Последний романтик. Банды Дзержинска

Глава 8. «Стрелка» на Птичниках

Только когда плывешь против течения,

Понимаешь, чего стоит свободное мнение,

Я не могу сказать, но зато я слышу,

Я видел, как крыса становится мышью.

Сергей Шнуров, «Свобода»

Утро встретило меня привычной серостью. Я прибыл в училище к первой паре, точно по звонку. Едва я приблизился к аудитории, как из полумрака коридора материализовался Моторист. Он пристроился вплотную, так что я ощутил кисловатый запах вчерашнего перегара.

— Ну что, барбос, вечером стрелка-то состоится? — его голос скользнул по моей коже, как лезвие.

Я медленно разжал челюсть: — Всё в силе. Буду.

Он оскалился, обнажив желтые от табака зубы: — Тогда жду ровно в шесть. Конечная, Птичники, — напомнил он.

Занятия шли своим чередом, но в воздухе висело нечто тяжелее молчания — предвкушение. Никто не задирал меня, не бросал косых взглядов. Они копили злобу, как пар в котле. Я чувствовал это каждой клеткой: сегодня вечером они рассчитывали выпустить весь этот пар на мне в каком-нибудь глухом углу, где крики не услышит даже ветер.

«Сколько их будет? Десять? Двадцать? Придут ли те, кто постарше, те, для кого такие разборки — просто развлечение?» — мысли крутились в голове, как бешеные пчелы, отравляя даже простейшие лекционные задания.

Андрей уверял, что справимся. Но сейчас, под мерцающими люминесцентными лампами аудитории, его слова казались далекими, как эхо из другого мира.

Училище вымерло. В опустевших коридорах эхом отдавались редкие шаги — где-то еще заканчивались последние пары. Я пристроился на подоконнике, механически перелистывая конспекты. Часы тянулись невыносимо медленно — до встречи с Андреем оставалось целых три часа.

Ровно в три я не выдержал и направился к телефону-автомату у входа. В те времена сотовые были роскошью, но Андрею как водителю директора первому выдали такой телефон. Набрав номер, я услышал долгие гудки, каждый из которых бил по нервам.

— Алло, — наконец раздался голос Андрея.

— Привет, это я... — я сглотнул ком в горле. — У нас всё по плану?

В трубке послышался недовольный вздох: — Слушай, Артур, тут обстоятельства... Шеф забрал служебную машину. Давай перенесём на завтра — на перекладных туда добираться нереально.

Мир вокруг будто рухнул. Ладони моментально покрылись липким потом, а в глазах потемнело. Я понял — мне конец.

— Тогда... я поеду один, — слова давили горло, как удавка. — Я дал слово.

На другом конце провода наступила пауза. Потом раздался твёрдый, почти командирский тон: — Ладно, не переживай. Я приеду, просто задержусь минут на сорок.

От этих слов груз будто свалился с плеч. Я глубоко вдохнул, впервые за несколько минут.

— Во сколько встречаемся?

— В пять тридцать. Жди меня на остановке, оттуда и поедем.

— Договорились, — кивнул я, хотя знал, что он этого не видит.Я облокотился о стеклянную стенку будки, чувствуя, как дрожь постепенно отпускает. Теперь оставалось только ждать — и надеяться, что Андрей действительно успеет.

Андрей подъехал минута в минуту. Мы молча сели в душный салон 84-го автобуса, где пахло бензином и потом. Сквозь грязные стёкла проплывали последние отблески заката.

— Слушай внимательно, — склонился ко мне Андрей, понизив голос. — Выйдешь первым. Я задержусь на минуту — надо понять сколько их.

Я лишь кивнул, сжимая потные ладони.

Когда автобус, скрипя тормозами, остановился на конечной, уже вовсю темнело. Фонари бросали на асфальт жёлтые пятна света. Едва я ступил на землю, как из тени вынырнул Моторист. Его сигарета тлела в темноте, как глаз циклопа.

— Где будем разговаривать? — спросил я.

— Идём, вон там лесок, видишь? Там и поговорим, — он развернулся и пошёл вперед, громко шаркая ботинками. Каждый его шаг отдавался гулким эхом — нарочито тяжёлым, демонстративным. То ли предупреждение, то ли бравада перед боем.

