Последний романтик. Банды Дзержинска

Глава 11. Злой

«Сборы» закончились, толпа начала расходиться. Зелёный тронул меня за плечо: — Ну что, новобранец? Тебе погоняло нужно придумать, да прописку отметить. Деньги на бухло есть?

Я кивнул, сунув руку в карман — там лежали смятые купюры, оставшиеся от стипендии.

— Шести хватит? — спросил я, стараясь копировать его небрежный тон.

— В самый раз. Знаю тут одну точку — самогон как слеза. Пойдём, купим, потом отметимся в садике. Там пацаны с гитарой тусуются — познакомлю. — Он хитро подмигнул. — От твоего дома рукой подать, будешь своим.

Мы вышли на проспект Пугачёва. Вечерний город дышал бензином и пылью. Трамвайные рельсы блестели под фонарями. Зелёный, шаркая подошвами по асфальту, вдруг оживился:

— О, придумал! Будешь... Злодей! — Он расхохотался, обнажив жёлтые зубы. — Злодеюшка из группировки «СУП»!

Я поморщился:

— Да ну, это же... из мультиков что ли. Я не клоун. Почему Злодей?

— Ну ты всегда злой какой-то, — пожал плечами Зелёный. — Ну ладно, тогда просто — Злой, — выпалил он сходу.

— Ну... вот это мне нравится! Звучит солидно. По-взрослому.

— Значит, решено — будешь Злой из группировки «СУП», — кивнул Зелёный, закуривая на ходу. — Запомнят.

Мы шли по вечернему проспекту. Я решил проверить его байки:

— А про тот джип... ты часто с этими пацанами на стрелки ездишь?

Зелёный оживился, заговорил быстрее:

— Да каждый выходной! В прошлую субботу вообще жара была — на Караваиху приехали, там такие гопники...

Он размахивал руками, рассказывая очередную невероятную историю. Я слушал, кивал, но в душе усмехался — слишком уж гладко всё сходилось в его рассказах, как в дешёвом боевике. Особенно смешно звучало, когда он, потрёпанный жизнью паренёк в мятых штанах, описывал «крутых братков», которые якобы звали его с собой на дела.

Когда он замолчал, переведя дух, я просто сказал:

— Жёстко.

В его глазах мелькнуло что-то — может, понимание, что я не верю. Может, разочарование. Но тут же он снова напустил на себя важный вид:

— Да ладно тебе, для нас это обычное дело.

Я лишь пожал плечами. Пусть себе фантазирует — ведь в конце концов, он не требовал, чтобы ему верили. Просто рассказывал. И в этом было что-то даже трогательное — этот вечный пацан, который никак не может повзрослеть, но так хочет казаться значительным.

Ну и ладно, — подумал я. — Каждый выживает как умеет. Может, его истории — единственное, что делает его жизнь интереснее.

А проверить их всё равно было невозможно.

Да и нужно ли?

Глава 12. Садик

Сигарета мелькает во тьме,

Ветер пепел в лицо швырнул мне,

И обугленный фильтр

На пальцах мне оставил ожог.

Сектор Газа, «Лирика»

Покинув шум проспекта, мы свернули на перекрёстке, нырнув в лабиринт дворов. Зелёный уверенно подвёл меня к пятиэтажке, огляделся и ткнул пальцем в подъезд с облупившейся краской:

— Жди здесь. Через пять минут вернусь.

Он исчез в тёмном проеме двери. Минуты тянулись медленно. Я остался стоять у ржавой урны, прислушиваясь к доносящимся из окон звукам телевизоров. Через несколько минут Зелёный вынырнул обратно, торжественно демонстрируя пол-литровую бутыль с жидкостью.

— Ну вот, теперь отметим твою прописку. Пойдём, я познакомлю тебя с парнями, — похлопал он по бутылке.

Мы двинулись дальше, к ограде старого детсада. Обшарпанное здание с облупившимися голубыми стенами выглядело заброшенным, хотя табличка «Ясли-сад №4» ещё висела криво на петлях. В заборе зияла знакомая Зелёному дыра — две доски были выломаны с мастерством опытных посетителей.

