Перламутровая птица Атлантиды. До потопа оставалось всего 750 лет…

НЕБЕСНАЯ БОЛЕЗНЬ

С небесным демоном упавшее на головы аборигенов бедствие по окончании пожаров не сошло на нет. Печальные пророчества мудрейших, сгоревших заживо из-за проклятого вторженца, сбылись. Спустя непродолжительное время начали болеть и умирать, харкая кровью с почему-то выпадающими вдруг зубами, прямо на глазах сородичей лысеющие люди.

Этим несчастным не помогали ни настои трав, ни корни исцеляющих растений, ни истовые причитания оставшихся здоровыми одноплеменников, которые и днём, и ночью умоляли богов избавить племя от чудовищной напасти. Всего за тридцать-сорок смен восхода и захода солнца погребальному сожжению предали треть от переживших катастрофу.

И что явилось самым страшным – сплошь умирали новорожденные. Сияние демона не убивало мать, но, проникая внутрь будущей матери, заносило ей во чрево болезнь, которая, сначала затаившись, ожидала, когда созреет плод, чтоб хищно впиться в душу и тельце беззащитного создания – на свет ребёнок появлялся обречённым.

Вождя непрестанно мучил вопрос, сколько же его сородичей останется в конечном итоге. Это было равнозначно вопросу «сколько смертей ожидать ещё?»…

Для того чтобы племя могло продолжить свой род, требовалось определенное количество молодых мужчин и женщин, меньше которого допустить было нельзя. Из рассказов стариков Вождь смутно помнил, что когда-то островом владели одновременно три племени. Язык, обычаи и внешность принадлежащих этим племенам людей разнились не настолько, чтоб нельзя было найти возможности ужиться, не воюя. Увы…

Слиянию в один могучий, жизнестойкий, многочисленный народ, аборигены предпочли вражду. Постоянные стычки, драки не на жизнь, а на смерть, непрерывное преследование «инаких»… Одно из племен потеряло в сражениях слишком много мужчин. Из-за этого оно почти полностью погибло во время сильного наводнения. Другое племя выкосила неизвестная болезнь. Около двух десятков выживших повымирали постепенно. На острове осталось лишь одно из трех племен – самое сильное и многочисленное…

Поколения сменялись поколениями. Место одних мудрецов занимали другие. Победители владели островом без страха и сомнения. Сменявшие друг друга вожаки без устали вели сородичей к очередным победам над дикой сельвой, свирепыми хищниками и стихийными бедствиями. И никто ни разу даже мельком не пожалел своих братьев по телу и разуму, погибших в результате долговременной вражды соседей, не поделивших землю, богатств которой хватило бы на всех с лихвой. И никогда перед оставшимися на острове людьми ещё не вставал этот зловещий вопрос бытия – жить или не жить племени.

Никогда среди них не задерживалось столько тревоги и смутного страха перед будущим, которое теперь отчетливо не представлялось. А Вождь, по ночам размышляя над этим вопросом, невольно представлял себе осиротевшие, залитые дождями хижины, прижившихся в них змей и слизняков, разбросанные всюду… обглоданные черепа и кости…

Он вздрагивал в страхе, обливаясь холодным потом, и гнал подальше от себя дурные мысли. А чтобы легче было от них избавиться, вождь принимался усиленно раздумывать над вариантами спасения…

Иногда он пытался успокоить себя верой в то, что все пройдет само собой – пора тяжелых испытаний закончится, как непременно прекращаются любые бедствия, и племя снова обретет надежду на возрождение.

«Женщины. Главное – беречь молодых женщин. Им восстанавливать племя», – к такому выводу он неоднократно приходил после мучительных и долгих размышлений. И под утро обычно сладкий сон одолевал Вождя.

Но однажды в его сознание закралась новая тревога.

Жизнь с каждым днем на берегу становится все тяжелее. Скоро наступит сезон дождей. За ними непременно начнутся ураганы и наводнения – необоримые волны покатятся на берег, где теснятся хижины.

Он отлично знал: добыть в такую непогоду пищу – невозможно. А развести костры – надежды совсем мало. Но главное – поставленные на новом месте хижины ему казались не очень крепкими.

Он был уверен, что сильные порывы ветра они не выдержат. Ведь когда племя жило среди могучей сельвы, бури-ураганы, бушевавшие над островом два раза в год по двадцать смен захода и восхода солнца, людям были не страшны: стена деревьев и кустов надёжно укрывала поляну, что приютила на себе десятки шалашей и хижин. Ливни были также не опасны, потому что лагерь располагался на некотором возвышении, и лишняя вода всегда сбегала к океану, как раз на место, где после катастрофы закрепились сбежавшие от гнева демона одноплеменники Вождя.

