Однажды в лесу

роман

ad marginem

Перевод

Ева Лекарева

Однажды в лесу / Бибхутибхушон Бондопаддхай; пер. с бенг. – Москва: Ад Маргинем Пресс, 2025

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2025

Пролог

После целого дня рабочей беготни я отдыхал в парке Майда́н, раскинувшемся у Форт-Уильяма. Некоторое время я сидел неподвижно у растущего неподалеку миндального дерева, а затем бросил взгляд на извилистый крепостной ров перед ним – и вдруг мне показалось, будто наступил вечер и я сижу на берегу озера Сара́свати на севере округа Лобту́лия. Но уже в следующее мгновение гудки машин по дороге к воротам Пле́сси развеяли чары этого воспоминания.

Несмотря на то что минуло уже много лет, кажется, словно всё произошло только вчера. В каждодневной сутолоке Калькутты, когда я вспоминаю Лобтулию, Бойха́р или Аджмаба́д – эти лесные края, их лунный свет, тихие темные ночи, островки зарослей тамариска и сахарного тростника, гряды серых холмистых цепей, сливающихся с горизонтом, быстрый топот лесных антилоп-нильгау глубокими ночами, стада изнуренных жаждой диких буйволов на берегу озера Сарасвати в палящий полуденный зной, красоту разноцветных лесных цветов в уединенной холмистой обители, густые заросли цветущего пламени дерева дхак, – весь этот исполненный красоты мир кажется мне чудесным сном, привидевшимся на исходе праздничного дня когда-то давно, и нигде на земле больше не сыскать такого места.

Мне довелось узнать не только лес, но и столько самых разных людей.

Дорогая Кунта́… Думая о ней, я словно и сейчас вижу, как эта бедная женщина, постоянно погруженная в ежедневные домашние хлопоты, вместе с детьми собирает дикие плоды в бескрайних лесах Шу́нтхии и Бойхара. Или как холодной лунной ночью она стоит у колодца в уголке двора моей конторы в Аджмабаде в надежде забрать остатки вареного риса после моего ужина.

Порой я вспоминаю Дхату́рию… замечательного мальчика-танцора Дхатурию! Из-за неурожая на юге, в районе Дхоромпу́ра, Дхатурия перебрался в практически заброшенные лесные деревушки Лобтулии в надежде пением и танцами заработать себе хоть немного средств к существованию. Какая счастливая улыбка расцветала на его лице, когда ему удавалось полакомиться жареными зернами проса и тростниковой патокой! Дхатурия был красивым мальчиком лет тринадцати-четырнадцати – вьющиеся волосы, большие глаза, немного девичьи повадки. Матери и отца у него не было, и не осталось никого, кто мог бы присмотреть за ним, поэтому эти заботы легли на его плечи… И куда его унесло течение жизни?..

Не забываю я и добродушного Дхаота́ла Ша́ху, местного ростовщика. Как он сидел, бывало, в углу моей соломенной хижины и колол крупные бетелевые орехи.

Помню бедняка-брахмана Ра́джу Па́нде. Он будто и сейчас сидит недалеко от своей маленькой хижины в лесной гуще и пасет трех буйволов, напевая что-то под нос.

Весна пришла в холмистые края Мохаликхару́па и опустилась на лесные просторы у подножия гор; желтая россыпь цветов дерева голголи́ покрыла все уголки Лобтулии и Бойхара; в полдень багрово-медный горизонт подернут дымкой из-за песчаной бури; ночью холмы Мохаликхарупа охвачены гирляндами пламени – то горят заросли дерева сал. Сколько разных судеб довелось мне узнать: живущих в крайней нужде мальчиков и девочек, мужчин и женщин, своенравных ростовщиков, певцов, лесорубов и нищих. Сколько причудливых историй от лесных охотников я слушал, сидя поздно вечером перед своей соломенной хижиной: как они отправились глубокой ночью в заповедный лес Мохонпу́ра, чтобы поохотиться на диких буйволов, и увидели там на краю ямы, засыпанной ветками, огромное лесное божество – покровителя буйволов.

Я поведаю вам обо всех них. Во мне и сегодня живы воспоминания о многих причудливых течениях жизни, с мягким журчанием струящихся по незнакомым каменистым тропинкам, на которые редко ступает нога городского человека. Но это совсем не радостные воспоминания. Я своими руками разрушил эту нетронутую обитель природы, и лесные божества никогда не простят мне этого. Я слышал, что, если самому признаться в совершенном преступлении, это немного облегчит его тяжесть. Поэтому такова моя явка с повинной.

