Славик и Светик. Хроники катастрофы

© Николай Богородский, текст, 2024

© Издательство «Четыре», 2024

Дизайн обложки Ольга Аврах

Иллюстратор Алёна Шамайко

Начало семидесятых годов двадцатого века

Вечер. Комната, залитая чуть зеленоватым светом настольной лампы. Но нет. Не совсем комната, скорее бункер: нет окон, дверь тяжёлая, с запорами. Тишина. Тишина такая, что режет уши. Не может быть такой тишины почти в центре Москвы.

Стол, накрытый сукном. За столом двое. Двое мужчин с седыми висками, военной выправкой, в гражданской одежде. По разговору понятно, что один из них начальник. Слушает доклад подчинённого. Это не доклад в привычной, по-военному строгой форме, это обсуждение неких важных событий, знать о которых можно только узкому кругу лиц, и вполне возможно, что этот круг и ограничивается этими двумя. Они давно знакомы, – видимо, их связывает не один десяток лет совместной службы, да и называют они друг друга на «ты» и по имени.

Мысленно приблизимся к ним и чуть-чуть послушаем, о чём они говорят.

– Олег, мы получили данные, что Штаты запускают программу возвращаемого с орбиты космического корабля.

– Данные проверили?

– Да, несколько независимых источников дают одну и ту же информацию.

– Давай подробней.

– Если коротко, то тяжёлая ракета-носитель выводит на орбиту космоплан, сама возвращается на Землю; самолёт вращается вокруг Земли, может менять орбиты, размещать спутники, а потом приземляется. Потом его снова запускают в космос.

– И какая грузоподъёмность у самолёта?

– Ориентировочно тридцать тонн.

– Сколько?!

– Ты глухой? Тридцать тонн. Они говорят, что это программа для удешевления стартов. Будут говорить о ней открыто. Называться будет «Спейс шаттл». Готовится выступление президента США. Планируют шестьдесят пусков в год, четыре корабля, собираются построить четыре стартовых комплекса, поднимать на орбиту примерно тысячу восемьсот тонн в год, спускать с орбиты восемьсот двадцать тонн в год.

– А сколько сейчас Штаты поднимают?

– А сейчас сто пятьдесят тонн в год. А спускают ноль. Ничего не спускают.

– Слава, это всё болтовня, что они старты хотят удешевлять. Полная ерунда, прикрывают военное назначение этой программы. Это же зачем они собрались в двенадцать раз увеличить подъём грузов на орбиту? Ради научных экспериментов? Угу, держите меня четверо. Только ради подъёма туда оружия. И ради охоты за нашими спутниками, это же именно их будут снимать с орбиты.

– Похоже, что так, Олег.

– Так, завтра же мне на стол все материалы, подключаем аналитический отдел. Потом буду докладывать руководству. А у нас есть что-нибудь подобное, что-нибудь делается, планируется, какие-то заделы, работы? Вроде же конструкторы ещё при Королёве что-то предлагали.

– Что-то есть. Например, проект «Спираль». Но пока что испытания проходят неудачно, однако конструкторы надежды не теряют.

– Ориентируй агентуру на добывание данных, характеристик, документации по этой программе. В ближайшие годы это будет основная тема.

Может быть, и была такая встреча двух матёрых, прошедших огонь и воду военных разведчиков, а может быть, дело обстояло немного по-другому – сейчас уже не скажет никто. Но факт остаётся фактом: ещё до объявления президентом Никсоном программы «Спейс шаттл» наша разведка и руководство страны были осведомлены об этом и на основании имеющихся данных приняли решение создать отечественную программу возвращаемого с орбиты корабля, которая получила название «Взлёт – Вулкан».

Год 1986-й

Этот весенний день начался для Вячеслава Николаевича Богдашева как обычно. Вот уже почти пять лет он работает в «почтовом ящике» на Селезнёвке, а по-другому – на предприятии, занимающемся разработками технологий для ракетостроения. Пришёл он сюда случайно после окончания Бауманки и службы в стратегических ракетных войсках. В один из тёплых осенних дней, с полмесяца как вернувшись домой из армии, Вячеслав, прогуливаясь, проходил мимо величественного здания из стекла и бетона без вывесок и каких-либо опознавательных знаков. Подумал, что всё равно надо в ближайшее время устраиваться на работу, решил полюбопытствовать, что за предприятие такое, и открыл тяжёлую металлическую дверь. Внутри была проходная с вертушками и охраной в застеклённых будках, что говорило о том, что это серьёзный режимный объект. Слева была дверь с табличкой «Отдел кадров», куда Вячеслав, постучавшись, вошёл.

