- -
- 100%
- +
Осмотрев винтовку, пацаны пришли к выводу, что стрелять из неё нельзя, но зато из винтовочного ствола можно изготовить два «поджига». «Поджигом» называли однозарядный самодельный пистолет, сделанный из металлической трубки. Лучшей трубкой для изготовления «поджига» считался винтовочный или автоматный ствол. Одну сторону ствола нагревали в костре до красного цвета – заклёпывали и загибали её. Затем в ствол наталкивали мелкие кусочки свинца и опять нагревали: свинец расплавлялся и плотно заливал расплющенный конец ствола. Оставалось только примотать к нему деревянную ручку и пропилить напильником крохотную дырочку для заряда, и «поджиг» был готов. Его заряжали порохом или серой, счищенной со спичек, вместо пыжа забивали бумагу, а потом сыпали свинцовую дробь или мелкие металлические шарики. К пропиленной в стволе дырочке прижимали (чаще всего резинкой, отрезанной от велосипедной камеры) спичку. И всё – можно стрелять. Стоило чиркнуть по спичке коробком, она загоралась, через дырочку воспламенялся заряд, и раздавался выстрел. Если на трубке был шов или у неё были тонкие стенки, то её разрывало, а если был плохо заклёпан конец трубки (заливали свинцом не все), то пороховые газы вместо того, чтобы вытолкнуть заряд, выходили наружу через плохо заклёпанный конец. Когда какой-нибудь смельчак стрелял в первый раз из такого пистолета, все другие отходили на безопасное расстояние. Бывало, что такие эксперименты заканчивались плачевно – отрывало пальцы, получали ожоги рук и лица, но, несмотря на это, пацаны всё равно продолжали изготавливать «поджиги».
Найденные патроны и винтовку мальчишки решили спрятать в сосновом бору, или, как говорили все, в «сосне». Завернув винтовку в Вовкину рубашку и рассовав патроны по карманам, пацаны направились в «сосну». Чтобы не нарваться ни на кого из взрослых, Мишку пустили вперёд – на разведку. Поднявшись во двор, и не увидев никакой опасности, Мишка махнул рукой: «Давай!» Мальчишки быстро пробежали по школьному двору, пересекли дорогу и углубились в сосновый бор. По «сосне» проходила электролиния, вот недалеко от одного из электрических столбов они и закопали свои драгоценные находки.
Время уже давно перевалило за полдень, хотелось чего-нибудь пожевать, желудок усиленно напоминал об этом, но идти домой не хотелось. Посовещавшись, пацаны решили поискать в «сосне» пустые бутылки («сосна» была любимым местом выпивох), сдать эти бутылки в магазин, а на вырученные деньги купить хлеба и соли, и если получится, то и папирос «Прибой». Магазин был в посёлке при колонии. Сдавать бутылки в магазин отправили Колю, а Вовка и Мишка должны за это время наловить раков. Встретится, они договорились на другом берегу Валуя, у леса, и там уже решить, что делать с находками. Четыре пустые бутылки из-под вина они нашли быстро, их вполне хватало на все покупки. До мельницы шли вместе, а когда перешли мост, то разделились: Брат пошёл в сторону колонии, а Сыч с Мишей вдоль берега реки в сторону луга.
Ловить раков руками было просто. Нужно выбрать обрывистый берег, в котором могли быть норы, вот в этих норах и сидели раки. Места, где они водились пацаны знали хорошо – ловили не один раз. Вовка разделся до трусов и полез в воду. В обязанности Мишки входило двигаться по берегу вслед за ним, носить его одежду и собирать улов, если, конечно, тот сможет поймать. Лезть рукой в нору было небезопасно, так как можно больно уколоться об острые шипы, торчащие рядом с усами рака, или же он, защищаясь, может ухватить клешнёй за палец, но самая главная опасность состояла в том, что в норе вместо рака мог оказаться налим. Налим – скользкая рыба; прикоснувшись к нему в норе, любой, даже самый смелый пацан, пугался, думая, что это змея, и выскакивал на берег. Поэтому в каждую нору ловец запускал руку с замиранием сердца. Без приключений, поймав десятка два членистоногих, мальчишки насобирали сухих веток и развели костёр. В скором времени подошёл и Коля – принёс хлеб, соль и папиросы. Конечно, раков лучше варить, но так как котелка не было, то их жарили на костре. В костёр бросали живыми; когда их начинало припекать, и они пытались выбраться из костра – мальчишки палкой возвращали их назад. Мясо у раков нежное и вкусное, правда было его не очень много – хвост и клешни, но был ещё белый свежий хлеб, речка и свежий воздух. Поэтому ребята с большим аппетитом, круто посолив, съели и раков, и хлеб. Утолив голод, старшие закурили; Мишка надеялся, что ему тоже дадут папироску, но ему не дали. Во время перекура разговаривали о том, что будут делать с находками. Решили патроны бросить в костёр сегодня вечером, ствол распилить пополам и изготовить два «поджига», а штык спрятать – может, когда-нибудь пригодится. Потом снова пошли купаться, но уже на «мельницу». Там, ниже моста, было хорошее, с песчаным дном, место для купания.
