Заброшенный завод. Добро пожаловать на охоту

Цех № 1: Приемный

Первоначальный шок прошел, и Катерина глубоко втянула носом воздух, сырой, тяжелый, с парами плесени – такой возникает в заброшенных подвалах и в склепах.

Она припомнила, что не было криков, воплей, стонов и всего того, что сопровождает обвал стен, когда там оказались люди. С чего она взяла, что ребята погибли? Вовсе нет. Они успели выйти – охранник их увел, вот и все. Они не слышали грохот обвала, они не знают, что случилось. Катерина цеплялась за эту мысль, как утопающий за соломинку, не позволяя себе допустить страшную мысль: что ее просто обманули, завели и бросили. Она вытащила телефон, но связи из этого бункера не было. Стационарный черный телефон, стоящий на столе у входа, молчал – на нем не было пыли, провод был подсоединен к гнезду, но телефон молчал, – зато трубка была теплой, словно кто-то держал ее за минуту до этого. Тишина, окружившая Катю, поначалу звенящая, теперь стала глухой, плотной и давящей на виски, на уши, как толща воды на глубине.

Катерина явственно ощутила, что она одна, совершенно одна оказалась за этими глухими стенами. Мысль о том, что ребята могли погибнуть под завалами, допускать нельзя. Надо взять себя в руки, и набраться терпения – но внутри уже зарождался холодный, липкий страх, тот, что не проходит, а только растет в геометрической прогрессии.

Закоптившиеся лампочки электрического света внушали желание их проверить. Но свет не включался, а высоченные стены уходили в темноту, где время черными красками сделало свой жуткий дизайн в помещениях завода – стены покрывала чернота, похожая на застывшие следы пожарищ, а в углах выделялись пятна, которые могли быть чем угодно. На стенах, почти под самым потолком роль окон играли щели со стеклами, напоминающими линзы, и пропускающими рассеянный свет.

Можно было через дверной проход попасть в другие помещения, по крайней мере дверь в следующую комнату была приоткрыта. Но стояла мрачная картина, и идти в полутьму было страшно – темнота казалась живой, затаившейся как хищник; темнота пульсировала и шевелилась.

Что могло быть в помещении, где над бронированной дверью висела табличка «Цех № 1: Приемный»? Стол со стульями, стопки казенных бумаг, монеты советского времени, ржавые канцелярские принадлежности, пустая консервная банка «Килька в томатном соусе» – на дне банки темнела засохшая жижа, напоминающая сгустки крови. Из проема передней стены конвейерная лента выходила и упиралась в проем стены противоположной. Проем был завален разным хламом, а лента заставлена ведрами с номерами и металлическими отходами, рассыпавшимися от ржавчины. В углу уснула метла, ее приватизировал паук, рядом задремала старая тачка с одним колесом, которую толкали перед собой, упершись в два «держака». На дне тачки лежала пустая банка из-под Жигулевского пива. Скорее всего охранники сюда заглядывали. Значит, помогут выйти. Она снова обманывала себя, потому что банка была слишком старой, а пиво выпили явно не вчера.

Она попыталась реанимировать телефон – пошевелила провода – раздался треск и воцарилось молчание – будто аппарат издал последний звук, похожий на предсмертный вскрик. Рядом с телефоном, на столе у проходной, под вековой пылью лежала раскрытая учетная книга с пожелтевшими страницами. Чернильная запись «Смена № 1187 закрыта» расплылась, как пятно крови, но была еще читабельна – и Кате показалось, что чернила на буквах не высохли до конца, а влажные, будто их написали минуту назад. Катерина потерла руки. Пальцы были ледяными. От страха?

Легкая дрожь, учащенное сердцебиение – от этого нельзя было избавиться в первые минуты после этой катастрофы – ее сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно во всех цехах.

Но один положительный момент она нашла – воздух откуда-то просачивался, значит, была вентиляция – она прильнула к стене, пытаясь найти источник сквозняка, и нащупала едва заметное дуновение, пахнущее озоном.