Спустя некоторое время он был зачислен инженером-конструктором второй категории, а уже через пять лет возглавил отдел методов контроля технологий. Должность ответственная, под началом четыре лаборатории, конструкторская группа, два испытательных стенда. Много раз он спрашивал себя, какую роль сыграло образование в его карьере, и ответ напрашивался только один: если бы не МВТУ, вряд ли бы он справился с этой должностью и с этой нагрузкой. Много раз Вячеслав мысленно благодарил преподавателей и профессуру Бауманки за то, что научили его работать.

Года три или четыре назад из министерства последовала команда бросить все силы на наш космический челнок, или на программу «Взлёт – Вулкан». Несмотря на полную осведомлённость правительства страны о ходе выполнения американцами программы «Спейс шаттл», известие о первом запуске их космического челнока с мыса Канаверал прозвучало для всех как гром среди ясного неба. После этого известия руководство всех уровней сразу же стало проявлять невиданную активность. Почему этого нельзя было сделать раньше, никто сказать не мог. Видимо, или страна так устроена, или начальство жило по принципу «пока жареный петух не клюнет». Так всегда неожиданно для коммунальных служб в наших больших городах наступает зима. Все знают, что это время года придёт, это неизбежно, как восход или заход солнца, но всегда техника оказывается неготовой, дворников не хватает, сосульки с крыш летят вниз, дороги занесены и так далее и тому подобное. Так же и с космосом. Отечественная программа шла давно, что-то уже было сделано, но то ли все передоверились главному конструктору, соратнику великого Королёва, работавшему с ним рука об руку все послевоенные годы вплоть до трагической смерти Сергея Павловича, то ли были заняты сменами генсеков, но факт остаётся фактом: с мыса Канаверал ушёл в космос американский челнок, а у нас ещё только строили на Земле макеты.

Потому-то в срочном порядке приказано было всем предприятиям, задействованным в программе, «приложить все усилия», «работать на результат», «сократить сроки» и прочее, и прочее. Кое-кого вызвали на ковёр, кое-кому позвонили и «накрутили хвост». То ли проведённые мероприятия дали результат, то ли просто уже был создан задел, решены незначительные на первый взгляд, но очень важные вопросы – как бы то ни было, а конструкторские бюро и производственные предприятия приступили к реализации практической части программы, то есть к созданию того, что можно увидеть воочию и даже пощупать. Не остался в стороне и отдел, возглавляемый Богдашевым. Ещё бы, все заводы отрасли необходимо было снабдить методами контроля пайки, сварки основного металла и неметалла, нужно было не только найти способы обнаружения дефекта, но и дать технологию предотвращения и исправления дефектных мест.

Итак, утро весеннего дня, традиционное оперативное совещание. Сначала тематика. Докладывают начальники лабораторий. Всё вроде выполняется в срок, всё есть, нет поводов для серьёзного беспокойства. Вон в лаборатории рентгенографии придумали прибор с учёным названием «негатоскоп». Даже получили патент на изобретение. А прибор-то не сложнее настольной лампы. Стекло, под ним освещение, на стекло укладывают снимок, подводят лупу с подсветкой – и он «негатоскопится». Заводы отрасли забросали отдел заявками на этот прибор, поскольку выяснилось, что рентген-участки заводов расшифровывают снимки чуть ли не на оконном стекле или на настольной лампе. Львиную долю плана по внедрению отдел Богдашева закрывал за счёт этих приборов, даже перевыполнял, в связи с чем уже второй год портрет Вячеслава Николаевича красовался в директорской приёмной на обтянутой бархатом доске «Наши передовики».