Я шёл следом, чувствуя, как за спиной смыкается живое кольцо из десятка парней. Их дыхание, учащённое от предвкушения, горячими волнами накатывало на мою шею. Кто-то хихикал, кто-то громко щёлкал суставами.

Один, вертлявый, как гончая, подскочил ко мне вприпрыжку: — Эй, «Бык»! — донеслось сбоку. — А ты что, один приехал? Ха-ха!

— Неважно, — бросил я в ответ.

Лесок приближался, поглощая последние островки света от фонарей. Ветви ёжились в предгрозовой тишине. В этот момент по толпе пробежала странная волна. Шутки смолкли. Кто-то сдавленно прошипел:

— Бля... Он не один. Смотрите, вон мужик идёт...

Я не оборачивался, но по спине пробежал холодок — Андрея раскрыли. Теперь всё зависело от того, насколько они его испугаются.

Мы вошли в чахлую посадку. Передо мной выстроились Моторист и двое парней постарше — те самые, что крышевали эту шпану. Я встал напротив них, чувствуя, как за моей спиной возникает твёрдая тень Андрея. Остальные парни, будто по команде, растворились в сумерках — никто не хотел связываться.

— Ну что, — голос Андрея звучал бодро и уверенно, — у кого тут вопросы к этому парню?

Трое перед нами вдруг съёжились. Те самые «авторитеты», что ещё минуту назад горланили на весь лес, теперь переминались с ноги на ногу, словно школьники, пойманные на краже.

— Мы просто... то есть... он сказал... — залепетал Моторист, и я видел, как дрожит его нижняя губа. Не понимал я только одного — отчего они так струсили? Что такого было в Андрее, что превратило этих волков в жалких шавок?

— Ладно, — Андрей резко перебил. — У тебя к нему претензии? — он ткнул пальцем в Моториста. — Тогда решайте здесь и сейчас. Один на один. Бейтесь — на чьей стороне правда, тот и победит.

Я сжал кулаки. Всё тело напряглось, как пружина. Готов был разорвать Моториста на клочки! Это был мой шанс — не просто отстоять честь, но и навсегда покончить с этим кошмаром.

Но Моторист вдруг сник, как проколотый мяч.

— Да я... я не хочу с ним драться. Мы просто поговорить хотели... — он избегал моего взгляда, ковыряя носком ботинка землю.

Стало ясно — этот трус рассчитывал на толпу, на психологический прессинг. Один на один он был никем — и сам это знал.

— Значит, проблем нет? — Андрей окинул их взглядом, от которого те ещё больше съёжились.

— Нет-нет! Всё нормально! — закивали они, словно марионетки.

— Тогда расходимся?

— Да-да! Всё решили! Никаких проблем! — дружно закивали они с облегчением, будто им только что грозила смерть и их помиловали.

— Пошли, Артур, — бросил он через плечо, уже разворачиваясь к выходу из посадки.

Мы вышли к остановке. В голове стучало: «Неужели всё? Так просто?»

— Ты видел их глаза? — вдруг спросил Андрей, когда мы сели в подошедший автобус. — Как у зайцев перед выстрелом. Думал, один обосрётся на месте, — мы дружно расхохотались.

Домой добрались к позднему вечеру. День, прожитый на нервах, вытянул из меня все силы — тело ныло, будто после многочасовой тренировки. Лёжа в темноте, я думал, что самое страшное позади. «Они теперь не посмеют», — шептал я себе, засыпая под мерный храп Андрея из соседней комнаты.

Утро встретило меня тревожной ясностью. По дороге в училище ладони то и дело становились влажными. Я понимал: для Моториста вчерашнее — крах. Теперь он будет метаться между ложью и попытками сохранить лицо.

Кабинет встретил меня приглушённым гулом. Разговоры смолкли, когда я переступил порог. Первым, как шакал на разведке, подкрался Малой.

— Эй, Артур... — он облизнул пересохшие губы, — а эт... кто — мужик-то вчера был?

Я медленно повернул к нему голову, давая понять, что вопрос неприятен:

— Знакомый.

— А «волына» у него... ну, ствол... был? — он сделал характерный жест пальцами, изображая пистолет.

Я прищурился:

— Не в курсе.

Малой отпрыгнул. В углу аудитории кучковались остальные. Сквозь гул я уловил визгливый голос Моториста:

— Да вы чё, блять! Он «волыну» в кармане куртки держал! На нас наставил! Он бы блять на месте нас всех положил...