Мельница давно уже не работала, стояла бесхозная, за ней начинался лес, а напротив, через дорогу, был жилой дом и подсобное хозяйство детской колонии. В том доме жили две семьи сотрудников колонии, а подсобное хозяйство представляло собой свинарник и конюшню. Главным на хозяйстве был дядя Гриша – родственник Вовки Сыча. Он ухаживал за лошадьми и свиньями, а в помощь ему присылали воспитанников из колонии. Бывая на «мельнице», Мишка частенько видел этих ребят. Стриженные наголо, одетые в чёрную казённую одежду, они работали на свинарнике и в конюшне, а иногда им позволяли искупаться в речке. Когда они раздевались, то на теле у многих были видны синие наколки. Если бы не эти наколки, то они ничем бы не отличались от местных пацанов. Мишка испытывал к ним противоречивые чувства. Он их остерегался, ведь они были преступники, но его и тянуло к ним, как тянет ко всему запретному. Эти пацаны были из другого мира – романтичного и загадочного, про него пели песни, люди, живущие в том мире, были смелыми, щедрыми, дерзкими. Они жили совсем по другим справедливым законам. Так рассказывал пришедший недавно из тюрьмы, живший на их улице Женька Поп. Он хорошо играл на гитаре, пел душещипательные блатные песни, вокруг него всегда кучковались пацаны постарше, а тело его было покрыто синими картинками. Когда ребята пришли на «мельницу», там как раз купались трое колонистов. Не обращая на них внимания, мальчишки разделись и полезли в воду, а накупавшись, пошли в «сосну».
Солнце уже клонилось к закату, когда развели костер, предварительно положив в него три обоймы с патронами. Отойдя на безопасное расстояние, пацаны легли на землю и стали ждать, когда патроны начнут стрелять. Ждать пришлось недолго, примерно минут через пять раздались выстрелы. Выстрелов насчитали двенадцать, костёр уже догорал, но подниматься с земли никто не решался: в костре оставались ещё три не выстреливших патрона. Пролежав на земле ещё какое-то время и дождавшись, чтобы костёр затух совсем, мальчишки подползли к нему, палкой разворошили головешки, вытащили из углей обгоревшие обоймы, песком засыпали кострище.
Когда Мишка с Колей пришли домой, солнце уже садилось за горизонт. Дома их ждал сюрприз – приехала из Луганска старшая сестра Люба. Она радостно бросилась обнимать и целовать братьев. Мама смотрела на них и украдкой вытирала слёзы. Жизнь продолжалась!
Глава 3
СЕМЬЯ
Приезд сестры для Мишки всегда был большой радостью. Люба была для него второй мамой. Сколько он себя помнил, она всегда была рядом: водилась с ним, когда он был маленький, вытирала его слёзы и сопли, лечила цыпки и ссадины, а когда приезжала в гости, то всегда привозила ему и старшему брату гостинцы. Вот и на этот раз им достались обновки: каждому свитер, хлопчатобумажные брючки и дерматиновые ботинки, но это всё к школе. Мишке достался свитер зелёный, а брату Коле – коричневый, чтобы не путали и не ссорились каждый раз. Хоть Коля и был старше Мишки, но он был щуплый, и младший брат уже почти догнал его ростом. Мама говорила, что растёт он медленно, потому что родился в голод, у неё не было молока, и она кормила его макухой, завёрнутой в тряпочку – выжил брат чудом. Люба была старше Мишки на двенадцать лет и уже три года жила вдали от семьи. Окончив десять классов, она поступила учиться на токаря и уехала в город Луганск. После учёбы сестра уже два года работала на машиностроительном заводе. Жила сестра в общежитии, а так как от Луганска до городка было всего три часа езды поездом, частенько навещала отчий дом. После смерти отца семье начислили пенсию по потере кормильца в размере двадцати семи рублей. Прожить и поставить на ноги двоих мальчишек на эти деньги было очень не просто, Люба это понимала и, чем могла, помогала маме. Луганск – большой город, и там на барахолке можно было дёшево купить поношенные детские вещи, пускай даже залатанные или потёртые – выбирать не приходилось, главное, чтобы было в чём ходить в школу и гулять на улице. Какой радостью в семье было, когда она в прошлый свой приезд привезла младшим братьям по паре валенок. Пусть они были и потертые, пусть больше на размер или два (всё покупалось на вырост), но зато у каждого свои! Мишка живо представил себе, как он зимой сможет каждый день выходить на улицу, играть в снежки, кататься на санках с горки, и радостно засмеялся. Потом он придирчиво осмотрел свои и Колины валенки, примерил те и другие, походил в них по комнате и, окончательно убедившись в том, что его валенки лучше, снял и отдал на хранение тёте Кате.