Или вот лаборатория капиллярных методов контроля…

Ход оперативки прервал резкий звонок по директорской прямой линии. Телефонная трубка директорским голосом рявкнула: «Срочно ко мне!» – и отключилась. Ого, что-то случилось. Звонит сам, а не через секретаршу, голос напряжённый, резкий, такое бывает очень редко.

Вячеслав Николаевич захватил рабочий журнал, отпустил людей и по длиннейшим коридорам проследовал в другой корпус к кабинету директора.

Утро этого весеннего дня началось для директора Семёна Александровича Иващенко, как обычно, в девять часов. Ничто не предвещало ни экстраординарных событий, ни бед. На самом деле Семён Александрович по прошествии нескольких лет работы директором Технологического института всё больше и больше жалел, что поддался на уговоры заместителя министра, согласился оставить должность директора Пермского механического завода и переехать в Москву, чтобы возглавить этот институт. Прельстился сладкими министерскими речами, что, мол, будет он доктором наук, выдвинут его в член-корреспонденты, а потом и в академики попадёт, он же практик, хороший практик, а этому институту как раз не хватает практической реализации идей, работают в стол, диссертаций много, а толку мало.

Отчасти это была правда. Действительно, после Уральского политеха Семён Александрович начал на заводе с замначальника сборочного цеха, потом стал начальником цеха. Начальником был жёстким, требовательным, людей не жалел, себя не жалел, самое главное – это работа, план, производство. Молодого настойчивого инженера заметили, стали поддерживать – Семён Иващенко отвечал самоотверженной работой. Его карьерный рост был похож на взлёт ракеты: в течение десяти лет поднялся с начальника цеха до руководителя оборонного завода союзного значения. Об этом даже и мечтать не мог мальчишка, родившийся в середине тридцатых на окраине города Молотов, бывший фабзаяц, потом студент. Да, было потрачено много сил и здоровья; да, очень часто приходилось не просто задерживаться на работе, но и оставаться там неделями, ночуя иногда в кабинете, а иногда и в цеховой каптёрке; да, спустя пять лет совместной жизни ушла жена со словами «хочу жить с мужчиной, а не с его фотографией на стене». Всё это так. Но Семён Александрович к своему сорокалетию имел то, о чём его сверстникам – выпускникам Политеха пятьдесят восьмого года оставалось только мечтать, да если бы кто-нибудь и размечтался, его бы назвали рехнувшимся фантазёром.

Четырёхкомнатная квартира в центре города, двухэтажная дача на берегу Камы, гараж, автомобиль «Волга» для личных целей, служебная «Волга» с двумя водителями, спецраспределитель. Член обкома, уважаемый в городе и области человек. Правда, квартира и дача государственные, если что, так просто выставят на улицу, но этот вариант казался Иващенко маловероятным. У Иващенко фонды, у Иващенко социальная структура, у Иващенко базы отдыха. Всем этим обеспечивался завод союзного значения, и за всем этим приходили и из райкома, и из обкома, и из прочих властных структур.

Казалось, что в жизни достигнуто всё, что можно, а тут случился вызов в Москву, разговор в высоком кабинете, день на раздумье – и Семён Александрович согласился. Сам не понимал, зачем он это сделал. Пришлось переехать в Москву на вонючий и шумный Волгоградский проспект, в государственную трёху. Это жильё по комфорту не шло ни в какое сравнение с тем, что было в Перми, да и окружающая среда, мягко говоря, оставляла желать лучшего. Семёна Александровича каждый раз охватывала тоска, когда он вспоминал дачу на Каме, роскошную рыбалку, тихие закаты на реке в редкие дни отдыха. Здесь же природа была представлена каким-то занюханным сквериком, который гордо именовали парком и который находился минутах в двадцати пешей прогулки от его дома. Но главное было не это. Главное было в том, что в своём родном городе Семён Александрович был заметной и уважаемой фигурой. А здесь он оказался одним из многих. Таких, как он, в Москве было много, – естественно, было много народу и повыше, и поважнее его, что Семёну Александровичу не давало покоя. Единственное, чем можно было гордиться, – это тем, что он теперь жил в Москве. И часто задавал себе вопрос: и что? Да, я тут живу. И это всё. Так тут живут ещё почти десять миллионов человек.