Она еще раз подошла к бронированной двери, покричала погромче – там была мертвая тишина – тишина, которая давила на уши, заставляя слышать собственный пульс, собственное дыхание, собственный страх.…Катерина помотала головой, ее психологическое состояние было таково, что разум отказывался верить в реальность происходящего. Она попыталась найти логичное объяснение. Все же четко понимала: обвалилась одна из стен, разгрести которую дело двух-трех часов. Ребята успели крикнуть: «Охранник!». Значит, объект охраняется и к работам спасатели приступят немедленно. Живы ли друзья? Почему они не откликаются?

Ребят спасут и Катерину спросят, как она тут очутилась. Что она скажет суровым мужикам, которые проберутся через завалы?

Спросят и это будет самый сложный вопрос. Что она скажет этим людям, которые вряд ли отличаются большим интеллектом, но могут отличаться большой агрессивностью, и вряд ли захотят войти в ее положение? Если отведут в полицейский участок – это будет равнозначно отчислению из пединститута, куда Катерина поступила «на бюджет», на филфак. Попробовать самостоятельно выбраться самой – вот смелое, но верное решение. За спиной рюкзак, где есть вода и еда. Хотя прежде надо сходить в туалет. Но не здесь же – зайдут охранники, а тут Катькина лужа посреди Приемного цеха. И прикусив губу, она посмотрела в дверной проем. И даже поднялась с лавки.

Еще ничего здесь, в комнате не случилось, но ее бросило в пот, учащённо забилось сердце и даже сдавило в груди. Она уже просто с мольбой смотрела на эти замутненные стекла под потолком, на слабый дневной свет, – каким же он показался недосягаемым, как небо для узника подземелья.

Дура, дура, дура. Как корила она себя за то, что уломала ребят войти в эти «катакомбы». Она приказала себе не впадать в панику. Она назвала себя «умницей». Она заставила себя подумать о чем-то хорошем, что греет ее душу.

«Все на свете просто.

Вот прибежала туча, и закапал дождь.

Вот намокла земля, и появился цветок.

На цветок упал луч солнца, и прилетели бабочка и показался шмель.

А потом пришел вечер, и цветок перед ночью закрылся, чтобы раскрыться с новыми силами на заре.

Бабушка говорит, что все на свете просто».

Она повторяла эти слова как мантру, вдавливая их в сознание, чтобы не дать страху сломать себя.

Она пошла разгребать завал в проеме, куда доставала конвейерная лента… Сбежавшая крыса, пыль, тряпье с тараканами, кожухи и перекореженные короба ее остановили – крыса взглянула на нее черными бусинками глаз и метнулась в темноту, будто знала, что Кате туда не стоит соваться.

Дверной проем в другой цех. Дверь приоткрыта, но идти туда надо. За 39 минут с начала плена к завалам снаружи так никто и не пришел – 39 минут, которые Катя считала по секундам, как приговор, пробежали быстро, по-спринтерски. На секунду Катерина забылась и увидела себя стоящей перед заваленной дверью, будто ее вызвали на допрос, – нет! К черту панику.

Катерина подошла к двери во вторую комнату, приоткрыла ее, уперлась правой рукой в косяк, и заглянула…

Цех № 2: Штамповочный

Второе помещение впечатляло громадностью, но еще и «угрюмостью», если можно так сказать. Во-первых, оно было темнее первого, во-вторых, больше первого раз в десять. В-третьих, гигантские штамповочные прессы пребывали в немом крике, их мощные мускулы навечно замерли в сантиметрах от поверхностей, к которым когда-то прикасались, – эти прессы были похожи на чудовищных насекомых, изготовившихся к прыжку. На одном из них застыла искореженная металлическая заготовка, будто ее поймали в момент агонии, и будто витки металлической стружки не разбегались, а охраняли эту последнюю в истории завода заготовку…

Все, кто проникал сюда, наверняка прижимались к стене и проходили на цыпочках, дабы не потревожить «сон железной заготовки». Поэтому бетонные стены были затерты, как от наждачной бумаги, а еще частично были обуглены, как от давнего пожара – на них все еще можно было разглядеть силуэты, похожие на человеческие. По стене из первой комнаты шел конвейер. Лента была также завалена металлическим мусором и кусками искореженного металла.