Глава 1

Это было лет пятнадцать-шестнадцать назад. Я тогда получил степень магистра наук и жил в Калькутте. Какие только пороги я ни обил, но найти работу так и не смог.

Был день Сарасвати-пуджи. Я уже давно жил в общежитии, поэтому управляющий выгонять-то меня не выгонял, но неустанно засыпал напоминаниями об оплате аренды. Проснувшись, я увидел, что в общежитии с размахом отмечают пуджу, и понял: сегодня всё закрыто и бесполезно идти в ту пару контор, на которые я немного надеялся, – будет лучше просто погулять по городу и полюбоваться изваяниями богини Сарасвати.

В это время ко мне подошел один из слуг, Джогонна́тх, и вручил небольшой листок бумаги – очередное напоминание от управляющего. В нем говорилось, что сегодня в общежитии устраивают праздничный обед по случаю Сарасвати-пуджи; я задолжал аренду уже за два месяца – если я сейчас же не передам со слугой по меньшей мере десять рупий, с завтрашнего дня мне придется есть в другом месте.

Это было совершенно справедливое требование, но в моих карманах, за исключением пары рупий и нескольких анн[1], не было больше ни гроша. Я ничего не ответил и вышел на улицу. Там из самых разных уголков доносились звуки музыки, в улочках резвились дети, привлекали взгляд разложенные на блюдах разнообразные сладкие угощения из лавки Обхо́я, по ту сторону дороги, у ворот в студенческое общежитие, играли на инструментах музыканты. Люди группками возвращались с рынка, закупив цветочные гирлянды и всё необходимое для пуджи.

Я раздумывал над тем, куда пойти. Прошел уже год с небольшим, с тех пор как я уволился из школы в Джораса́нко и сидел без дела – ну как сидел, я обошел раз десять различные торговые конторы, школы, газетные издательства, дома состоятельных людей, – и везде получал один ответ: свободных мест нет.

Вдруг я увидел, что навстречу мне идет Шоти́ш. Какое-то время мы жили с ним вместе в индуистском общежитии при колледже[2]. Сейчас Шотиш работает адвокатом в Алипу́рском суде. Не похоже, что он получает там много, но где-то по ту сторону Балинго́нджа у него есть ученик, с которым он занимается, и именно этот побочный заработок, словно плот, удерживает его семью на плаву в этом неспокойном океане жизни. У меня не то что плота, даже обломка мачты не было, и я изо всех сил барахтался, чтобы не пойти ко дну. Увидев Шотиша, я отвлекся от этих мыслей, потому что он сказал: «Куда идешь, Шотточо́рон? Пойдем посмотрим на изваяние богини в общежитии, навестим старое жилище. Еще будет музыкальный вечер, приходи. Помнишь Обинаша из шестого квартала, сына какого-то землевладельца-заминдара из Майменсинха? Он теперь известный певец, будет сегодня выступать. Даже прислал мне приглашение: иногда я делаю для их поместья кое-какие дела. Приходи, он будет рад тебя увидеть».

Лет пять-шесть назад, еще когда я учился в колледже, развлечения и веселье были пределом моих желаний; впрочем, и сейчас ничего не изменилось. Когда мы пришли в общежитие, я тут же получил приглашение пообедать – местные ребята, многие из которых были знакомыми из моей деревни, ни за что не хотели меня отпустить, и как я ни объяснял им, что, мол, концерт только вечером, что я успею поесть у себя и вернуться, они и ухом не повели.

А если бы повели, то этот праздничный день в честь богини Сарасвати я провел бы, соблюдая строгий пост, – после такого резкого письма управляющего поесть в своем общежитии жареных лепешек-лу́чи со сгущенным молоком едва ли удалось бы, особенно учитывая, что я не дал на них ни рупии, поэтому любезное предложение ребят было как нельзя кстати. Наевшись досыта, я наслаждался теперь музыкальным вечером и будто снова окунулся в беззаботные радости студенческой жизни, доступные мне еще три года назад. Разве станет кто-нибудь думать в такие минуты, получится ли у него найти работу, поджидает ли его угрюмый управляющий? Погрузившись в океан сладкозвучных тхумри[3] и киртанов[4], я забыл о том, что, если не погашу долг, с утра завтрашнего дня буду питаться воздухом. Музыкальный вечер закончился в одиннадцать часов. После мы разговорились с Обинашем. В студенчестве мы с ним возглавляли дискуссионный клуб и однажды даже пригласили Сэра Гуруда́ша Бондопаддха́я[5] председательствовать. Тема заседания была следующая: «Необходимость введения обязательного религиозного образования в школах и колледжах». Обинаш выступал за, а я был его противником. В результате горячих споров председатель принял мою сторону. С тех пор мы с Обинашем хорошие друзья, хотя это и была наша первая встреча после выпуска.