Познакомившись с коллективом и разноплановой тематикой возглавляемого им «ящика», Иващенко осознал, что это предприятие было нужно не столько отрасли, сколько в основном министерству, так как очень удобно было списывать неудачи именно на этот институт. При пайке рубашек двигателей забиваются припоем каналы? Технологию пайки не обеспечили. Негерметичные топливные баки? Значит, технологию сварки не обеспечили.

Спустя несколько месяцев на посту директора института пришло понимание, что необходим иной стиль руководства, иной подход к людям. Здесь при решении производственных проблем кричать, приказывать, наседать было бесполезно. Так можно было там, в Перми, в сборочном цехе. А здесь нет, здесь нужно было убеждать, вникать в суть проблемы. А для решения проблем требовались оснащение, кадры, а самое главное – время. Время, потраченное на поиск, анализ, эксперименты, и снова поиск, анализ. Результат – и вместе с ним успех – мог наступить внезапно и быстро, а мог и не наступить никогда, поскольку прогнозировать достижение результата было такое же безнадёжное дело, как предсказывать погоду у моря.

Ах, какое сегодня великолепное, светлое, солнечное утро майского дня! Огромный город просыпался, восходящее солнце, отражаясь в стёклах окон, посылало весёлые световые зайчики первым прохожим, с каждой минутой увеличивался поток машин на широких проспектах и улицах, станции метро проглатывали, а потом выплёвывали на поверхность толпы людей, спешивших на работу. Город приступал к своей повседневной деятельности. В такое утро всегда надеешься на лучшее и думаешь о хорошем, в голову приходят только светлые мысли.

Семён Александрович не успел войти в кабинет, как раздался звонок по ЗАС[1]. На том конце провода был начальник Главного управления Министерства общего машиностроения.

– Семён, сегодня утром в Куйбышеве, на «Протоне», на динамических гидроиспытаниях лопнул топливный бак.

– Как так «лопнул»?

– Строго по шву, посередине. Последствия понимаешь?

– Да, очень хорошо понимаю.

– Тогда давай собирай команду, обсудите, и сегодня же, слышишь, сегодня чтобы выехали на место. Там, на заводе, в цеху всё порешаете. Ваша задача – обеспечить скорейший выпуск топливных баков, поскольку эти въедливые военпреды не пропускают, баки пойдут в переработку. Только так обеспечить, чтобы они прошли все испытания. Там вас ждут. Вопросы?

– Нет вопросов.

Это была настоящая катастрофа. Без топливного бака нет тяжёлой ракеты, без тяжёлой ракеты нет никакого «Вулкана». Накрываются медным тазом планы пуска ракеты в этом году, Военно-промышленная комиссия при ЦК партии теперь будет спускать со всех три шкуры, торопить, наседать. Она и раньше нажимала и торопила, а теперь… Что будет теперь, очень сложно представить, наверняка ещё и товарищи с площади Дзержинского будут выяснять, а не случилось ли тут злого умысла.

«Какой-то год – сплошные катастрофы», – подумал Семён Александрович. В январе весь мир потрясла трагедия с американским космическим челноком «Челленджер», который взорвался на глазах множества людей; семь астронавтов заплатили жизнью за освоение космоса. Дорогая, очень дорогая цена, а причиной стала неисправность топливного бака. «И у нас тоже бак», – с горечью констатировал Семён Александрович.

В конце апреля разразилась чернобыльская катастрофа. Там до сих пор ликвидируют последствия и, скорее всего, будут ликвидировать ещё долго. Семён Александрович в силу своего положения знал гораздо больше той информации, что выдавали заслуженные дикторы в программе «Время». И знание это ужасало его. Было понятно, что произошёл ядерный взрыв, что в город Припять уже никто и никогда не вернётся, что огромное число людей подверглось смертельному облучению, последствия которого будут долго сказываться на грядущих поколениях.

«Вот и до нас добрался», – подумал Иващенко. Кто или что добралось, ему самому было непонятно. Ясно одно: это что-то нехорошее, какое-то тёмное облако, несущее в себе зло. Хорошо хоть, что случилось это не на старте, а пока только на гидроиспытаниях. Главное сейчас, именно сейчас, – найти этого кого-то или что-то и придушить. Придушить с гарантией, чтобы не допустить взрыва на старте.

