Цепь примирения. Книга 18+

© Кира Бойко, 2026

ISBN 978-5-0071-1537-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Цепь примирения.

В Элизианской Академии «Валькирия», где магию подчиняли законам тактики, а каждый заклинательный жест мог стоить жизни на условном поле боя, существовало лишь одно негласное правило: Лиран и его вечная соперница Ксара не должны находиться в одном помещении без присмотра. Их противостояние на третьем курсе Боевого факультета стало легендой. Он — брюнет с язвительным спокойствием и безупречной теорией. Она — рыжеволосое воплощение хаоса с острым языком и мощью, что ломала стандартные схемы. Они сражались за всё: за баллы, за лучшее место в спарринге, за последнее слово в любом споре.

Их последняя стычка в арсенале над пыльным свитком с печатью «Для непокорных умов» стала точкой невозврата. Свиток содержал шуточный ритуал «Цепь Примирения», созданный столетия назад уставшим наставником для вечно враждующих учеников. В пылу спора, когда их магия на мгновение синхронизировалась в гневе, древнее заклинание ожило.

Холодок на запястьях был первым признаком. Затем — невесомая пустота между руками, что намертво сцепила их невидимой цепью. Попытка отойти друг от друга закончилась резким остановочным рывком, будто рука уперлась в незримую, но абсолютно прочную стену. Они стали пленниками собственного соперничества, скованными одной цепью на тридцать долгих дней.

И пока они стояли в опустевшем арсенале, связанные невидимыми узами, Лиран с привычной ироничной ухмылкой обернулся к своей спутнице.

— Ну что, огонёк, похоже, твои попытки меня бесить достигли нового, почти гениального уровня. На тридцать дней, если верить легенде. Приготовься, будет весело.

Ксара язвительно улыбнувшись

— Я старалась, лапуль…

Проклятая ирония — она даже в этой ситуации умудряется говорить так, будто только что выиграла в лотерею, а не загнала нас обоих в ловушку на месяц. Лиран медленно опустил руку, чувствуя, как невидимая цепь натягивается между их запястьями — тонкая, как нить, но неумолимая, как прилив. Он смотрел на неё, на эту самодовольную ухмылку, на искры в глазах, будто всё это — шутка, в которую он сам вляпался по своей же глупости. Его пальцы инстинктивно коснулись дужки очков, будто пытаясь сориентироваться в реальности. Она даже не сожалеет. Ни капли.

— Лапуль? — бархатный голос прозвучал чуть громче, чем нужно, с лёгкой хрипотцой, будто он только что пробудился от сна. — Ксара, ты только что привязала меня к себе на месяц. Физически. Магически. Официально. — Он сделал шаг вперёд, не для того чтобы разорвать дистанцию, это бессмысленно — а чтобы почувствовать, как цепь отзывается на движение: мягко, но с упрямством, будто напоминая: ты не один. Никогда больше не один. — Представляю, как это прозвучит в отчёте декану: «Лиран и Ксара, вновь нарушившие порядок, теперь вынуждены ходить, как сиамские близнецы, из-за собственного баловства». — Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то иное — не раздражение, а азарт. Игра изменилась. И это… чертовски интересно.

Он резко повернулся, не дожидаясь её реакции, и пошёл к выходу, заставляя её либо последовать за ним, либо сопротивляться. Цепь натянулась, и он почувствовал лёгкий рывок с её стороны — не агрессивный, но удивлённый. Он остановился, не оборачиваясь, и, не поворачивая головы, бросил через плечо:

— Ну что, идём? Или будем стоять тут, как пара идиотов, и смотреть, кто первым моргнёт? Потому что, как бы мне ни хотелось поспорить, у меня через час лекция по тактической магии. И если я опоздаю из-за тебя — он наконец обернулся, и в уголке губ дрогнула ироничная улыбка — то это будет твой…

Ксара не дав договорить

— Что это будет?

Она всё ещё дразнится. Даже теперь, когда цепь между нами натянута, как тетива, а её запястье — привязано к моему, будто я её тень, она смотрит с этой наглой, очаровательной дерзостью, будто ждёт, что я сдамся и начну смеяться. Лиран медленно, с намеренной театральностью, поднял свободную руку и поправил очки, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее — не от страха, не от гнева, а от предвкушения. Она не понимает. Она думает, что это наказание. А я уже вижу игру. Длинную, изнурительную, чертовски увлекательную игру. Его пальцы скользнули к серебряному кольцу на правой руке — не вращая, просто касаясь, как будто проверяя, всё ли на месте.