— А нас... не выгонят? — я заколебался перед проёмом.

Зелёный фыркнул:

— Да тут сторож один динозавр остался. Мы его самогонкой подкармливаем — он нас не трогает.

Просовываясь через дыру, я почувствовал, как заноза впивается в ладонь. Внутри открылась удивительная картина: четыре ветхие веранды по углам, а в центре — заросший бурьяном участок с покосившимися качелями. К ближайшей веранде, где мерцали огоньки сигарет, вёл протоптанный в траве путь.

Мы подошли к веранде, где трое парней встретили нас настороженными взглядами. Гитарист - невысокий парень в выцветшей футболке - лениво перебрал струны, издавая дребезжащий звук.

— Здорово! — воскликнул Зелёный, поднимая бутыль как трофей. — Мы не с пустыми руками! Знакомьтесь, пацаны, это Злой — новичок в «СУП». Сегодня отмечаем прописку.

Он размашисто указал на каждого:

— Это Андриан — наш дворовый Виктор Цой. Это Толстый — местный комик. А это просто Иван — наш тихий грозный Иван, — рассмеялся он, довольный своей шутке.

Я пожал каждому руку, ощущая разную силу пожатия. Андриан — смуглый, с гитарными мозолями на пальцах — кивнул мне. Толстый, действительно напоминающий бочонок, ухмыльнулся во весь рот. Иван, самый высокий из них, лишь слегка сжал мою ладонь — крепко, но без лишнего напряжения.

— Значит, сегодня гульнем! — радостно воскликнул Толстый, потирая руки.

Я осмотрел бутылку с самогоном:

— А закуска будет? Или хотя бы чем запить?

Зелёный фыркнул:

— Занюхаешь рукавом и хватит. Хотя... — он хитро прищурился, — Толстый может сгонять за водой да «Инвайтом». Да и стаканчики не помешают.

Толстый рванул с места, его грузная фигура удивительно ловко исчезла в проломе забора. Зелёный, развалившись на скрипучей лавочке, презрительно щёлкнул языком:

— А парни вот нигде не гуляют. «Быки»! Им раз пять предлагал, а они нос воротят. Боятся, что ли?

Его смех прозвучал резко, как треск ломающейся ветки. В глазах мелькнуло добродушное презрение.

Я молчал, чувствуя странный диссонанс. Всего час назад я сам был таким же «Быком». А теперь вот стою рядом с тем, кто считает себя вправе вершить суд над «никем».

— Ты только глянь — они же как овцы. Сегодня отдадут деньги на хлеб, завтра — куртку. А послезавтра и честь отдадут, только бы их не били. Ты-то молодец, что голову включил.

В его словах была страшная правда тех лет. Я видел, как «Быков» загоняли в подъезды, как они молча снимали кроссовки, лишь бы избежать побоев.

Я заметил, как Андриан напрягся, сжимая гриф гитары, Иван опустил глаза, но ни слова не сказали в ответ. Молчание было красноречивее слов. В правилах улицы это было аксиомой — кто не «гуляет», тот «Бык». Оспаривать — значит подставляться под насмешки, а то и под кулаки. У каждого был выбор: либо влиться в стаю, либо стать изгоем. Они сделали свой выбор. Я — свой. И пусть этот выбор пахнет дешёвым самогоном и потаённым страхом — лучше так, чем каждый день бояться, что какой-нибудь ушлёпок решит потешить своё самолюбие за твой счёт.

Через четверть часа Толстый вернулся, запыхавшийся, с бутылкой «Инвайта» в потной ладони. Зелёный ловко разлил самогон по пластиковым стаканчикам — жидкость прозрачная, с резким сивушным душком.

— Ну, за знакомство! — чокнулся он со мной стаканом, и мы разом опрокинули эту гадость в глотку.

Горло тут же сжалось спазмом, во рту вспыхнуло едкое пламя. Я торопливо запил сладковатой водой из бутылки, чувствуя, как по жилам растекается липкое тепло. Голова стала тяжёлой, а в висках застучало.

— Андриан, давай, сыграй нам что-нибудь, — раздался в полутьме голос Зелёного, лениво развалившегося на лавочке.

