола также были рынки с типичным для тех мест контингентом в виде фермеров, бьющих себя в грудь и никогда не признающихся в несвежести своей продукции, даже если она и была таковой, а покупатели всюду видели обман и таскали с собой весы с крючком, дабы при малейших расхождениях тут же победоносно клеймить другого обманщиком. Жизнь в столице, месте, где он учился и работал диаметрально отличалась от созерцаемого им тут. Яркость электронных софитов тут затмевалась фонарям, обвитыми лозами, а модные бутики, бары и высококлассные рестораны не имели ничего общего с привычными способами ведения бизнеса тут. Шагая по оживленны улочкам, Пол тут и там замечал моменты, что вводили его в легкое непонимание. Вот шеф выносит свое блюдо дорогим гостям как будто они родственники, а вот молодая девушка, чей магазинчик больше напоминал цветущее буйство красок, которое она аккуратно подрезала на продажу в виде букетов, чуть дальше старушка, руководящая молодыми внуками, готовит уличный деликатес в огромной круглой печи. Все это было так непохоже на то, что видели глаза забредшего на главную улицу иностранца на протяжении его последних минувших лет. Но анализ, или же скорее адаптация нового места под свои устои была прекращена Полом ровно в тот момент, как его глаза наткнулись на заветную табличку с адресом, прикрученную к фасаду необычного дома.