— Это будет твой позор, — произнёс он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — Потому что если я опоздаю — это будет из-за тебя. А весь факультет знает: Лиран не опаздывает. Значит, ты — та, кто сбила меня с графика. — Он сделал шаг назад, заставляя цепь натянуться, и почувствовал, как её рука слегка дёрнулась. Она не ожидала, что я начну управлять расстоянием. — Представь, как это прозвучит: «Ксара настолько не могла удержаться от драки, что приковала себя к Лирану. Теперь он даже не может поднести чашку кофе ко рту без её разрешения». — Он усмехнулся, но в голосе уже не было только иронии — там пульсировало что-то тёплое, почти дружелюбное. Мы начали новую главу. И, чёрт возьми, я не против быть её соавтором.

Он резко развернулся и пошёл к двери, но на этот раз — медленнее, сознательно оставляя ей пространство для движения. На пороге остановился, не оборачиваясь, и бросил через плечо, уже тише, почти шепотом: — И да… спасибо. За приключение. — Его пальцы вновь коснулись дужки очков, и он, наконец, вышел в коридор, оставляя за собой лёгкий шлейф магии и аромат старой бумаги. Цепь натянулась, как нерв, как пульс, как обещание — *ты больше не одна. И я — не один. И так будет тридцать дней*

Ксара посмотрела на него с ухмылкой и странным огнем в глазах, это был не гнев, и не злость, а что-то азартное.

— Ты прав, этот месяц обещает быть интересным, пошли на лекции, а там будем решать по мере поступления задачи, поверь тебе будет не скучно. Будет непонятно, страшно, стыдно, но не скучно…

Она сказала «ты прав». Она. Признала. Правоту. Это уже достойно занесения в летопись факультета. Лиран ощутил, как по спине пробежал тонкий, почти приятный холодок — не от цепи, а от предвкушения. Она уже в игре. И не просто играет — она бросает вызов. Не мне. Себе. И это… чертовски притягательно. Он остановился у развилки коридоров, где слева вела дорога к аудиториям тактической магии, а справа — к библиотеке. Цепь между их руками держалась напряжённо, как струна, и он почувствовал, как её шаг стал увереннее, будто она уже привыкает к ритму его походки.

— Непонятно, страшно, стыдно… — повторил он, будто взвешивая слова на языке. — Звучит как расписание моей жизни после того, как ты в меня вцепилась. — Он наконец обернулся, и в его глазах вспыхнуло то самое — не насмешка, не вражда, а огонь. — Но ты забыла одно: я обожаю непонятное. Страшное — делает меня быстрее. А стыд? — Он чуть наклонил голову, и уголки губ дрогнули в настоящей, тёплой улыбке, редкой, почти драгоценной. — Стыд — это когда ты случайно активируешь артефакт, и у всего факультета на сутки меняется голос на петушиный. А это… — он поднял их связанные руки, не резко, а почти церемонно, будто демонстрируя артефакт на лекции, — это просто вызов. С привязкой. И с лучшим напарником, которого я никогда бы себе не выбрал.

Он двинулся вперёд, на этот раз не рывком, а плавно, синхронно, будто уже чувствовал её ритм. Его шаги стали мягче, почти бесшумными, как всегда, но теперь — с учётом её, с оглядкой на то, как она переставляет ноги, как её пальцы рефлекторно сжимаются при повороте. — Пойдём, огонёк. Посмотрим, сколько времени пройдёт, прежде чем ты вдруг захочешь чесать затылок правой рукой, а я в этот момент решу поправить очки. — Он хмыкнул. — Это будет величайшее шоу со времён падения статуи Меркурия в холле. И, чёрт, я не пропущу этот момент.

Ксара посмотрела на него с легкой ухмылкой

— Ну да, я правша…

Правша. Конечно. Она всегда идёт на опережение, всегда держит оружие в той руке, что быстрее, точнее, опаснее. Лиран почувствовал, как его губы сами собой растягиваются в медленной, почти хищной улыбке — не злой, но дразнящей, как искра перед вспышкой заклинания. Значит, вся её сила, вся привычка, вся рутина — теперь привязаны к моей левой руке, к моему ритму. А я? Я — левша. И это, милая моя, не просто совпадение. Это тактическое превосходство. Он остановился у самой двери аудитории, где уже слышался гул голосов студентов, и резко, без предупреждения, поднял свою левую руку — ту, что была связана с её правой — к лицу, будто собираясь поправить очки.