«Вот так же и наши соседи попали в ловушку, – подумал как-то он. – После одного из сражений они ушли на побережье, и однажды ночью вода, что накопилась во внутренних озерах, вдруг вышла из берегов и хлынула с холма на побережье. В то же время начался прилив. Бедняги спали и не слышали, как страшная смерть подбирается к ним. Их уносило в океан вместе с хижинами, и они ничего не смогли сделать ради своего спасения».

«Переселяться, надо непременно переселяться, – решил Вождь. – Переселиться – значит спастись. Но куда нам переселяться?».

В эту ночь он так и не смог заснуть. Выйдя из шалаша, Вождь в задумчивости потоптался вокруг своего жилища и, сложив руки на груди, потихоньку направился в сторону сельвы, темневшей в сиянии полной луны зловещей стеной.

«Сельва, могучая сельва. Только там мы будем в безопасности от разбушевавшихся духов ветра и воды. Под защитой сплетенных лиан не страшно, – вертелось в его голове, – там можно раздобыть пищу в любую непогодь, спрятаться от ветра и воды, разжечь костры даже во время сильного ливня. Но разве пойдут люди назад в сельву, из которой вырвались совсем недавно будто из костра? Какая сила могла бы их заставить вернуться в логово проклятого пришельца? Они всегда были готовы идти за мной. И шли…».

Внимательно прислушавшись к звону цикад, вызвавшему почему-то глубоко в душе Вождя тревогу, он вернулся к размышлениям:

«Теперь же люди не пойдут за мной. Они уже выполняют мои приказы с недовольными лицами, будто их кусает ядовитая пиявка грюмза. А если я скажу, что нам пора возвращаться на дедовские места, откуда мы совсем недавно в страхе убежали? Не вспыхнет ли у них желание досрочно поменять вождя?».

Он в сильном волнении кусал свои губы. Раньше в подобном положении можно было обратиться к мудрейшим. Они непременно научили бы, как выйти из этого лабиринта. Но кому доверить свои печали сейчас, когда старые мудрейшие погибли, а новые появиться ещё не успели?

Он понял наконец-то, как тяжело без друга. Почувствовал вдруг отвращение ко всем обычаям родного племени, что ставили вождя не во главе людской колонны, а как бы сбоку. Он и питался ведь отдельно от других, уединившись в дурацком шалаше. И, самым первым оттанцевав на празднике, он оставлял веселье, чтобы вновь уединиться. И так всю жизнь: после охоты, после сбора корневищ, после тяжелой работы по обновлению жилищ, – всегда один.

Неужели никто из предыдущих вождей не осознал такой нелепости – быть всегда среди людей, пользоваться их почетом и уважением, и в то же время страдать от одиночества. Даже с любимой женщиной вождь не разговаривал. Так было принято. И никто за всю историю племени ни разу не покусился на этот до боли противоестественный обычай…

По траве скользнула чья-то тень. Тело Вождя напряглось раньше, чем он понял, что сюда кто-то идет. А когда увидел освещённую луной фигуру человека, его сердце забилось чаще. А к горлу от нахлынувшего вдруг волнения подкатил комок. Раньше люди подходили к нему только для того, чтобы сообщить неприятную новость. Что несет с собой этот человек?

Затаив дыхание, он ждал…

…Человек остановился в двух шагах от него – так близко к Вождю никто не смел приближаться. И Вождь разглядел его лицо. То был Орло, единственный сын Лагны, собирательницы ядовитых трав, из яда которых получалась отличная парализующая мазь. Помазав ею наконечник стрелы, можно было усыпить животное, не убивая, и целыми днями таскать за собой, не опасаясь, что мясо протухнет.

Орло был молодым тихим парнем, по-видимому, ещё не знавшим женщины. Трудно было и предположить, что он однажды глубокой ночью сможет подойти хотя бы к шалашу Вождя, не говоря уж о самом хозяине заветного жилища. От удивления Вождь расслабился, раскрепостил мускулатуру и вполоборота стоял на месте, ни о чем не спрашивая сына Лагны, хотя поблизости не видел больше никого.