Андриан молча кивнул, взял гитару, и на веранде воцарилась тишина, прерываемая лишь тихим потрескиванием сигареты. Пальцы коснулись струн — сначала робко, потом увереннее — и из-под них полилась мелодия, тоскливая и пронзительная.

Сигарета мелькает во тьме,

Ветер пепел в лицо швырнул мне...

Голос его был низким, чуть хрипловатым, будто пропитанным тем же дымом, о котором он пел. Зелёный замер, прикрыв глаза, а я невольно задержал дыхание. Казалось, в этих звуках — вся ночь: и холодный ветер за окном, и призрачное тепло чьих-то губ, и горький привкус утра, которое неизбежно наступит.

Скрипнув сталью, открылась дверь,

Ты идёшь, ты моя теперь...

Последний аккорд дрогнул и растаял в воздухе. Наступила тишина — тягучая, словно после исповеди.

— Блин... — вырвалось у меня прежде, чем я успел подобрать более достойные слова. — Это было... нереально.

Андриан усмехнулся, проводя ладонью по струнам, заставляя их тихо звенеть.

— Научи меня так, — попросил я, не в силах скрыть азарт. — Хочу так же!

— Ну, попробуй, — он протянул мне гитару.

Я взял её с благоговением, как священный артефакт. Пальцы тут же предательски дрогнули, а струны, казалось, нарочно ускользали из-под них.

— Вот, смотри, — Андриан наклонился, поправляя мою руку. — Не жми, иначе фальшивить будешь. И не торопись.

Я попытался повторить. Получилось... если не считать, что вместо музыки раздался лишь жалкий скрежет. Через пять минут подушечки пальцев горели огнём, а на лбу выступил пот.

— Блин, это же невозможно! — засмеялся я, но в глазах горел упрямый огонь.

Андриан хмыкнул, доставая сигарету.

— Никто с первого раза не мог. Но если хочешь — научу.

— Хочу!

Он кивнул, и в его взгляде читалось что-то вроде одобрения.

— Тебе свою гитару найти надо, дома тренироваться, — сказал Андриан, затягиваясь и выпуская дым.

Я кивнул, — Хорошо. Обязательно.

Но где? Новый инструмент — дорого, а денег нет. Оставалось только просить у знакомых — может, кто-нибудь даст на время, пока не накоплю.

— Ну что, пацаны, давайте ещё по одной! — Зелёный встал с насиженного места.

Стаканы наполнились самогоном, все чокнулись.

— За тебя, Злой! Теперь ты в «СУП»!

Горький глоток снова обжёг горло.

— Толстый, теперь твой выход! — Зелёный толкнул гитару в сторону упитанного парня с вечно усмехающимся лицом.

Толстый лениво потянулся, взял инструмент, поправил струны — и вдруг из-под его пальцев полилась знакомая, уличная мелодия.

Есть в Италии маленький дом,

Он стоит на обрыве крутом.

В этом доме гуляют и пьют,

И напившись тихонько поют.

Дорога в жизни одна

Всё к смерти приводит она...

Я слушал, как заворожённый. Ветер шевелил мои волосы, где-то вдалеке лаяла собака, а здесь, на веранде, пахло табаком и чем-то вечным — тем, что не выразить словами, но можно спеть.

— Блин, круто! — вырвалось у меня.

Толстый рассмеялся, закончив песню. — А то!

Толстый играл попроще Андриана – без тех виртуозных переборов, без той глубины в голосе. Но в его пении была своя красота – уличная, простая, оттого не менее пронзительная.

Веранда окуталась сизым дымом, гитарные струны звенели в такт смеху, а я ловил себя на мысли, что именно в этом — настоящая романтика. Не в пафосных серенадах, а вот в этих потертых лавочках, в дешёвом самогоне, в песнях, которые знают все, но каждый поёт по-своему.

— Блин, романтика... — пробормотал я себе под нос.

В этот момент из темноты садика вынырнули две девушки. Одна — подруга Андриана, высокая, с тёмными волосами до плеч, вторая — Катя Маринина. Катя прислонилась к стене веранды, слегка склонив голову набок. Её карие глаза, влажные и с густыми ресницами, казались одновременно детскими и не по годам взрослыми, излучая странную смесь наивности и пробуждающейся сексуальности, которая заставляла парней задерживать на ней взгляд дольше, чем следовало.