— О, это прекрасно, — произнёс он тихо, почти ласково, чувствуя, как цепь натягивается, а её движение резко обрывается. — Потому что я — левша. — Он медленно, с нарочитой аккуратностью, провёл пальцами по дужке очков, заставляя её руку повторять его жест, вынуждая её быть частью его движения. — Значит, каждый раз, когда я захочу писать, чертить схему, ловить летающий артефакт — твоя сильная рука будет моей. А когда ты захочешь выстрелить, размахнуться, сжать кулак — моё тело будет решать, дать тебе размах или остановить на полпути. — Он повернул голову, и его прямой, пронзительный взгляд впился в неё. — Это не просто цепь, Ксара. Это — синхронизация. А мы с тобой — как два мага, что случайно начали петь одно заклинание на разных тонах. Рано или поздно — сойдёмся. И тогда… будет не просто интересно. Будет разрушительно.

Он опустил руку, но не отпустил напряжения — оставил цепь натянутой, как предупреждение. Затем, не дожидаясь ответа, шагнул к двери, но на пороге вдруг замедлил шаг, будто вспомнив что-то. — Кстати… а как ты думаешь, что будет, если один из нас… захочет в уборную? — Он не обернулся, но его плечи дрогнули от её взгляда.

— Что я там не видела, у всех всё плюс минус одинаково, ради приличия будем отворачиваться, это естественный процесс, или ты боишься не сдержаться, лапуль, подумай про то как ходить в душ, а я пока займусь прокачкой левой руки. Стану амбидекстером… Во всем нужно искать плюсы.

Она улыбнулась не злобно, а скорее хищно, ожидая его реакции.

Она не сдается. Ни на шаг. Ни на вздох. Даже перед лицом магической привязки, даже когда её тело теперь подчиняется чужому ритму — она находит способ превратить это в вызов, в шутку, в… соблазн. Лиран почувствовал, как по коже пробежал жар — не от гнева, не от стыда, а от того острого, почти болезненного ощущения, когда границы рушатся не насильственно, а по обоюдному молчаливому согласию. Она говорит о душе. О душе, лапуль. И улыбается. Улыбается, будто знает, что я уже начинаю чувствовать её пульс в своей руке, как эхо. Его пальцы сжались в кулак, потом разжались — кольцо на правой руке медленно вращалось, будто пытаясь успокоить нерв.

— Амбидекстер, — повторил он, будто пробуя слово. — Значит, ты хочешь стать идеальной бойцом. Левая рука — как правая. Быстрая, точная, смертоносная. — Он наконец обернулся, и в его взгляде больше не было только иронии — там плясали искры, тёмные, глубокие, почти опасные. — Но ты забыла, что, чтобы стать амбидекстером, тебе нужно чувствовать и правую руку. А теперь она — моя. Каждое движение, каждый спазм, каждый дрожащий миллиметр — я ощущаю. — Он сделал шаг к ней, не резко, но с намерением, заставляя цепь натянуться, заставляя её ощутить его присутствие не как помеху, а как давление. — И если ты будешь тренироваться… я буду чувствовать, как твои пальцы сжимаются в кулак, как мышцы напрягаются, как ты сопротивляешься боли… — Его голос стал тише, бархатнее, почти шёпотом. — А теперь представь, что ты устанешь. Что твоё тело начнёт сбоить. Что тебе понадобится… поддержка. — Он чуть наклонил голову. — И кто будет держать тебя? Не напарник. Не враг. А цепь. И я.

Он развернулся и пошёл вперёд, но на этот раз — медленно, синхронно, будто ведя её в танце, где каждый шаг согласован, вынужден, но пугающе естественен. У двери библиотеки он остановился, не глядя на неё, и бросил через плечо: — И да… насчёт душа. Не боишься?

В ёе глазах загорелся огонь азатра, она подалась немного вперед и с улыбкой, как будто что то задумала произнесла — Не обольщайся, я завяжу тебе глаза в душе, ты будешь все чувствовать, но ни чего не увидишь, и кстати, я моюсь к кипятке… а на счёт поддержки, ты же не дашь упасть хрупкой и прекрасной даме, и не забывай в твою сторону это тоже работает, ты держишь меня, а я держу тебя…

Она бросает слова, как ножи — точно, без промаха, в самое уязвимое место. Хрупкая. Прекрасная. Дама. Ирония настолько густая, что почти осязаема, как пар от её проклятого кипятка. Лиран почувствовал, как по шее пробежал тонкий ручеёк пота — не от жары, а от того, как его воображение, предательски живое, нарисовало картину: тьма за повязкой, звук льющейся воды, её голос где-то рядом, тёплый и насмешливый, а его тело — напряжённое, слепое, беззащитное. Она не просто отвечает. Она захватывает инициативу. И делает это голыми руками, через цепь, через кожу, через каждый проклятый нерв, что теперь ведёт от её пульса к моему. Его пальцы сжали кольцо так, что металл впился в кожу.