Тут всё и прояснилось. Я знал, что у Андрея был газовый пистолет. Должность водителя-охранника обязывала иметь хоть какое оружие. Если бы они знали, что пистолет не настоящий, то всё могло пойти совсем по-другому… Андрей предусмотрительно держал руки и пистолет в карманах куртки, но так чтобы они заметили дуло торчавшее в их сторону из кармана. Не авторитет испугал этих псов — страх перед смертью. Эти «крутые», оказывается, умеют бояться. Не тогда, когда дерутся с равными — лишь когда чувствуют дуло у виска.

Я сидел, слушая их бред, и чувствовал странное разочарование. Не триумф — пустоту. Они оказались не волками, а шавками, которые только и умеют, что тявкать из-за угла. И главный урок этого дня: любой охотник — потенциальная добыча. Сегодня ты гонишь — завтра бежишь. Сегодня унижаешь — завтра будешь ползать на брюхе.

Когда звонок на пару разрезал этот базар, я поймал на себе десятки взглядов. Но теперь в них читалось не презрение — осторожность. Они боялись. А значит, уважали. И в этом была горькая правда нашей жизни: здесь понимают только язык силы. Но настоящая сила, как оказалось, вовсе не в том, чтобы ломать других... а в том, чтобы не сломаться самому.

Глава 9. Зелёный

Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна

И не вижу ни одной знакомой звезды.

Я ходил по всем дорогам и туда, и сюда,

Обернулся — и не смог разглядеть следы».

Виктор Цой, «Пачка сигарет»

После «стрелки» на Птичниках «Блатные» и «Прихвостни» оставили меня в покое. Наступила странная, почти неестественная тишина — как будто в лесу, где только что бушевала гроза, внезапно стих ветер. Я мог наконец сосредоточиться на учёбе, и до марта 1997 года жизнь текла размеренно, без потрясений.

В тот мартовский день я задержался после пар — была пятница, начало марта, мне шёл шестнадцатый год. Электричка, набитая уставшими рабочими с окрестных заводов, грохотала по привычному маршруту: «Кирпичная», «Васильково», «Железнодорожная» ... Я вышел в тамбур покурить — один, без друзей; они уже разъехались по домам.

В прокуренном тамбуре стоял парень лет двадцати трёх. На нём была кожанка, потертая до блеска на локтях, и грязные рабочие штаны. Его светло-русые волосы висели неопрятными прядями, а на простоватом лице застыло какое-то детское, чудаковатое выражение. Он напоминал мне героя русских сказок — того самого Иванушку, который вечно попадает в истории.

Я закурил, прислонившись к холодной стенке вагона, наблюдая, как за окном мелькают серые пригородные пейзажи.

— Эй, пацан! — его голос прозвучал неожиданно громко. — Сигареткой не угостишь?

Я медленно повернул голову, оценивающе оглядев его, и после паузы:

— Последняя, — ответил я сухо, делая очередную затяжку.

«Только этого мне не хватало — угощать незнакомого парня бомжеватого вида. Если всем давать, так и сигарет не напасёшься», — подумал я.

В те времена многие стреляли сигареты, потому что денег ни у кого не было, а курить всем хотелось.

— Тогда давай покурим, — предложил он и расплылся в улыбке, обнажив свои гнилые и местами отсутствующие зубы.

— Хорошо, — не смог я отказать, — я оставлю.

Сделав последнюю затяжку, я протянул ему окурок:

— Как звать-то тебя? — спросил он, жадно затягиваясь.

— Артур.

— А я Игорь, — он горделиво выпрямился, — но все зовут Зелёный. Из «СУПовских».

Я кивнул из вежливости, хотя внутри всё сжалось. Этот тип явно что-то замышлял.

— Ты где живешь-то? — продолжал он допрос.

— В Дзержинске, на Ракетной... — я намеренно сделал паузу, — а тебе-то зачем?

Зелёный махнул рукой:

— Да так, просто. А гуляешь где?

— Нигде, — сухо ответил я.

Его глаза загорелись:

— А зря! Мы как раз парней набираем. «СУПовские» — самые крутые в центре! Старая правда, Урицкого, Победа — всё наше. Если вступишь, никто тебя пальцем не тронет. Разве что сам нарвешься на кого... Взносы небольшие, ребята все свои...