Когда она улыбалась, в уголках глаз собирались лучики морщинок. Взгляд её был спокойным, но в глубине — томным, обещающим что-то, что она сама ещё до конца не осознавала.

Толстый заёрзал на месте, когда она повернула к нему лицо. Её глаза, блестящие в вечернем свете, казалось, видели его насквозь — все эти грязные мысли, которые бродили у него в голове.

— Маринина! Ну что, когда шестнадцать стукнет — дашь? — фыркнул он, подмигивая.

Катя даже бровью не повела.

— Конечно, как только так сразу, — игриво сказала она, и её голос звучал как тёплый шёлк, скользящий по коже. — Иначе разве от тебя отвяжешься?

Все рассмеялись. Толстый захрипел от восторга, Зелёный шлёпнул его по плечу, а я просто сидел и впитывал этот вечер — тёплый, шумный, живой.

Потом были ещё песни, ещё смех, ещё разговоры ни о чём. А когда луна поднялась высоко, мы потихоньку разошлись по домам.

С этого вечера садик стал моим.

Я приходил сюда почти каждый день. Сидел, прикалывался с парнями, слушал песни, впитывал атмосферу — пропитанную дымом, молодостью и чем-то неуловимо душевным.

Это было моё место. И, кажется, я нашёл здесь что-то большее, чем просто компанию. Свой уголок.

Глава 13. Законы улицы

Белый снег, серый лёд на растрескавшейся земле.

Одеялом лоскутным на ней — Город в дорожной петле.

А над городом плывут облака закрывая небесный свет.

А над городом — желтый дым, Городу две тысячи лет.

Виктор Цой, «Звезда по имени Солнце»

Наступила пятница. Последний день перед летним затишьем — тем временем, когда улицы пустеют, а группировки растворяются в жаре. Лето — это каникулы. Никаких разборок, никаких «базаров». Только асфальт, плавящийся под ботами, да редкие крики пьяных из дворов.

«Сборы» прошли как обычно. Дым сигарет, хриплый смех, обрывки фраз: «Кому-то скоро вмажут», «Слышь, пацан задолжал». «Старшие» стояли отдельно, что-то обсуждая между собой. Потом Сержант поднял руку, и разговоры стихли.

— Всё, пацаны. С сегодняшнего дня — свободны. До сентября никаких движений. Кто хочет — отдыхает, кто не хочет — тоже. Главное, чтобы к осени все были в строю.

Я уже мысленно представлял себе это лето: никаких «сборов», никаких «стрелок». Только свобода.

Но когда мы начали расходиться, Буян вдруг крикнул:

— Так! Злой, Мотя, Молот, Тощий — остаётесь. Идёте с нами.

Я обменялся взглядами с остальными.

— В чём дело? — спросил Тощий, сутулясь, как всегда.

Буян закурил и резко выпустил дым.

— Деньги из общака пропали. «Старик», который за ним смотрел, сейчас будет объясняться. А вы — свидетели. Если что — подтвердите.

Тощий хмыкнул. Молот сжал кулаки.

— Понятно, — пробормотал Мотя. — Только давайте быстрее, а то я уже на лето настроился.

Буян усмехнулся.

— Настроился… Лето ещё долгое. Успеешь.

Мы вышли со двора, окунувшись в вечернюю прохладу. Перешли проспект Пугачёва и свернули на улицу Буденко. Наши «Старшие» — Буян и Сержант шли впереди. Мы, четверо, держались чуть позади, перешёптываясь между собой. Повернули на Буденко — здесь тротуары были разбиты, а из тёмных подъездов доносились приглушённые голоса. Свернули во дворы. В глубине стоял садик с покосившейся верандой. Доски заскрипели под ногами, когда мы поднялись на неё.