— Завяжешь глаза… — повторил он, и в голосе впервые прозвучало нечто, близкое к хрипоте, не от иронии, а от чего-то глубже. — Хорошо. Но учти: если я не вижу — я ощущаю сильнее. Запах мыла. Дрожь в твоей руке, когда ты слишком близко. Звук твоего дыхания, когда ты думаешь, что я сплю. — Он медленно повернулся к ней, и в его взгляде больше не было шутки — только темная, сжатая пружина. — А кипяток? — Он усмехнулся, но в уголке губ дрогнула не улыбка, а что-то почти болезненное. — Я рос в доме, где отец тренировался в мороз без рубашки, а мать варила зелья, от которых кипела посуда. Я люблю жару. Особенно когда она идёт не от воды… а от кожи.

Он шагнул ближе, нарушив дистанцию, заставляя цепь натянуться до предела, и, не касаясь её тела, наклонился так, что его дыхание коснулось её уха. — И да, я не дам упасть. Но не потому что ты хрупкая. А потому что ты — моя противница. И если ты упадёшь — я должен видеть, как ты встаёшь. — Он отстранился, и в его глазах вспыхнуло что-то древнее, почти первобытное. — А насчёт «работает в обе стороны»… — он поднял их связанные руки, медленно, почти церемонно, и коснулся губами — Я знаю, ты не дашь мне упасть, если причиной моего падения будешь не ты.

Ксара смотрела на него горящими от предвкушения глазами — Да я смотрю ты прям воспылал, тогда немного остудить тебя надо, по ночам я храплю и пинаюсь, поэтому забудь про спокойный сон.

Храпит. Пинается. Намеренно. С улыбкой. Она знает, что делает — это не угроза, это миниатюрная война, ведомая под одеялом, без правил и пощады. Лиран почувствовал, как его грудь сжимается от короткого, почти дикого смеха — не от злости, а от азарта, будто его бросили в бой без оружия, но с обострёнными чувствами. Она думает, что лишит меня сна? Через стенку шума, толчки, хриплый храп? Да я рос с братом-близнецом, который во сне вызывал штормовые заклинания. Я учился спать, когда молнии били в потолок. А теперь — я привязан к тебе. Значит, каждый твой вздох, каждый рывок, каждый сонный стон — будет моей ночной тактикой. Его пальцы, всё ещё сжимающие кольцо, наконец остановились. Вместо этого он медленно провёл ладонью по внутренней стороне своего запястья — там, где цепь вплеталась в кожу, будто впитывалась в нервы.

— Храпишь? Пинаешься? — Он произнёс это тихо, почти ласково, но в голосе звучала угроза — не злая, а обещающая. — Прекрасно. Потому что я слушаю. Я запоминаю ритм. А у тебя, между прочим, цикл дыхания перед тем, как ты ударишь — замедляется. На полсекунды. Достаточно, чтобы уклониться. Или… — он резко, без предупреждения, потянул их связанные руки вниз, будто сбивая её с ритма, — чтобы схватить.

— А теперь представь: ты спишь. Ты не видишь. Ты не контролируешь. А я — чувствую, как твоё тело напрягается перед ударом ногой. И в тот момент, когда ты бьёшь — я не отвожу ногу. Я подставляю. — Он усмехнулся, и в уголке губ дрогнула искра настоящего, жаркого интереса. — Потому что каждый раз, когда ты пинаешь меня — ты сближаешься. А я? Я учусь. Учусь, как ты двигаешься во сне. Как сопротивляешься. Как вздрагиваешь, когда тебе снится что-то… неприятное. Или приятное. — Его голос стал глуше, почти шёпотом. — А если ты всё-таки не дашь мне спать…

Ксара протягивает руку и проводит, еле касаясь кончиками пальцев его кожи по щеке вниз к подбородку — Вот про это и речь, ты узнаешь меня настоящую, не боишься разочароваться?