Я слушал этот поток слов: «защита», «авторитет», «никто не тронет» ... И тут же вспомнил, что в Дзержинске тех, кто не «гулял», презрительно звали «Быками». «Бык» — это мишень для любого «своего». Ударишь в ответ — на тебя всей стаей навалятся. Молча проглотишь — будешь вечной тряпкой. Защита... Но какой ценой?

Зелёный, видя моё колебание, добавил:

— Улица на которой ты живёшь — это «Ракетчики». Но мы с ними не воюем. Вступишь к нам — они тебя трогать не станут.

Электричка грохотала на стыках рельсов, а я представлял, как завтра уже могу ходить по улицам, не оглядываясь. Но вместе с этим — обязательные «разборки», «общак», вечная готовность пустить в ход кулаки...

Ты мог спокойно идти по улице, как вдруг перед тобой вырастали несколько фигур. «Откуда будешь?» — бросали они короткий, как удар ножом, вопрос. Ответ «Ниоткуда» означал мгновенный приговор: пара оплеух, вывернутые карманы, отобранные часы или деньги, которые мать дала на хлеб. Такова была негласная конституция улиц Дзержинска в те лихие годы — закон силы, перед которым все были равны в своем бесправии.

Меня до этого дня никто не звал «под крыло». И сам я не рвался в эти игры. Но сейчас, слушая Игоря, я вдруг осознал: это шанс выйти из категории «Быков» — тех, кого можно безнаказанно унижать. Стать частью системы.

— Что нужно, чтобы вступить? — спросил я, чувствуя, как в горле пересыхает.

Зелёный затянулся окурком до фильтра, обжигая пальцы:

— Прописка. Придёшь на сборы, представлю «Старшим». Они «пропишут» тебе пару раз по ебалу. Не заплачешь, не сбежишь — будешь наш. Сборы по вторникам и пятницам, без прогулов. В общак — пятерка в месяц. Дискотеки по кругам — обязаловка. Летом каникулы. Сейчас тишь да гладь, ни с кем не воюем.

Я кивнул, представляя, как завтра эти же кулаки могут стать моими союзниками. Защита. Авторитет. Принадлежность.

— Ладно, я согласен.

Зелёный швырнул окурок на пол:

— Тогда в понедельник, восемнадцать ноль-ноль, остановка «Садовая». Проведу к нашим. А там уж «Старшие» решат.

На вокзале мы расстались. Он пошел в сторону улицы Буденко — территории «МАРКовских». Исторически они враждовали с «СУПом», но сейчас соблюдали хрупкое перемирие. Я смотрел ему вслед, осознавая: завтра моя жизнь разделится на «до» и «после». И обратного пути не будет.

Глава 10. «Прописка» в «СУП»

В понедельник, к шести вечера, я подошёл к остановке «Садовая». Зелёный уже ждал меня, прислонившись к ржавому фонарному столбу. Мы кивнули друг другу, и без лишних слов двинулись вглубь двора на Садовой улице.

Двор встретил нас шершавым асфальтом, потрёпанными качелями и «коробкой» — небольшой площадкой, огороженной покосившимся деревянным забором, где обычно гоняли мяч. Но сейчас «коробка» была полна народу: парни от пятнадцати до двадцати лет кучковались у забора, перебрасывались короткими фразами, поглядывали на нас исподлобья. Чувствовалось — ждут чего-то.

Возле подъезда панельной пятиэтажки, в тени стояли двое. Похожие, но разные: один — широкоплечий, с тяжёлым взглядом, другой — жилистый, с острыми чертами лица. Зелёный тронул меня за локоть, и мы направились к ним.

Всё замерло. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно сквозь куртку. «Как всё пройдёт? Будет больно? Примут ли?» — мысли путались, но назад пути не было.

— Давай, не трясись. Будь твёрдым, — тихо бросил Зелёный, видимо, заметив мою попытку сглотнуть.

— Всё нормально, — буркнул я, сжимая кулаки, чтобы не выдать дрожь.

Подошли. Рукопожатия были крепкие, на грани боли — проверка.

— Это Артур, — кивнул Зелёный в мою сторону. — А это Буян и Сержант. «Старшие» на «Старой правде». Держат порядок.

Буян, широкий в плечах, медленно обвёл меня взглядом, будто взвешивал.

— Сколько тебе? — голос низкий, без эмоций.

— Пятнадцать. Скоро шестнадцать!

Сержант, жилистый и поджарый, щурился, будто прицеливался.