Тётя Катя была родной сестрой мамы. Она была старше мамы, детей у неё не было. Так сложилась её жизнь, что она осталась одна. В молодости тётя была красавицей (впрочем, как и мама), от ухажёров и женихов не было отбоя, казалось, что всё в её жизни должно было сложиться хорошо, но судьба распорядилась иначе. Потеряв ещё до войны мужа и сына, от горя она начала частенько «прикладываться к стакану» и больше не пыталась устроить свою личную жизнь – жила в семье сестры. Мишку тётя любила, впрочем, как и он её. Когда он был совсем несмышлёным, и его спрашивали, кого он любит больше всех, то он отвечал: «Тётю Катю – она золотая». Покупая себе бутылочку винца, тётя никогда не забывала про Мишу и всегда приносила ему дешёвых, но так любимых им конфет под названием «подушечки». Мальчик, когда был маленький, даже спал вместе с тётей Катей на кухне за печкой. Кухня была крохотной, собственно, эту каморку даже нельзя назвать кухней. В ней располагалась варочная плита «голландка», небольшой стол, изготовленный из фанеры, лавка, на которой стояли вёдра с колодезной водой, а на стене прибита вешалка для верхней одежды. В кухне было маленькое подслеповатое оконце, выходившее на огород. Между печкой и стеной расстояние примерно метра полтора. В этом закутке на матрасе, расстеленном на полу, и спала тётя Катя.
Домик, в котором жила Мишкина семья, был крохотный. и разделён дощатой перегородкой на кухню и комнату. В комнате стояли две кровати. Одна широкая, с панцирной сеткой и никелированными дугами спинок – на ней спали братья, а на кровати поуже, односпальной, у которой вместо сетки лежали доски – мама. Между кроватями у окна стоял стол, в углу расположилась этажерка с книгами, у противоположной стены возвышался сундук. На стене висел репродуктор – круглая чёрная «тарелка» с бумажным диффузором и часы-ходики. Репродуктор не выключался ни днём, ни ночью. Над столом висела лампочка без абажура, а посередине комнаты стоял столб, который подпирал прогнувшуюся потолочную балку. Пол в комнате и на кухне земляной, застеленный домоткаными половиками. Стены и потолок побелены мелом, слава Богу, его было достаточно вокруг. Домик являлся типичной украинской мазанкой: без фундамента, стены построены из деревянных кольев, вбитых в землю и обвитых ивовыми ветками, а потом обмазанных глиной. Крыша мазанки покрыта камышом, два маленьких окошка выходили на улицу, а одно – во двор. Они закрывались деревянными ставнями, а поверх ставней были ещё запоры – металлическая полоса, прижимающая ставни к окну, и штырь с отверстием на конце, который засовывался вовнутрь комнаты и фиксировался там шплинтом. Когда был жив отец, а сёстры ещё находились дома, в хатке площадью примерно пятнадцать квадратных метров проживало семь человек. Отец, мама и сёстры спали на кроватях, Коля –на сундуке, а тётя Катя и Мишка – в кухне на полу. Места хватало всем, как говорится: в тесноте, да не в обиде.