Орло тоже молчал и не двигался. Луна хорошо освещала его лицо, к тому же, привыкнув к темноте, глаза Вождя улавливали любое малейшее движение на лице остановившегося рядом соплеменника. Парень сильно волновался. Ему было трудно начать беседу. Но он все-таки заговорил – тихим, почти могильным голосом.

– Вождь мой, – Орло постоянно озирался по сторонам, явно боясь, что кто-то их подслушивает. – Вождь мой. Я хочу, чтобы ты не презирал меня за молодость и слабость, но выслушал бы всё, как будто говорит с тобой не глупый Орло, а… человек, которому ты доверяешь.

Последние слова мальчишки вызвали усмешку на губах Вождя: за всю свою сознательную жизнь он так ни разу и не встретил человека, которому мог бы довериться полностью. Юноша заметил эту горькую усмешку, однако не остановился.

– Ведь ты понимаешь, как мне трудно говорить с тобой наедине. Я даже не могу представить, что до меня кто-то вот так запросто подходил к тебе даже днем и не отвечал на твои вопросы, а самовольно рассказывал тебе о чем-то. Я долго мучился, кружа по ночам у твоего жилища. И когда вдруг увидел моего вождя вне шалаша, то понял, что его мучает тот же вопрос. Если нас кто-нибудь услышит, мне конец, – он ещё раз затравленно оглянулся и втянул голову в плечи.

Вождь взглядом ночного охотника заметил неподалеку укрытие из двух валунов – один гигантский камень как бы лежал на другом, основанием упираясь в стену обрывистого берега, выше которого начиналась сельва – густая трава вокруг камней могла надежно спрятать двух человек от самых зорких глаз.

Кивнув Орло, он направился к этому месту и через минуту услышал от тихого сына собирательницы растительного яда то, что на удивление точь-в-точь совпало с его тревожными догадками.

…Слепая вера многих людей в силу и мудрость одного человека, которого люди выбирают своим вожаком за преимущества в силе, ловкости, быстроте реакции, хитрости и другие над каждым в отдельности – слепая преданность такому человеку со временем рождает недоверие.

Но если в глазах большинства соплеменников сила и мудрость вождя остаются непогрешимыми, то недоверие, растущее на фоне зависти, всегда перенесется на других, особенно на тех, кто, выделяясь среди соплеменников успехами в труде, в бою, в охоте, в умении предсказывать погоду, веселить людей рассказками, играть лучше других на барабане или тростниковой дудке, начинает как бы возвышаться над остальными, замечать ошибки и неуклюжие движения своих сородичей. Или вдруг вздумает учить кого-то, как надо действовать в определенной ситуации. Увы, такие соплеменники в героях долго не проходят. Очень скоро им придётся ответить за ошибки… своего вождя…

Но если рядом окажется иное племя, то рожденное своими неудачами плохое настроение, конечно, отразится на соседях. И чем удачливее в жизни они окажутся, тем быстрее недоверие к соседям будет нарастать со стороны завистливого племени. Но вот стряслась беда и с теми, кто удачлив. Придут ли к ним на помощь неудачники? Зачем! Чтобы спасенные со временем опять в удачах обогнали своих спасителей?!

Но если вождь завистливого, неудачливого племени захочет повести своих сородичей соседям на выручку? Что люди станут думать о таком вожде? Представить даже страшно, что они подумать могут. И всему причиной – недоверие, родившееся в результате веры, слепой и беспощадной, множества людей в непогрешимость одного лишь человека…

…Высказанные Орло мысли буквально потрясли Вождя. Ведь это его, Вождя, мысли! Сказанные слово в слово другим человеком. И каким?! Зеленым юнцом, над неудачами которого посмеивалось все мужское население лагеря. В этом смехе раньше не чувствовалось ничего дурного. Но все теперь переменилось. Смех над неуклюжими движениями соплеменника стал неприятным, на душе от него становилось муторно. И Орло раньше других понял то, до чего уже много лет не может докопаться Вождь. Мальчишка опередил вождя. Может, он подслушал эти мысли, когда Вождь случайно где-то проговорился вслух? Но тогда зачем их повторять тому, кто эти мысли высказал, хотя бы и во сне?

Орло продолжал.

…Вождю племя способно верить долго, до той поры, пока он не состарится и не уйдет один в большое плавание. Даже если под его рукой всё племя много раз терпело поражения в борьбе за улучшение условий жизни. Ибо в племени всегда найдутся люди, на которых можно недолго думая свалить вину за глупости, что племя натворило сообща и по его, вождя, приказу. Ведь племя свято верит в то, что вождь не может ошибиться. Он ведь избранник своего народа, в нём воля, разум, чувства, опыт соплеменников.