– Пойдем, я тебя подвезу. Ты где живешь? – спросил Обинаш. И, высаживая меня у ворот общежития, добавил: – Слушай, а приходи ко мне завтра в четыре выпить чаю. Я живу на Харингтон-стрит, 33/2. Смотри не забудь, запиши в блокнот.

На следующий день я отправился на поиски Харингтон-стрит и вскоре отыскал дом своего друга. Это было небольшое здание, окруженное садом. Ворота, охраняемые сторожем-непальцем, обвивали глицинии, на них висела табличка с именем Обинаша. Усыпанная битым красным кирпичом тропинка вилась к дому, по одну ее сторону зеленел газон, по другую – росли белые олеандры и манговое дерево. Под навесом стояла большая машина. Глядя на всё это, невозможно было усомниться в том, что дом принадлежит состоятельному человеку. Меня провели вверх по лестнице в гостиную. Обинаш приветливо встретил меня, и почти сразу же мы пустились в воспоминания о старых добрых днях. Отец Обинаша – зажиточный заминдар из Майменси́нха, но сейчас никого из домочадцев нет – еще в прошлом месяце все уехали в деревню на свадьбу его двоюродной сестры и до сих пор не вернулись.

Слово за слово, Обинаш спросил меня: «Ты-то сейчас чем занимаешься, Шо́тто?» Я рассказал, что раньше работал учителем в школе в Джорасанко, а теперь пока без дела, но, думаю, что к преподаванию больше не вернусь. Может быть, подамся в какую-нибудь другую сферу – как раз есть пара мест на примете.

На самом деле ничего у меня на примете не было, но мне не хотелось, чтобы Обинаш – сын состоятельного человека, семья которого владеет обширными землями, – подумал, будто я выпрашиваю у них работу, поэтому так сказал.

– Такому толковому человеку, как ты, конечно, долго искать работу не придется, – ответил он, немного подумав. – У меня есть одно предложение. Ты ведь изучал право в колледже, да?

– Да, даже сдавал экзамен, но к адвокатской практике душа не лежит.

– У нас есть лесные угодья в округе Пу́рния, около двадцати-тридцати тысяч би́гхов[6] земли. Там есть, конечно, сборщик ренты, но доверить ему управление такой большой территорией мы не можем, поэтому ищем надежного человека. Ты не возьмешься?

Знаю, что слух часто подводит нас, поэтому даже не сразу понял, что сказал Обинаш. Неужели работа, в поисках которой я уже год обивал различные пороги Калькутты, вот так, сама собой, нашлась в одно мгновение за чашкой чая?

Но сейчас главное – не потерять лицо. С невероятным усилием подавив чувство радости, я ответил ему с напускным безразличием: «О, вот как! Хорошо, я подумаю и позже отвечу. Ты завтра будешь дома?»

Обинаш был человеком простым и прямолинейным. «Оставь эти раздумья. Я сегодня же напишу отцу. Нам нужен надежный человек, а эти искусные управленцы – всё равно что воры. Нам бы вот такого, как ты, – образованного и толкового. Тридцать тысяч бигхов леса, да еще и живущие там люди! Разве такую работу поручишь кому попало? Мы с тобой не первый день знакомы, я тебя как облупленного знаю. Соглашайся, и я прямо сейчас напишу отцу и скажу подготовить тебе письмо о назначении».

Нет нужды подробно описывать, как я получил работу. Потому что цель этого рассказа совершенно другая. Если вкратце, то через две недели после нашей с Обинашем встречи я со своим багажом сошел на небольшой железнодорожной станции «Би Эн Дабл ю».

Зимний день клонился к вечеру. Всё вокруг устлала густая тень, на видневшиеся вдалеке ряды леса опустилась легкая завеса тумана. По обеим сторонам железной дороги раскинулись гороховые поля. Вдыхая их приятный, свежий аромат, доносимый прохладным вечерним ветерком, я подумал, что жизнь, которую я собираюсь начать в этом месте, будет совсем одинокой – такой же одинокой, как этот зимний вечер, эти бескрайние земли и виднеющиеся вдалеке синеватые полосы леса.