Иващенко лично, не прибегая к услугам секретаря, обзвонил всех необходимых ему в данный момент руководителей и специалистов и по старой привычке стал мерить шагами кабинет по диагонали в нетерпеливом ожидании.

Вячеслав вошёл в кабинет директора одним из последних, поскольку идти ему было дальше всех. Уже пришли начальник отдела сварки, металлург, начальник отдела герметичности, механической обработки и зачем-то представитель Первого отдела. Все поглядывали друг на друга с немалым изумлением. Что стряслось? Отчего такая срочность и, главное, личное приглашение от директора прибыть к нему в кабинет? Такое случалось крайне редко и только в экстренных случаях. Всех также смущало присутствие Первого отдела. Что это? Зачем он тут нужен?

Иващенко очень коротко изложил проблему, ради которой все собрались.

– Я хочу, – говорил Семён Александрович, – чтобы все поняли одну очень простую вещь. Нам необходимо в короткие сроки обнаружить причину разрушения бака, откорректировать технологию и по новой запустить производство этих баков. Подчёркиваю: в короткие сроки и в тесном контакте с заводскими специалистами. Хоть наизнанку вывернуться, а найти и дать ответ, почему это произошло и что делать.

– Традиционные русские вопросы, – заметил руководитель отдела сварки Виктор Александрович Казаков.

– Философствовать будете потом, когда докажем, что наша технология состоятельна. Это же твоя технология, Казаков. – Иващенко резким жестом оборвал попытавшегося что-то сказать Виктора. – Выехать сегодня же. Сейчас вам принесут командировки и приказ. Выехать сегодня же! – тоном, не терпящим возражений, громко повторил Семён Александрович.

– А как насчёт билетов? Их же наверняка нет. Может, министерство даст свой резерв? – поинтересовался кто-то из стоявших вокруг директора специалистов.

– В третий раз повторяю, – сказал Иващенко уже раздражённо. – Выехать сегодня. Хоть в ящике под вагоном, хоть на тепловозе, хоть на помеле. Я завтра там тоже буду. Если кого не обнаружу на заводе – будут оргвыводы. Остальные вопросы – в секретариат. А сейчас бегом отсюда за билетами, за вещами, завтра утром собираемся в приёмной Соловьёва. Всё.

Вячеслав Николаевич не стал тратить время на выяснение подробностей у людей, покинувших директорский кабинет. Рассудил таким образом: всё равно они ничегошеньки не знают, будут трепать языками, а билеты на поезд сейчас остро необходимы за отсутствием того самого помела, про которое говорил Иващенко. Ящик под вагоном тоже как-то не прельщал. А вот если завтра утром не попасть в приёмную Соловьёва, то, судя по накалу этого короткого совещания, директор вполне реализует свои намерения об оргвыводах. В планы Богдашева это никак не входило, поскольку он работал над диссертацией и по некоторым намёкам, исходившим из отдела кадров, знал, что его будут включать в резерв на должность замдиректора. Конечно, резерв ещё не заместитель, но уже на виду, уже можно надеяться на повышение.

А сейчас бегом, бегом к Ирочке-секретарше; пока все, встав кружочком, обсуждают происшедшее, надо с ней в очередной раз полюбезничать и выпросить проездной документ.

Ирочка, дама приятная во всех отношениях, на вид лет тридцати, уже давно положила глаз на высокого, стройного, русого сероглазого парня, к тому же неженатого. Ирочке надо было устраивать личную жизнь, а Вячеслав, по её мнению, ей подходил и очень нравился. Всегда аккуратно одетый, причёсанный, судя по всему непьющий, ещё не утративший на гражданке военной выправки. Но, несмотря на всё внимание, что оказывала Ирочка Вячеславу, ничегошеньки не получалось. Вячеслав заходил исключительно по делу и не поддерживал каких-либо разговоров о посторонних вещах. Вот и сейчас, мило улыбнувшись, заговорил про какие-то билеты. Ирочка только со второго раза поняла, о каких таких билетах толковал Вячеслав. Ещё раз посмотрев на его обворожительную улыбку, от которой у неё почему-то бежали мурашки по всему телу, в животе взлетала стая бабочек, а душа уходила в пятки, пообещала что-нибудь предпринять. Попросила зайти к ней через пару часов.