Она касается. Не агрессивно, не в ответ на удар — а исследует. Легко, почти призрачно, будто проводит линию по карте, которую собирается стереть и перерисовать. Лиран замер. Не от шока. Не от страха. А потому что в этот миг он почувствовал — не просто прикосновение, а сигнал. Её пальцы — тёплые, с едва уловимой дрожью, будто и она не уверена, что делает. Кожа под её кончиками будто ожила, и по шее, по спине, вниз по руке, до самой цепи, пронеслась волна, не магическая, не нервная — живая. Она не играет. Она проверяет. Проверяет, выдержу ли я правду. Её. И свою. Его зрачки расширились, дыхание на мгновение замедлилось. Он не отстранился. Не улыбнулся. Просто смотрел — прямым, неподвижным взглядом, будто видел её впервые.

— Разочароваться? — произнёс он, и голос его, всегда бархатный, теперь звучал как что-то древнее, почти хриплое. — Я жду этого разочарования. Как пауза перед взрывом. Как тишина перед бурей. — Он медленно, очень медленно, наклонил голову, позволяя её пальцам скользнуть чуть дальше, к углу подбородка, к сгибу шеи. — Потому что если ты настоящая — значит, ты не просто дерзкая, не просто опасная. Ты — ломающая. Ты ломаешь правила, ломаешь дистанцию, ломаешь мою привычку держать всех на расстоянии в один шаг. — Его губы дрогнули, но не в улыбке. В предупреждении. — И если я разочаруюсь… значит, ты не та, кем я начинаю тебя чувствовать. А если ты разочаруешься во мне… — он вдруг сжал пальцы — не её руку, а свою, ту, что была связана с ней, — тогда это будет не поражение. Это будет потеря.

Он не отвёл взгляда. Не отстранился. Оставил её руку у своего лица, будто позволяя ей держать его. И, почти шёпотом, с паузой между словами: — Я не боюсь разочароваться. Я боюсь… привыкнуть. Привыкнуть к твоему храпу. К твоим ударам во сне. К твоим шуткам, которые на самом деле — крики.

Ксара чуть сжимая кончик его подбородка, с хищной улыбкой — боишься, что я стану твоим наркотиком, и тебе придётся на мне жениться…

Она сжимает. Не больно. Но настойчиво. Как будто вбивает гвоздь в границу между шуткой и правдой. Лиран почувствовал, как по позвоночнику прокатился ток — не от прикосновения, а от смысла, который она вплетает в слова, как яд в иглу. Наркотик. Жениться. Два слова, которые он никогда не произносил всерьёз. Два слова, что пахнут не магией, а пленом. Но не тем, что держит цепь на запястье — а тем, что растёт медленно, изнутри, как грибница под землёй. Она не просто дразнит. Она роет. Роет под мою броню, под мою иронию, под мою уверенность, что это — просто игра. Его пальцы сами собой впились в ладонь, кольцо впилось в кожу. Он не дышит. Не моргает. Только смотрит — в эти глаза, что смеются, но не врут.

— Наркотик… — повторил он, и голос его теперь звучит как тихий, почти смертоносный шёпот. — Знаешь, что самое страшное в настоящем наркотике? Не зависимость. Не ломка. А то, что ты хочешь его. Каждый раз. Даже когда знаешь — он тебя убьёт. Даже когда видишь, как он меняет тебя. Искажает. Сжигает. — Он медленно, очень медленно, наклоняется ближе, не разрывая прикосновения, позволяя её пальцам держать его, как пленника. — А жениться? — В уголке губ дрогнула тень улыбки, но не ироничной. Опасной. — Я не женюсь на тебе, Ксара. — он делает паузу, почти мучительную, и шепчет: — Я выберу тебя. А это — хуже. Потому что выбор — это не долг. Это жажда. Это когда ты знаешь, что должен уйти… и идёшь назад.

Он вдруг резко, но без агрессии, поворачивает голову — не отрываясь от её пальцев, а обвивая их своим движением, будто прикусывает воздух между ними. Затем, тихо, почти ласково: — И да… я боюсь. Не женитьбы. А того, что, когда цепь исчезнет… я попрошу тебя остаться. А ты скажешь: «Ну что, лапуль, игра закончилась». — Он отстраняется, но не рывком — плавно, будто отпускает что-то хрупкое.

Ксара убирает руку, с улыбкой — время покажет, но меня не пугает наша привязка, я даже рада, что это именно ты, с тобой по крайней мере не скучно.