За всю ночь я проехал в буйволиной повозке больше тридцати миль и, даже когда взошло солнце, всё еще был в пути. Привезенные из Калькутты одеяла и прочее тряпье намокли под соломенным навесом повозки – кто же знал, что тут такой страшный холод! Тем временем виды вокруг полностью изменились, природа словно приняла иной облик: исчезли поля и зернохранилища, лишь изредка встречались небольшие поселения – вокруг один только лес, то густой, то редкий, а иногда невозделанная пустошь.

Когда я добрался до своей конторы, было уже десять часов утра. На расчищенном от леса участке земли примерно в десять-пятнадцать бигхов красуются новые хижины из дерева, бамбука и соломы. Стены хижин сделаны из сухой травы и тонких стволов деревьев, а сверху облеплены глиной. Едва я вошел в контору, как сразу же почувствовал запах свежей соломы, полусухой травы и бамбука. Местные рассказали, что раньше контора располагалась где-то по ту сторону леса, но зимой там было практически не найти воды, поэтому новую контору построили здесь – неподалеку от водопада, так что недостатка воды быть не должно.

Большую часть жизни я провел в Калькутте. Встречи с друзьями, занятия в библиотеке, походы в театр, кино, на песенные вечера – я даже представить не мог другую жизнь, равно как и то, что существуют на свете безлюдные и одинокие края, подобные тем, в которые я отправился, подталкиваемый нуждой. Дни сменяли друг друга, и, глядя на то, как утром над вершинами гор и лесными грядами всходило солнце и вечером скрывалось за горизонтом, окрашивая в багровые цвета верхушки деревьев, а зимние дни, длившиеся одиннадцать часов, словно звенели пустотой, я не знал, чем могу их наполнить, – первое время это было моей главной заботой. Конечно, можно было с головой уйти в работу, но я был новым человеком в этих краях и плохо понимал местный язык, а отдавать какие-либо распоряжения не решался. Поэтому я сидел у себя и читал те несколько книг, что привез с собой из Калькутты, и так проводил свои дни. Люди, работавшие в моей конторе, были словно какие-то варвары – ни я не понимал их языка, ни они не понимали моего. Первые пару недель были для меня пыткой! Снова и снова я признавал, что мне не нужна такая работа, что полуголодная жизнь в Калькутте неизмеримо лучше, чем быть задушенным этим существованием здесь. Я понял, какую ошибку совершил, приняв предложение Обинаша и приехав сюда, – эта жизнь не для меня.

Я сидел у себя, погруженный во все эти ночные думы, когда отворилась дверь и в мою комнату вошел Го́штхо Чокробо́рти, пожилой служащий конторы. Это был единственный человек, с которым я мог говорить по-бенгальски. Он жил здесь по меньшей мере лет семнадцать-восемнадцать и был родом из какой-то деревни неподалеку от станции Бонпа́ш в округе Бурдва́н.

– Садитесь, Гоштхо-бабу[7], – обратился я к нему.

– Пришел вам сказать кое-что без свидетелей, – начал он, сев на стул. – Не доверяйте тут никому, это вам не Бенгалия, люди тут все плохие.

– Но ведь и в Бенгалии тоже далеко не все хорошие, Гоштхо-бабу.

– Кому как не мне это знать, господин управляющий. Из-за этой напасти, да спасаясь от малярии, я в первый раз сюда и приехал. Когда только приехал, было очень тяжко, душа задыхалась в этом лесу, а сейчас вон как получилось: не то что домой, даже в Пурнию или Па́тну поехать по делам больше, чем на пару дней, не могу.

– Неужели, Гоштхо-бабу? – спросил я удивленно. – Почему же? Тоскуете по лесу?

– Именно так, господин управляющий, – ответил он, слегка улыбнувшись. – Вы тоже скоро это поймете. Только переехали из Калькутты, душой всё еще там, да и молоды пока. Поживите здесь немного, и сами всё увидите.

– Что увижу?

– Лес возьмет над вами верх. Постепенно вам разонравятся шумные места и толпы людей. Со мной именно так и произошло, господин. Вот, к примеру, в прошлом месяце ездил в Му́нгер по судебным делам и только об одном и думал, как поскорее уехать оттуда.

«Упаси меня Господь от этой участи. Я раньше брошу эту работу и вернусь в Калькутту!» – отметил я про себя.