Позади вся суматоха срочного отъезда, сбор документов, консультации с начальниками лабораторий. Поезд метро с грохотом мчал Вячеслава к станции «Комсомольская». Надо было пройти через огромный Казанский вокзал, чтобы на путях отыскать скорый Москва – Куйбышев. Потом вагон, указанный в билете, который, к вящему удовольствию Вячеслава, оказался спальным, или СВ.

«Ну надо же, постаралась Ира. Интересно, как это у неё получилось? Командированным запрещено ездить в СВ, только в виде исключения. Скорее всего, сама ходила к директору за разрешением. Вернусь, надо будет подарить коробку конфет, – размышлял Вячеслав, размещаясь в комфортабельном купе на двоих. – Интересно, кто будет попутчиком?» – опять подумалось Вячеславу, хотя он очень устал за этот день с его беготнёй, оформлением документов, консультациями по поводу происшествия. Причины разрыва бака доподлинно известны не были, и никто из специалистов ничего конкретного о них не сказал. Более того, все говорили о том, что с помощью существующих методов ничего обнаружить не удастся, но не говорили о том, что надо делать. «Ну хотя б предположения какие-нибудь высказали, – мысленно дискутировал Вячеслав с начальниками лабораторий, – а то ведь талдычат, как глухари на полянке: мол, наш метод не подойдёт, наш метод не подойдёт, и точка. “Пуговицы пришиты крепко, не оторвёшь”. – Богдашев вспомнил выступление великого артиста. – Все как огня боятся ответственности, я не я, и хата не моя». В результате в голове у Вячеслава была какая-то чудовищная каша, которую систематизировать было невозможно. Это раздражало его, злило, но в итоге у него не было ни малейшего представления о том, что нужно делать и с чего начинать.

Вячеслав расположился на полке, решив, что переодеваться не будет. По коридору прошёл проводник, громко призывая провожающих покинуть вагон. Значит, до отправления осталось пять минут. Уже звякнули буфера, как вдруг…

Как вдруг дверь купе с треском отъехала в сторону и в образовавшемся проёме, подсвеченном из противоположного окна закатным солнцем, появилась стройная фигурка девушки. Видимо, она очень быстро шла по вагону, немного запыхалась. Её почти детское лицо с чудесным золотистым оттенком кожи выражало мимолётную озабоченность, прекрасные большие, чуть раскосые голубые глаза превосходно гармонировали с немного растрепавшейся рыжей копной волос. Талию перехватывал тоненький ремешок, стройные ноги почти до коленей прикрывала плиссированная юбка, на плечах был дорогой замшевый заграничный пиджачок. Её наряд отличался удивительной гармоничностью как по стилю, так и по цвету. Никакими обычными словами, кроме разве что «очаровательное совершенство», не описать будущую спутницу Вячеслава.

Богдашев внезапно забыл обо всём, что его волновало в последнее время: о сварке, методах контроля, причинах разрушения бака, мехобработке – всё это вытеснил образ стремительно вошедшей в купе попутчицы, что заставило его неожиданно для него самого немного привстать и неотрывно, во все глаза смотреть на девушку, причём нижняя челюсть, не слушаясь воли её обладателя, стала постепенно сползать вниз. Красавица, в свою очередь, швырнула на полку бывший при ней портфельчик. В это время вагон дёрнулся, начиная движение, девушка не удержалась на ногах и плюхнулась на полку, уставившись на Вячеслава. Это длилось очень недолго, буквально несколько мгновений. Если бы некто, оказавшись рядом, сумел бы измерить каким-нибудь фантастическим прибором напряжение неизвестного науке поля, возникшего между двумя парами глаз, прибор, пусть и фантастический, сгорел бы, ничего не измерив. Это были чудесные мгновения, которые предоставил двум молодым людям его величество случай. Или судьба. Или Он, сам Господь Бог. Ничем иным, кроме небесного озарения, объяснить мгновенно возникшую между ними любовь никак было нельзя. Впрочем, они сами себе ещё не отдавали в этом отчёта.