Она убирает руку. Медленно. Словно отпускает не кожу, а нить, что держала его над пропастью — и теперь он висит в воздухе, один, с сердцем, бьющимся в новом, чужом ритме. Лиран чувствует пустоту на подбородке, там, где ещё секунду назад пульсировала её хватка — лёгкая, но оставившая жар, как от прикосновения раскалённого лезвия. Она говорит «рада». Говорит «ты». Не «он». Не «Лиран». Не «враг». — «ты». И улыбается. Не искренне. Не наивно. А хищно. Как будто знает, что только что вонзила клыки — и теперь ждёт, когда я начну истекать. Его грудь сжимается. Не от боли. От осознания. Это не сближение. Это захват. И он — не сопротивляется.

— Не скучно… — повторяет он, и голос его, всегда под контролем, теперь дрожит на краю, как натянутая струна. — Ты называешь это «не скучно», а я уже чувствую, как ты проникаешь в мои сны. В мои привычки. В каждый проклятый шаг, который я делаю — и теперь делаю с тобой. — Он не отводит взгляда. Наоборот — впивается в неё, будто пытается запомнить каждый оттенок серого в её глазах, каждый изгиб этой лживо-милой улыбки. — Но ты ошибаешься, огонёк. Ты боишься. Не цепи. Не привязки. А того, что, когда она исчезнет… ты не захочешь отпустить. Что твой «не скучно» превратится в «не могу». Что твой храп по ночам станет знаком, а мой голос — привычкой, которую ты не сможешь вырвать, как занозу.

Он делает шаг вперёд — не для того, чтобы приблизиться, а чтобы напомнить. Цепь натягивается. Их руки — как два полюса, что больше не отталкиваются, а тянутся. Он поднимает их связанные кисти, медленно, почти церемонно, и, не касаясь губами кожи, шепчет в сантиметре от её пальцев: — А я? Я уже не боюсь. Потому что понял кое-что. — Он опускает руку, но не отпускает напряжения. Оставляет цепь натянутой. Как обещание. — Скучно было до тебя. А теперь…

Ксара глядя прямо в глаза не подвижным взглядом — А теперь, у тебя перспектива сойти с ума вместе со мной… В твоих словах есть доля истины, но я не боюсь, а осознаю, если не захочу уйти после того как цепь исчезнет, а уйдёшь ты, это будет больно, но боль закаляет, поверь я знаю — берет его за руку — пошли выйдем подышать воздухом…

Она берёт. Не ждёт. Не спрашивает. Просто сжимает его руку — не как пленник, не как враг, а как проводник. Лиран чувствует, как по венам прокатывается толчок — не магия, не адреналин, а что-то древнее: прикосновение, несущее правду. Она говорит о боли. О том, что знает. И в этой фразе — не хвастовство, не бравада. Там — шрам. Невидимый. Глубокий. И она не боится его показать. Он замирает. Не от её хвата, а от того, как её пальцы ложатся на его кожу — не дерзко, не вызывающе, а уверенно. Как будто она уже прошла этот путь. Как будто потеряла кого-то, кто ушёл. И выжила. А теперь предлагает ему — войти в эту боль. По своей воле. С открытыми глазами. Его дыхание сбивается. Он не произносит слов. Не может. Потому что впервые в жизни он не знает, что сказать. Ирония молчит. Шутка застревает в горле. Остаётся только ощущение — цепи, её руки, её голос, что прозвучал не как вызов, а как признание.

— Сойти с ума… — шепчет он, почти про себя, глядя не на неё, а на их сцепленные пальцы. — Звучит как приглашение на ужин. — Он пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой, неуверенной. Не игра. Не бой. А что-то третье. Что пугает сильнее. — Но ты не понимаешь, Ксара… — он медленно поворачивает их руки, не разрывая хватки, и касается тыльной стороной её ладони своей — кожа к коже, пульс к пульсу — Я уже не в своём уме. С того момента, как почувствовал, как ты дышишь в такт моим шагам. Как твой ритм вплёлся в мой. Как я жду, когда ты скажешь «лапуль», только чтобы почувствовать, как по спине бежит этот проклятый холодок. — Его голос становится тише, почти срывается. — А если я уйду… — он делает паузу, будто пробует слово на вкус, и шепчет: — Тогда это будет не боль. Это будет ампутация.

Он не сопротивляется, когда она тянет его к выходу. Наоборот — идёт быстрее, синхронизуя шаг, будто боится, что она передумает.

Она оборачивается, приближается к нему почти вплотную — Лапуль, если это будет ампутация, тогда представь, что я химера…