– Ночью держите пистолет у изголовья. Место неспокойное. Однажды контору ограбили, но сейчас мы уже не храним тут деньги. Такие дела, – предупредил Гоштхо-бабу.

– Как давно случилось ограбление? – поинтересовался я.

– Лет восемь-девять назад, не больше. Поживете еще немного и сами поймете, что это опасное место. Прибьют вот так грабители в этом густом безлюдном лесу, а никто и не узнает.

Когда Гоштхо-бабу ушел, я поднялся и встал у окна. Вдалеке над верхушками леса поднималась луна, подсвечивая изогнутые ветви деревьев, – передо мной словно ожила картина японского художника Хокусая.

Ну и нашел я себе место для работы! Если бы знал, насколько оно опасно, ни за что бы не согласился на предложение Обинаша.

Но, несмотря на мрачные мысли, я не мог не очароваться красотой этой восходящей луны.

Неподалеку от моей конторы на небольшом холме росло древнее и могучее баньяновое дерево. Его называли «Баньян Грэнт сахиба[8]» – почему именно так, я, как ни старался, узнать не смог. Гуляя как-то раз в тихий послеобеденный час, я поднялся на холм, чтобы полюбоваться красотой заходящего солнца.

Какая обширная панорама открылась моему взору, пока я стоял в густой тени сумерек, уже совсем близко подобравшихся к подножию баньянового дерева, растущего на самой вершине холма, – общежитие на Колу́тола стрит, клуб близ моста в Копали́толе, скамейка в парке Голди́гхи, на которой я любил каждый день отдыхать в этот час, наблюдая за нескончаемыми потоками людей, машин и автобусов на Колледж-стрит. Мое сердце вдруг содрогнулось – где это я? Ведь всё это осталось там, в далекой Калькутте! А я здесь, прозябаю в соломенной лачуге в этой безлюдной лесной глуши, в которую приехал ради работы! Разве можно жить в таком месте? Вокруг ни единой души, совершенное одиночество, даже слово сказать некому. Люди тут глупы и невежественны, говори с ними, не говори, они всё равно ничего не поймут – неужели в их окружении день за днем должна будет проходить моя жизнь?

Сумерки медленно опускались на безлюдную землю, скрывая горизонт, и, стоя в этой темноте, я ощутил, как тоска и, может, даже страх сжали мое сердце. Я решил, что остаток этого и весь следующий месяц как-нибудь проживу, а после напишу Обинашу длинное письмо с просьбой освободить меня от этой работы, вернусь в Калькутту и вновь стану наслаждаться интеллигентным обществом друзей и приятелей, есть вкусную еду, слушать утонченную музыку, вращаться среди людей и наслаждаться радостными звуками человеческой жизни.

Раньше я даже не задумывался о том, как важно жить среди людей, как я люблю этих самых людей. Пусть и не всегда могу исполнять свой долг перед ними, но всё же люблю их. Иначе стал бы так тосковать, лишившись их общества?

Даже старик-мусульманин, державший у ворот Президентского колледжа лавку с подержанными книгами и журналами – я всегда подолгу их просматривал, но никогда не покупал, хотя, вероятно, стоило бы, – и тот был для меня в эту минуту словно старый дорогой друг, которого я давно не видел.

Я вернулся в контору, прошел к себе, включил настольную лампу и принялся было за чтение книги, как тут вошел сипа́й[9] Муне́шшор Сингх и поприветствовал меня.

– Что такое, Мунешшор? – спросил я. К этому времени я уже немного говорил на местном диалекте хинди.

– Господин, дайте, пожалуйста, распоряжение Гоштхо-бабу купить мне железный котелок.

– А зачем он тебе?

– Если бы у меня был хотя бы один железный котелок, господин, как бы это облегчило мою жизнь. – Глаза Мунешшора загорелись надеждой. – Я бы его возил с собой везде, готовил в нем рис, хранил вещи, ел из него – такой точно не сломается. Я давно уже мечтаю о котелке, но он стоит шесть анн, а я беден, господин, откуда мне взять столько денег? Вот и подумал, что обращусь к вам, расскажу о своем давнем желании, и если вы сможете распорядиться…

И подумать не мог, что какой-то железный котелок может быть настолько полезным и желанным, что будет сниться во сне; что человек может быть настолько бедным, что для него получить котелок за шесть анн – подарок судьбы. Я, конечно, слышал, что люди тут бедны, но не представлял, что до такой степени. Мне стало жаль этого человека.