Через пять минут из темноты выплыла фигура. Мужик лет сорока пяти, но выглядел на все шестьдесят — синюшное лицо, трясущиеся руки, взгляд затравленного зверя. Видно, судьба крепко его потаскала. Этот мужик и был одним из самых главных — одним из столпов нашей группировки! Тот, кто держал «общак», кто решал, кому сколько перепадёт. И вот теперь он стоял перед нами, и от него несло страхом и дешёвым портвейном.

— Так, пацаны, вы свидетели! — Сержант сделал шаг вперёд, его голос —как удар кастета. — Ты взял деньги из общака?

«Старик» заёрзал, глаза бегали из стороны в сторону, словно искали путь к бегству.

— Слушай… мне не хватило на водку… ну, взял немного… — его голос дрожал, как лист на ветру.

Буян шагнул вперёд. «Старик» тяжело вздохнул, его дыхание было хриплым:

— Парни... ну чё вы так сразу... — он нервно облизал пересохшие губы. — Пацаны… ну как же так… я ж свой! Я двадцать лет на этой улице! — голос его дрожал, но в нём слышалась прежняя сила.

Буян резко плюнул рядом с его стоптанными кроссовками:

— Свой не ворует у своих! Где бабки?

— Да чё вы… — «Старик» явно нервничал. — Взял немного… верну…

Сержант окинул нас взглядом: — Все слышали?

Мы хором рявкнули: — Да, да! — как стая, готовая разорвать добычу.

Воздух наэлектризовало. Где-то вдали завыла сирена — будто сама улица предупреждала о крови. «Старик» съёжился, поняв, что оправдываться больше не имеет смысла.

Сержант двинулся резко, без предупреждения. Его кулак со свистом рассек воздух и со всего размаху врезался в челюсть «Старика». Тот даже не успел вскрикнуть — только хруст зубов, и его тело тяжело рухнуло на асфальт.

— Сука! — выдохнул кто-то за моей спиной.

Но Сержант не остановился. Отступив на шаг, он разбежался и пробил ногой лежащему прямо в лицо. Кровь брызнула на асфальт. Затем он подпрыгнул, как спортсмен на батуте, и всей тяжестью обрушился каблуками на голову «Старика».

— Бля... — прошептал Молот.

Я на секунду зажмурился, ожидая, что сейчас услышу тот самый звук — глухой хлопок лопающегося арбуза. Но вместо этого раздался только хриплый стон. Сержант продолжал прыгать на его голове, а его кроссовки теперь запачкались кровью.

— Хватит, — вдруг сказал Буян, но не потому, что пожалел. Просто уже было достаточно.

Сержант на мгновение замер, затем со всего размаху ударил ногой в грудь лежащее тело.

— Чтобы я тебя больше не видел на улице, — его голос звучал спокойно, будто он просто делал замечание. — Через неделю принесешь все деньги. Вали.

Казалось невозможным, но «Старик» пошевелился. Его пальцы скребут асфальт, пытаясь найти опору. Он поднялся на колени, потом на ноги — шатаясь, как пьяный, хотя трезвее, чем когда-либо. Кровь текла из разбитого носа, смешиваясь со слюной. Один глаз уже заплывал.

Он что-то пробормотал, повернулся и заковылял прочь, оставляя кровавый след на сером асфальте.

— Живуч гад, — хрипло рассмеялся Буян. — Алкаши — они как тараканы.

Потом он повернулся к нам:

— Ну что, пацаны? Всё видели?

— Да, да! — снова хором подтвердили мы.

— Тогда свободны.

Я вышел из садика. Резкий вдох. Вечерний воздух обжёг лёгкие. Где-то вдалеке играли дети, смеялась девчонка. Обычная жизнь.

А я шёл и думал о том, что законы улицы просты и жестоки. «Старик» знал, на что шёл. И да — возможно, это было слишком. Но по-другому — нельзя. Потому что, если дать слабину один раз, завтра «общак» опустеет окончательно.

Я плюнул на асфальт, закурил сигарету и зашагал домой.

Глава 14. Место под солнцем

«Мы совсем забыли, почему мы здесь — на этой грешной земле. Наш долг — прожить эту жизнь максимально ярко, но мало кто платит этот долг.

Наслаждайтесь самим фактом существования. Попробуйте сделать смерть ближайшим компаньоном, чтобы вы, наконец, хоть на секунду, на мгновение смогли оценить то время, что нам здесь отмерено.