Другую сестру звали Тамара. Окончив местное педучилище, она по направлению уехала работать в далёкий Узбекистан, там вышла замуж. А совсем недавно вернулась вместе с мужем и маленьким сыном на малую родину. Здесь они устроились работать в школу – сестра учителем начальных классов, а её муж – вести уроки пения. Школа была расположена в отдельно стоящем посёлке, который находился от Монастырки по другую сторону железной дороги и назывался Соцгородок. В посёлке жили в основном работники железной дороги, он был застроен двухэтажными домами с центральным отоплением и водопроводом. Всё, что находилось на территории посёлка: жилые дома, средняя школа, детские сады, стадион, клуб и магазины, принадлежало железной дороге. От Монастырки до Соцгородка примерно километра три нужно было пройти по территории вагонного депо, пересечь нескончаемое количество железнодорожных путей (что небезопасно), а там уже и до Соцгородка рукой подать. Сестра почти сразу получила двухкомнатную квартиру в новом кирпичном доме. Квартира оказалась просторной, светлой, с высокими потолками, а стены оклеены обоями. Все очень радовались этому. Мама, прожившая всю жизнь в нужде и бедности, плакала от счастья за дочку, а Мишка важно расхаживал по квартире, выходил на балкон, заглядывал в кладовку, пытался отыскать печку и думал о том, как они будут жить зимой без печки, могут же замёрзнуть! Потом он не выдержал и спросил: «А где печка?» Муж сестры, Николай, рассмеялся и показал на какую-то железную гармошку, висевшую под окном: «Вот она». Мальчик, конечно, его не понял, но переспрашивать не стал. Важничал он ещё и потому, что теперь был дядей. Сын сестры – Слава, которому недавно исполнился год, приходился ему племянником. Разница в возрасте между ними была семь лет, и Мишку распирало от гордости – он дядя! Вот он тот, кто младше его, и когда подрастет, станет завидовать его возрасту, как он завидует брату, и даже будет называть его дядей Мишей!
Обе сестры, и Тамара, и Люба, появились на свет ещё до войны, тогда семья жила на другой окраине городка – Пушкарке. Так она называлась с незапамятных времён. Когда городок ещё был крепостью, здесь жили пушкари, по-нынешнему – артиллеристы. Пушкарка начиналась от железнодорожного вокзала и тянулась одной длинной улицей. Здесь и жили, и родились ещё задолго до революции отец и мама. Мама жила в зажиточной семье, её отец Тимофей был крепкий хозяин и содержал постоялый двор, или, как бы сейчас сказали, – гостиницу. Постоялый двор состоял из навесов и конюшни, а также двухэтажного кирпичного дома и находился в непосредственной близости от вокзала. На постоялом дворе останавливались мужики, приезжавшие из окрестных сёл и деревень торговать в выходные на базаре. Неделями жили купцы из дальних и ближних городов, прибывшие по своим торговым делам. Проживали служащие железной дороги, командированные по служебной надобности в городок. На постоялом дворе можно было оставить, накормить и подковать лошадей; на первом этаже был трактир, где постояльцы могли поесть и выпить. Дела у Тимофея шли хорошо, постоялый двор приносил стабильный доход. Кроме постоялого двора у него ещё был просторный дом, рубленный из дубовых брёвен, а также надел земли в пять десятин, по-нынешнему – более пяти гектаров, на которых он сеял овёс и подсолнухи. Овёс почти весь уходил на корм лошадям постояльцев, а подсолнечные семечки сдавал на маслозавод или на мелкие маслобойни, которых в окрестности было множество. Подрастали у Тимофея три дочки, одна краше другой. Старшая Катя, вся в мать, – черноглазая и чернобровая, весёлая, непослушная красавица, любила шумные посиделки и праздники, и за ней нужен был глаз да глаз. Средняя Аня или, как все её звали, Нюра, – русоволосая и сероглазая, приветливая и жизнерадостная, а главное, похожая на отца. Младшая Феклуша, в отличие от сестёр, не блистала красотой, но была трудолюбива, скромна и послушна. Тимофей любил всех своих дочерей, желал им счастья, и для каждой из них у него было приготовлено богатое приданое. Но он понимал, что дочери, как птицы, разлетятся из родного гнезда, а дело своей жизни передать будет некому. Сыновей у него не было, и Тимофей постоянно задумывался, как выйти из этого положения. Лучшим выходом он считал найти такого зятя, которому он мог бы полностью довериться и передать свои дела. Больше всех Тимофей любил среднюю дочку Нюру, и ему хотелось, чтобы она осталась хозяйкой и продолжательницей дела. Благополучие к нему пришло не само по себе. К нему годами шли его отец и дед, и было бы обидно, если это всё оборвётся на нём. Хотя он, конечно, понимал: наследника у него нет, а это значит, род Быковых на нём закончится.