В такой момент приходит страх, острый, парализующий страх надвигающейся угрозы, и он пришел, а еще возникло новое безотчетное чувство ловушки, чувство, что из этого жуткого места никогда не выйдешь – это было не просто предчувствие, это была уверенность, которая прорастала в душе, нежеланным черным цветком. Воображение рисовало гильотины, на которых здесь могли казнить людей – такое впечатление производили застывшие прессы. Ну точно гильотины, готовые обрушиться в любой момент. За этими тоннами массивного железа Катерине стало физически тесно, она обошла цех, и везде натыкалась на ржавые ведра с железками, кучи истлевшей ветоши и пластиковые канистры с машинными маслами. Мочевой пузырь уже готов был лопнуть, искать туалет за боковыми дверьми было боязно – неизвестно, какие там сюрпризы в кавычках. Она огляделась и стянула трико. Ведра здесь стояли не зря. С их помощью можно хотя бы решать проблему физиологических потребностей. Она сделала это быстро, дрожащими руками, постоянно оглядываясь на темные углы, откуда, как ей казалось, за ней наблюдали. Она встала, выпрямилась, вздохнула – и уже стало намного легче – она уперлась плечом в высокую конструкцию из несущих и покровных стальных полос, соединённых между собой в определённой конфигурации. Глаза уже привыкли к полутьме. Захотелось застыть в этой позе.

«А за калиткой ждал курчавый лес – дубки-сорванцы, выстроившиеся, как задиристые мальчишки, и шепчущие с ветром о чём-то своём. И вот я скинула куртку на шершавый забор, лихо закатав доверху потертые шорты и не думая о крапивных уколах – стремглав летела сквозь зелень, навстречу смородиновой прохладе, что таилась меж стволов, пахших смолой». Эти воспоминания были как спасательный круг – она цеплялась за них, чтобы не сойти с ума.

Куда дальше? Дальше надо внимательнее искать любые двери и не бояться их изучать. Ни в коем случае нельзя оставлять борьбу за выживание и поиск выхода. Катерина уже не просто осматривалась, она искала возможные люки в полу или на потолке, двигалась быстро и тихо, как мышь между лапами спящего кота – она старалась ступать бесшумно, но шаги сопровождались чётким, иногда резким хрустом мелких камней. «Немедленный поиск выхода любым путем», – решила она. Но три прохода к дверям в следующий цех оказались за железными перегородками. Нужно было взбираться по стенкам конструкций, держась за вертикальные прутья, пролазить между ними, проходить на по верхним площадкам и открывать двери.

Когда она забралась на первую площадку, в другом цеху что-то прогремело – звук был металлическим, тяжелым, словно кто-то уронил инструмент, и он покатился по бетонному полу, она удержалась, спрыгнула на пол и на коленях заползла за ближайшее укрытие. Может, отворили входную дверь? Она вернулась на место своего старта. Но в Цехе № 1 стояла мертвая тишина. Катерина даже не стала снова стучать и звать на помощь. Тишина поглощала всякие желания кого-то звать…

Нет, что напрасно тратит силы на беготню взад-вперед, напрасно прячется, – она снова залезла по решетке на площадку – но дверь в Цех № 3 была заперта намертво – замок был новым, блестящим, словно его поставили вчера.

Следующая попытка со второй дверью в Цех № 3 оказалась столь же безуспешной. Ребята говорили, здесь восемь цехов. Должны быть проходы. Оставалась третья дверь, к которой надо еще пробираться между вертикальных прутьев на площадке. Только бы она открылась. Вдруг там выход из этого ада? И дверь открылась…

Цех № 3: Гальванический

Здесь пахло кислотой и тлением. Мотки шлангов разного диаметра и длины, источали запах истлевшей резины. Длинные, изъеденные ржавчиной, ванны, где когда-то травили металл, еще сохраняли небольшой уровень черной, вязкой жижи – жижа пузырилась и издавала едва слышное шипение, словно в ней еще продолжалась химическая реакция. Даже стены, а заодно и надпись с названием цеха были обрызганы ржавой водой.

– Жидкость не высохла, значит налили ее совсем недавно. Но для чего? Возможно, здесь велись работы.