Если всё это не так, то почему же до сих пор ещё ни разу ни один из тех, кто назывался племенным главою, не защитил одноплеменника, несправедливо обвиненного толпой обиженных судьбой? Наоборот, вожди всегда стремились сами кого-то обвинить за неудачи, которыми преследуется племя в результате действий, произведенных по приказу или совету вождей? Плохие хижины размыло ливнями – виновен накопавший глины. Не подготовились к охоте – за неудачу отвечает выдумавший новые ловушки. Дождь погасил костры – из-за того, кто натаскал дрова. И так было всегда.

– Но наступила вдруг тяжёлая пора для всего племени, и люди перестали друг друга обвинять. Увы, не оттого, что начали друг к другу лучше относиться. Ведь если сразу после бегства племени от демона их лица покрывала печаль и скорбь, то ныне их покрывает недовольство. Я больше о мужчинах говорю. Они всё чаще собираются ватагами, зло шепчутся, кидая злобою наполненные взгляды на хижину вождя.

Орло замолчал. Его большие синие глаза испуганно глядели на… владыку. Вождь не шевелился. И с нарастающим отчаянием в юношеском голосе сын собирательницы ядовитых трав довел крамольную идею до конца:

– А все почему? Потому что хорошие люди погибли в огне, а спаслись-то ведь самые худшие! Злые, завистливые, трусливые! Но быстроногие, как антилопы. Они от беды убежали подальше, побросав на съедение демону даже своих детей!!!

…Вождь вновь не ответил. Он сидел на холодной траве и молчал. О чем он думал сейчас, догадаться было нелегко. Слова Орло не привели Вождя в движение. Даже дыхание его не участилось. И юноше вдруг сделалось страшно. В сознание внезапно закралась ужасная мысль о том, что Вождь не поверил зеленому юнцу, который ещё и женщину-то познать не успел, даже не целовал никого, а уже сунулся к главе племени с такими суждениями. Да имел ли он вообще право подозревать в чем-либо взрослых мужчин, руки которых обеспечивают ему условия для выживания в крайне опасном месте! Кто он такой, чтобы делать выводы!

Орло вдруг ощутил тошноту. Отвратные мурашки побежали по коже. «Что я наделал? Что теперь он подумает обо мне и моей матери?»

И новая мысль кольнула ужаснее первой: «Мать моя! Ведь он, наверняка, пойдет к ней и начнёт выговаривать за меня, скажет, что не научила сына скромности, вырастила не мужчину, а болтливого шакала, который к тому же и вредная тварь: хочет поссорить Вождя с мужчинами племени. И мать будет целовать ноги Вождя и унижаться будет перед ним в слезах.

Бедная мамочка! Она уже и так не раз пострадала за свою жизнь. Погиб муж, отец Орло. В младенчестве умерли дети, его братья и сестры. А в ту кошмарную ночь ей опалило руки и ноги».

И со слезами на глазах он прошептал:

– Бедная мамочка….

Вождь вздрогнул от этих слов. Может быть, он вспомнил свою далекую мать, лицо которой и запомнить даже не успел. Или отчаяние в голосе мальчишки всколыхнули боль? За будущее вымиравшего народца. И страх. Перед ближайшим завтра. Которое (теперь он не предчувствовал, а был уверен в этом) сулит ему серьёзнейшую ссору. И возможно… бой. Бой не на жизнь, а на смерть…

По древнему обычаю, когда мужчины вдруг решали досрочно переизбрать вождя, старый имел право доказать свою непогрешимость в единоборстве с каждым из породивших вредную идею устроить перевыборы.

«Драться с этими шакалами я не боюсь, но нынче обычаи оскверняются», – подумал Вождь.

И тут же снова переключился на Орло.

Юноша нарушил священную традицию. Такое поведение, конечно, выглядело вызывающим и оскорбительным. Но если не обращать на этот факт внимание! Если не придираться!..

Вождь не был мелочным. Он не был и высокомерным. Власть над сотнями людей застыла в подсознании Вождя не как возможность демонстрировать своё величие, но как великая забота. Великая забота и… грусть.

Мысли парня, столь неожиданные и проницательные, мысли мальчишки, который оказался мудрее многих зрелых!