На следующий день с помощью небольшого листка бумаги с моей подписью у Мунешшора Сингха появился железный котелок пятого размера – он принес мне его с базара в Ноуго́ччхие, чтобы похвастаться.

– Вот, господин, благодаря вам у меня теперь есть горшочек, – обратился он ко мне на хинди, ставя его на пол в моей комнате.

Глядя на его светящееся счастьем лицо, я впервые за целый месяц жизни здесь подумал, какие же хорошие тут люди и какие непростые у них судьбы.

Глава 2

Несмотря ни на что, я никак не мог заставить себя смириться со здешней жизнью. Для меня, только недавно приехавшего из Бенгалии, столько времени прожившего в Калькутте, одиночество и безлюдность этого лесного края тяжелым камнем лежали на груди.

Иногда, ближе к вечеру, я выбирался на прогулку и забредал далеко от дома. Поблизости от нашей конторы всегда были слышны голоса людей, но стоило только немного отойти – так, чтобы все постройки скрылись за длинной вереницей тамариска и сахарного тростника, – появлялось ощущение, будто я один на всей земле. А дальше, куда бы ни вели ноги, раскидывались бесконечные густые ряды деревьев и кустарников: саловое дерево, акация, дикий колючий бамбук и ротанговые заросли. Заходящее солнце окрашивало их верхушки киноварью, вечерний воздух наполнялся благоуханием лесных цветов и трав, из кустарников доносилось воркование птиц, в том числе и гималайского попугая, тянулись глубоко вдаль зеленые поля и синеватые лесные гряды.

В эти мгновения мне казалось, что я нигде и никогда не видел красоты природы, открывающейся мне здесь. Словно куда ни кинь взор, всё здесь мое, я тут один, и никто не в силах нарушить мое уединение. Словно мои мысль и воображение способны охватить даже самые далекие уголки горизонта, расположившегося под куполом вечернего неба.

Примерно в трех километрах от моей конторы находилась низина, изрезанная мелкими горными ручьями, берега которых утопали в зарослях водной лилии (в Калькуттском ботаническом саду их называют паучьими лилиями). Никогда раньше я не видел дикие паучьи лилии и даже представить не мог, какой красотой они могут наполнять усыпанные мелкой галькой берега одиноких ручьев и каким нежным благоуханием разливаться при дуновении ветра. Я часто приходил сюда и подолгу сидел, наслаждаясь вечерним небом, сумерками и одиночеством.

Иногда я катался на лошади. Поначалу у меня плохо получалось, но вскоре я понял, что в жизни нет ничего прекраснее верховой езды. Тому, кто никогда не пускал лошадь галопом вдоль стремящихся к горизонту лесных просторов, никогда не понять этой радости. Милях в десяти-пятнадцати от моей конторы работала топографическая группа, поэтому частенько утром я выпивал чашку чая, седлал лошадь и отправлялся в путь. Иногда я возвращался после обеда, иногда глубоким вечером, когда над лесом уже сверкали звезды. Лунный свет смешивался с цветочным ароматом, не умолкая стрекотали сверчки, а шакалы возвещали воем о наступлении ночи.

Работа, ради которой я сюда приехал, требовала от меня больших усилий – а как же, не так-то просто управлять территорией в несколько тысяч бигхов! Было еще кое-что, о чем я узнал только после приезда. Тридцать лет назад в результате разлива Ганги эти земли ушли под воду, и прежние арендаторы, целыми поколениями жившие здесь, были вынуждены переселиться в другие места. Спустя десять лет вода отступила, и они вернулись в родные края, но помещик-заминдар уже не желал предоставлять им землю в аренду. Им овладела жажда обогащения, а эти лишившиеся домов, нищие, неприкаянные люди едва осилили бы возросшие налоги и иные чрезмерные выплаты, а потому, несмотря на многочисленные просьбы, ходатайства и слезы, в восстановлении их законных прав на землю им было отказано.

Многие из них приходили и ко мне. Я видел, в каком они положении, и мне становилось горько, но приказ заминдара был нерушимым – никому из прежних арендаторов землю не сдавать. Если дать слабину, то они смогут оспорить по закону свое право на землю. Дубинки у заминдара отменные, а что люди? За двадцать лет скитаний в поисках случайного заработка кто занялся сельским хозяйством, кто умер, оставив маленьких и беззащитных детей, так что, если вздумают пойти против него, их смоет, словно щепки.