По стене откуда-то с верхнего этажа сползала вода, попадала на крюки, по ним стекала в противогазы, и из ржавых противогазов медленно сочилась ржавая вода – эти противогазы на стене походили на отрубленные головы, с которых капала сукровица. Вдобавок ко всему под стеной стояли резиновые сапоги 45-го размера, с небольшим слоем пыли, даже с паутиной. Картина, кроме отвращения и брезгливости ничего другого не вызывала. Катерина услышала тихий нудный голос, будто кто-то назидательно повторяет предостережения по технике безопасности – знала, у воды есть такой эффект – подражать голосу человека – но голос был слишком отчетливым, слишком интонационно правильным, чтобы быть просто игрой воды.

В этот раз Катерине казалось, что кожа покрывается липкой плёнкой, а воздух отравлен испарениями – каждый вдох отдавался металлическим привкусом во рту, и этот привкус напоминал кровь. Она стала растирать ладони, пока они не нагрелись. Плачущий противогаз будто забирал последние силы, будто символизировал бесполезность любых усилий. Голос воды сбивает с толку, это атака на последнее пристанище – разум. «Это вода или мне кажется?» – спросила себя Катерина, – она опасалась, что понемногу начинает сходить с ума – ее мысли становились рваными, как старая ткань, а страх теперь имел свой собственный, липкий, металлический вкус. Она поспешила прочь, исследуя куртку на предмет поиска грязи. И в этот момент вдруг поняла, что начинает сдаваться, что вместо поиска выхода есть только импульсивное бегство от источника психологического давления, что ищет не выход, а просто идет по дистанции неизвестно куда.

Она вдруг ни с того ни с сего решила сделать для себя «мейкап» – ей захотелось немного «подрисоваться», немного, совсем чуть-чуть поднять настроение в такой нелепой ситуации. Она уселась прямо на пол, раскрыла рюкзак, достала тинт, тональник, тушь и карандаш для бровей. «Ща быстренько соберу лицо: нанесу базу, подрисую брови и губы, и хайлайт обеспечен. И все! Нет, не все, – я найду эту чертову дверь». Это был момент безумной рациональности – попытка сохранить человеческое лицо в самом убогом месте.

На выходе из цеха, слева она увидела дверь, без ручки, с шестизначным номером, написанным красной краской. Дверь была обита цинком, который покрылся белый налётом – она помнила его по цинковым листам, которые стоят за сараем в деревне стариков. Отец этот рыхлый налёт в виде белёсых пятен из-за коррозии цинкового слоя, называл «белая ржавчина». Прислушалась к звукам за дверью. Там как будто на бетонный пол капала вода – капли падали с ритмичностью метронома, отсчитывающего последние минуты. Катерина осторожно надавила на нее – как и ожидалось, дверь была заперта. Она попыталась навалиться на нее плечом, но это тоже было бесполезное занятие – дверь была неподвижна.

Цех № 4: Сварочный

Скелеты сварочных аппаратов, опутанные змеями проводов, лежали на тележках. На крюках по стенам вместе с черными халатами висели маски с затемненными стеклами – их пустые глазницы смотрели в никуда, но Кате казалось, что они следят за каждым ее движением. Пауки не теряли времени даром и обтянули это все тончайшими черными нитями – паутина висела повсюду, липкая и холодная, касаясь лица, как чужие пальцы. На стене кто-то углем написал какую-то нумерацию, будто у него не было под рукой бумаги – цифры складывались в дату, и это была сегодняшняя дата. Воздух был наполнен едва уловимым запахом озона и паленой плоти.

– Стоп! – скомандовала себе Катерина. – Какой в жопу плоти? Что я несу?

И она начала усиленно растирать виски, бить себя ладонями по щекам.

После крика ей стало как-то тревожно. Почему она вдруг подумала, что здесь кого-то пытали, надев эти жуткие маски для сварки? Она заставила себя прикоснуться к одной из масок – поверхность оказалась липкой и холодной, как кожа мертвеца. Глядя на маски, она обзывала себя дурой, ввязавшейся в этот «кринж». Сколько раз она уже успела себя обвинить и оправдать за эти первые часы заточения!