Другого Мишкиного деда по отцовской линии звали Яков. Жил он недалеко от вокзала и работал в железнодорожных мастерских слесарем. В мастерских Якова ценили как хорошего специалиста, но труд там был тяжёлый, а рабочий день длинный. При всём при этом у Якова был вспыльчивый характер, в суждениях он был несдержан и всегда хотел добиться справедливости. Не мог Яков молча пройти мимо, если унижали или обижали кого-нибудь, всегда скажет слово в защиту, посочувствует или же открыто встанет на его сторону. И от этого имел в жизни много неприятностей. Семья Якова жила небогато, жена его часто болела, и все заботы по дому легли на плечи старшей дочери. Детей у него было четверо – два мальчика и две девочки. Старшую в семье все звали Сюня, хотя полное её имя – Ксения; за ней по возрасту шёл Ваня, потом Наташа и Алёша. Сюня и Ваня унаследовали характер отца, были также вспыльчивы и несдержанны, а Ваня и внешне очень походил на него. От отца ему достались тёмно-русые, волнистые, густые волосы и голубые глаза. Сестра Сюня была для младших абсолютным авторитетом. Она готовила еду, стирала, ухаживала за мамой и детьми; младшие братья и сестра беспрекословно слушали её и чем могли, помогали. Когда началась война с Германией, в семье поселилась тревога, все боялись: что отца могут мобилизовать на фронт, но этого не случилось – железная дорога наложила на него, как на нужного специалиста «бронь», и все успокоились.
Жизнь в семье шла своим привычным чередом – дети подрастали, война, как писали в газетах, должна была скоро закончиться победой русской армии. Но внезапно течение этой привычной жизни было нарушено: в городок пришло известие, что от престола отрёкся царь. Власть в стране перешла в руки Временного правительства. В лексиконе жителей появилось новое слово – революция. До этого спокойный и даже сонный городок пришёл в движение. Откуда-то появились агитаторы с красными бантами на груди, на привокзальной площади стали собираться митинги. На таких митингах всё чаще звучали крамольные слова: «Свобода, равенство, братство!» А также можно было увидеть самовольно оставивших фронт солдат, или проще сказать – дезертиров. В серых папахах и шинелях, с винтовками, они возвращались домой. Добравшись до дома, бывшие солдаты переодевались в гражданскую одежду, а винтовки смазывали и прятали до лучших времён – авось пригодится! Вернувшиеся с фронта рассказывали об ужасах войны, о продажности и бездарности командиров и генералов. Никто их не преследовал, не ловил и не судил – устои государства рушились, страна разваливалась на глазах. В железнодорожные мастерские зачастили представители различных партий, которых появилось великое множество, они агитировали рабочих примкнуть именно к ним, обещая все блага, но рабочие, угрюмо выслушав очередного агитатора, расходились по своим местам.
Так прошли весна и лето. Наступила осень, и телеграфные ленты принесли новую новость: в Петрограде было свергнуто Временное правительство, и к власти пришли большевики. Городок снова забурлил, из Воронежа прибыли большевистские комиссары, был избран «Совет рабочих и солдатских депутатов», вся полнота власти сосредоточилась в его руках. В железнодорожных мастерских тоже появился «Совет рабочих», в него избрали и Якова. А потом началась гражданская война, и страна разделилась на красных и белых. В городе теперь часто возникало безвластие, он переходил из рук в руки то белых, то красных, а иногда его занимали даже самозваные атаманы. Был такой период, что власть в городе принадлежала небезызвестной атаману Марусе.
Армия Деникина наступала с юга на Москву, и город оказался на пути казачьего корпуса генерала Шкуро. Жиденькие отряды красноармейцев, пытавшиеся встать на пути белого генерала, были смяты и откатились к Орлу и Туле; с этими отрядами под Орлом оказался и Яков. Казалось, ещё чуть-чуть, и поход Деникина увенчается успехом – будет взята Москва. Но растянутость фронта и отсутствие поддержки местного населения, позволили красным переломить ситуацию. Осенью девятнадцатого года Конная армия Будённого опрокинула фронт белых и пошла вперёд, освобождая большие и малые населённые пункты. С будёновцами возвратился в городок и раненный в грудь Яков. В семье была большая радость по случаю возвращения отца. Вместе с отцом в их дом пришёл молодой казак – боевой командир эскадрона, и Сюня, будучи уже девятнадцатилетней девушкой, влюбилась в него с первого взгляда. Отдохнув три дня, будёновцы покинули городок. Вместе с ними покинула его в качестве сестры милосердия и Сюня. Возвратится она только в двадцать втором году, похоронив своего возлюбленного где-то за Бугом, во время польского похода Первой Конной. За эти годы она видела много смертей, не раз ходила в атаки в конном строю, научилась убивать людей и много раз могла погибнуть сама. Она стала несгибаемым бойцом за народное счастье. Война выжгла её душу и ожесточила сердце. За те три года, что её не было дома, братья и сестра подросли, но вдобавок к болезни матери, чахоткой заболел отец. Сюня опять приняла бразды правления семьёй в свои руки. Кроме того, она активно включилась в общественную работу – стала председателем комитета бедноты (комбеда), на голове у неё всегда была повязана красная косынка, она не верила в существование Бога и готова была строить новое справедливое общество. Гражданская война закончилась, оставив после себя разруху, голод и военный коммунизм.