Нет, не гнев они разбудили. И даже не простое недовольство. Перед глазами Вождя пробежали нечеткие, но чувствительные образы того страшно далекого времени, когда он был ещё младенцем и жалкими губами, зажмурившись от наслаждения, сосал набухшую грудь. Грудь женщины, согреваемый теплом которой прожил совсем немного, но эта пора в глубине его памяти утвердилась как самое счастливое время во всей его жизни.

Тяжелая рука Вождя, опередив сигнальный импульс подсознания, мягко легла парнишке на плечо. Другая же рука нежданно для её хозяина взъерошила густые волосы на голове мальчишки, которая от страха вжалась в плечи. И вдруг владыка прижался своим широким лбом к похолодевшему от страха мальчишескому лбу. «Друг! У меня есть друг! Преданный мне не как вождю, но как человеку!» – новая мысль принесла с собой сладостную, горячую волну до этого момента не известных ощущений. Наверное, в тот миг он находился на вершине своего давно исчезнувшего счастья.

Он словно взмыл на ту вершину, убедившись в правильности своей догадки. О том, что с момента, когда на его голову возлёг венок вождя, он лишился самого простого, но ничем не заменимого человеческого чувства. И в подсознание Вождя углубилась константа: однажды ночью на берегу у океана бесстрашный воин островного племени Тлантау наконец-то стал просто человеком.

– Друг мой, – с наслаждением прошептал он, крепче обнимая тяжёлой рукой обессилевшего от такой внезапности парнишку.

Юноша был в полной растерянности. Он, по всему было видно, плохо понимал, что происходит. Потому что уж слишком это было невероятно. А Вождь, взрослый бородатый мужчина, не отдавая отчета своим действиям, целовал парнишку в лоб, в лицо, прижимал его голову к своей могучей груди. Словно родной отец. Он ласкал его и как сына, и как дочь, на жизнь без которых обрек себя семнадцать лет назад. Орло являл для него гораздо большее, чем сын, дочь и жена вместе взятые. Он был даже не правой рукой, не частью его мозга. Юноша укрепился в сознании Вождя как великая идея.

Идея, ради которой человек ничтоже сумняшеся переносит все тяготы и лишения, преодолевает встретившиеся на его пути преграды.

– Ничего, мы им ещё покажем, на что способны, – взволнованно бормотал Вождь, продолжая стискивать напуганного парня в своих медвежьих объятиях. – Мы ещё посмотрим, кто кого.

Вдруг он остановился, напрягся, вслушиваясь в тишину. Кроме легкого шипения моря и равномерного звона цикад не доносилось ни звука. И всё-таки Вождя что-то встревожило. Он даже не успел ещё осознать эту тревогу, а тело его уже было готово ко всему. Продолжая вслушиваться в неспокойную тишину, Вождь пристально посмотрел Орло в глаза, тряхнул его плечи и сурово спросил:

– А ты не предашь меня?!

Он помолчал. И вдруг его голос зазвучал по иному:

– Будь верен мне до конца, пожалуйста. Очень, очень прошу тебя…

«Нет-нет! Ни за что не предам!» – ответ буквально взорвался в сознании юноши, но губы не смогли произнести ни звука.

И вдруг Вождю ударила в голову новая, сумасшедшая, идея. И он тут же метнул ее в уши Орло:

– А ведь вдвоём с тобой мы можем бросить все к демону! Вдвоем-то мы можем взять – и уплыть в океан – в поисках новой родины! Вместе нестрашно, а там, за океаном, наверняка есть другие острова, огромные и обетованные. И на них живут другие племена. И там нет ни демонов, ни злых людей. Или есть?! А? – он вновь тряхнул парня за плечи. – Ну что ты, язык проглотил от счастья?! Или напугался? А? – и, уже не слушая парнишку, Вождь продолжал бормотать, развивая бредовую идею дальше.

– Уплывём, уплывём! – радостно бубнил он себе под нос, заглядывая юноше в глаза, – подальше от этих шакалов с заячьим сердцем и змеиными зубами. Надо только построить плот покрепче и покрупнее, запастись бурдюками с водой, набить и навялить дичи, насушить плодов и кореньев, – странный огонек засиял в глазах Вождя. – А эти пусть выбирают себе вожака! Пусть идут куда угодно. Хотя бы в лапы к демонам: к небесному, к морскому, в болото – куда дурные ноги несут! Они же умнее нас, так ведь?! Они же считают нас с тобой дураками! Ты – молодой недотёпа, я – выживший из ума старик. Какая им от нас польза?