И самое главное — не бойтесь жить, и тогда вам будет не страшно умереть. Время беспощадно, и вы ещё никогда не были к смерти ближе, чем прямо сейчас»

«Во всё тяжкое» / Ричард прощается (The Professor)

Лето ворвалось внезапно, как долгожданный глоток воздуха после душных классов училища. Экзамены остались позади, а вместе с ними — и обязательные сборы группировки. Теперь не нужно было сдавать деньги в «общак», не нужно было отчитываться перед «Старшими». Только я, жаркое солнце и целое море времени.

Но главное — у меня теперь есть гитара.

Её мне отдал Алексей Михайлович, отец отчима. Старая «семиструнка», вся в царапинах, с потрёпанным грифом.

— Бери, парень, — сказал он, протягивая мне инструмент. — Всё равно лежит без дела.

Я притащил её во двор, где пацаны сразу окружили меня.

— О, гитара! — оживился Толстый. — Да это же раритет!

— Семиструнная, — пробормотал Андриан, пробуя струны. — Надо переделывать.

Весь вечер мы колдовали над ней. Сняли седьмую струну, подпилили порожки, натянули новые струны. Гитара, конечно, дребезжала, где-то фальшивила, но когда я впервые провёл пальцами по струнам — сердце ёкнуло.

Первые дни оказались пыткой. Пальцы не слушались, струны резали кожу. Каждый аккорд давался с трудом. Но через две недели случилось чудо: проснувшись утром, я взял гитару — и пальцы сами нашли нужные струны. Неуверенно, сбивчиво, но узнаваемо зазвучал «Маленький домик в Италии».

— Ура! Теперь я буду играть на гитаре и петь песни для девчонок в садике, — обрадовался я. Мне казалось, что это так романтично — играть на гитаре ночью под луной!

По плану, завтра я решил отправиться в деревню — помогать бабушке по хозяйству. Но сегодня, перед отъездом, мне захотелось заглянуть в «наш» садик, где мы с пацанами обычно собирались: пели под гитару, болтали о всякой ерунде.

Однако привычная идиллия рухнула, едва я подошёл к знакомым ржавым воротам. Из-за забора доносились крики, топот, сдавленные ругательства. Воздух был наполнен напряжением, будто перед грозой.

Я протиснулся в привычную дыру в заборе и замер на мгновение, впитывая картину: по двору, как разъяренный бык, носился коренастый парень со стрижкой «под ноль». Двое других, помоложе, стояли в стороне, наблюдая с каменными лицами. Наши ребята метались, уворачиваясь от ударов, но иногда всё же его удары достигали цели. Никто из них даже не осмелился дать сдачи.

— Чтобы я больше вас здесь не видел! — рычал он, и слюна брызгала изо рта.

Двое его подпевал стояли сбоку, хихикали. Видно было — этот главный, а они просто мясо. Я замер лишь на мгновение. Но он уже заметил меня. Развернулся резко, будто на шарнирах. Глаза — узкие, колючие, как проволока. Впились в меня.

— Ты кто такой? Откуда? — бросился он ко мне, сжимая кулаки.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, но виду не подал.

— Злой. Из «СУПовских». А в чём, собственно, дело?

Он фыркнул, будто услышал что-то смешное.

— Дело? Дело в том, что это наша территория. И чтобы вас тут больше не было.

— Мы никому не мешаем, — парировал я, стараясь говорить спокойно. — Просто гуляем.

Его лицо перекосило.

— Последний раз говорю — сматывайся, — он сплюнул под ноги.

— Или что? — я сделал шаг вперёд. Голос не дрогнул — только злость, густая, как дым. — Ты кто вообще, чтоб мне указывать?

Тишина натянулась, как тетива.

Он рванулся вперёд, и мы схлестнулись в грубой схватке. Силы были приблизительно равны, хотя он и был старше. Мы сцепились, переплелись, и после нескольких резких рывков повалились на землю. Пыль взметнулась в воздух, мы перекатились, локти, колени, хриплое дыхание — потом резкий рывок, и оба вскочили на ноги.