Перемены, охватившие страну, коснулись и Тимофея. Революция и последовавшая за ней гражданская война не способствовали процветанию его хозяйства. Постояльцев становилось всё меньше и меньше. Купцы и служащие железной дороги больше не приезжали в городок, шумные базары исчезли, а постоянно меняющиеся власти реквизировали лошадей и фураж, домашний скот и птицу. Поля засевать было нечем, и Тимофей еле-еле сводил концы с концами. Не примкнув ни к белым, ни к красным, он просто пытался выжить и сохранить семью в непростое время. Но война закончилась, и наступила мирная жизнь. Чтобы поправить дела в разрушенной стране, большевики объявили новую экономическую политику (НЭП); поощрялась частная инициатива, и Тимофей воспрянул духом: он приобрёл патент и на законных основаниях стал содержать постоялый двор. Дела у него опять пошли в гору.
Несмотря на все потрясения, жизнь невозможно было остановить, и она брала своё. Дочки Тимофея выросли и вступили в тот возраст, когда на них заглядывались парни, а сами они уже мечтали о замужестве. Молодежь, как и раньше, вечерами собиралась на посиделки: лузгали семечки, танцевали под гармошку, играли в разные игры. Нюра тоже ходила с сёстрами и подружками, как все говорили, «на улицу». Парни и девушки собирались на околице, и каждый раз, когда Нюра приходила туда, то всегда с замиранием сердца искала глазами Ваню – пришёл или нет? Даже самой себе она не хотела признаваться, что он ей очень нравился. Ваня был на два года старше её, лицо у него было открытое, глаза голубые, тёмно-русые волосы он зачёсывал назад. Но она знала, что им не суждено быть вместе – отец никогда не согласится, чтобы они поженились, потому что Ваня из бедной семьи.
К восемнадцати годам Нюра расцвела: её щёки были как спелые яблочки, русая коса достигала пояса, серые глаза манили своей глубиной. Приталенная кофточка туго облегала упругую девичью грудь и выгодно подчёркивала её тонкую талию. Девушка чувствовала, что она Ване тоже не безразлична, просто он не решается признаться ей в этом. Да и случая подходящего пока не выпадало – она всегда приходила «на улицу» с сестрой. Но однажды случилось так, что она пришла одна, и парень, набравшись храбрости, попросил разрешения проводить её домой. После этого вечера их любовь только росла и крепла.
В двадцать пятом году Ване исполнилось двадцать лет, и его призвали в Красную армию, Нюра обещала ждать. И она честно ждала его, редко ходила на посиделки, а больше времени проводила дома. Два года ей показались вечностью.
НЭП потихоньку свернули, и в стране началась коллективизация: ликвидировались единоличные хозяйства и создавались колхозы. Партией была поставлена задача: «Уничтожить кулаков как класс!». Сюня, как председатель комбеда, с пролетарской беспощадностью объявила войну классовым врагам. Она составляла списки семей на раскулачивание и высылку на Север. Над Тимофеем сгущались тучи: его семья попала в списки на раскулачивание. На счастье Тимофея в это же самое время, отслужив два года, вернулся из армии Иван. Случайно увидев эти списки у сестры, он долго уговаривал её вычеркнуть семью любимой из них, но Сюня была непреклонна. Тогда он заявил: «Я не могу жить без Нюры и уеду в ссылку вместе с ней». И это подействовало на сестру, как старшая в семье, она не могла допустить, чтобы младший брат ушёл из-под её влияния. Ксения пошла к Тимофею и поставила ему условия: он выдаёт дочь замуж за Ивана, а взамен его семью не отправят в ссылку. Да, его раскулачат, заберут в колхоз постоялый двор, лошадей, скотину и землю, но он и его близкие останутся живы, и ещё им оставят дом.