- -
- 100%
- +
Поговорив с дочкой и узнав, что она давно уже любит Ваню, Тимофей, скрепя сердце, согласился. Сыграли скромную свадьбу, и молодые Иван да Анна зажили в любви и согласии. Но их счастье длилось недолго. Вскоре в стране разразился жесточайший голод, смерть косила людей налево и направо, люди пухли от голода, ели кошек и собак, крыс и мышей, варили суп из лебеды и крапивы. Почти одновременно в начале весны умерли родители Ивана, а своего первенца Нюра родила мёртвым.
Этот брак не принёс никому счастья – Тимофей очень переживал за любимую дочку, не так он видел её будущее. Ещё больше он переживал, что хозяйство, которое непосильным трудом создавали его отец и дед, пошло прахом. На постоялом дворе теперь расположилась МТС (машинно-тракторная станция), а его лошади, скотина и земли были в колхозе. Сюня была недовольна тем, что брат пошёл наперекор её воле. Невестку она не любила, проявляла к ней неприязнь, и это чувство она испытывала к Нюре до конца своей жизни.
В тридцать пятом году у Ивана и Нюры родилась девочка, назвали её Тамарой. В этом же году тихо ушли в иной мир отец и мать Нюры. А через год родилась ещё одна дочка Валя, а ещё через два года – Люба. Потом события имели только негативный оттенок. В тридцать девятом году началась война с финнами. Ивана призвали в армию, к счастью, вскоре всё быстро закончилось, и муж вернулся домой живой и невредимый. Но и в этот раз их счастье продлилось недолго.
Летом сорок первого года Германия напала на Советский Союз. Уже в июле этого года Ивана мобилизовали в действующую армию, и их разлука длилась долгие четыре года. С тремя маленькими детьми на руках Нюра осталась в отцовском доме. Через железнодорожную станцию с запада на восток днём и ночью шли эшелоны с оборудованием заводов, вывозимым за Урал с оккупируемых врагом территорий. Санитарные поезда, набитые под завязку ранеными бойцами, тоже шли с запада на восток. А в обратную сторону, в основном по ночам, двигались воинские эшелоны с живой силой и техникой. Железнодорожный узел ежедневно бомбили вражеские самолёты, от бомбёжек сгорела нефтебаза, бомбы попадали в жилые дома, промышленные и складские помещения.
Пережив зиму и натерпевшись страху под бомбёжками, Нюра с сестрами решила уйти в деревню, тем более что фронт уже приближался к городу. И однажды июльским утром они, собрав минимум необходимых вещей и забрав детей, вышли за околицу Пушкарки. Впереди их и сзади, на восток, двигались беженцы. Нагруженные узлами, с маленькими детьми на руках, с тележками, люди пытались уйти от беды. Внезапно на западе появились самолёты с крестами на крыльях; увидев их, люди попадали на землю. На бреющем полёте, поливая мирных людей из пулемётов, они пронеслись над землёй. Прикрыв своими телами ничего не понимающих и плачущих детей, беззвучно шепча молитвы, женщины, не двигаясь, лежали на земле. Самолёты уже улетели, но люди всё лежали, боясь поднять голову и не веря, что они остались живы. Выждав какое-то время, те, кто остался жив, встали и побрели дальше, а те, кого настигла вражеская пуля, навсегда остались лежать в чистом поле под лучами знойного июльского солнца.
Русские люди очень сердобольные, общая беда сделала их почти родными. В деревне, расположенной примерно в двадцати километрах от городка, сёстры пережили всю немецкую оккупацию, а вернувшись на Пушкарку, обнаружили на месте родительского дома большую воронку. И опять их с детьми приютили чужие люди. До Победы было ещё очень далеко, общие тяготы и лишения усугубились ещё одним горем, обрушившимся на Нюру – от болезни умерла дочка Валя. Но всё когда-нибудь кончается, закончилась и война, а в сорок шестом вернулся домой её Ваня. Дом был разрушен, жить было негде, нужно было как-то устраивать мирную жизнь, растить детей, и они, за небольшие деньги, купили на Монастырке маленькую хату. Эта хата на долгие годы стала родным домом Мишке и всей его семье. Жизнь продолжалась.
Глава 4
ДЕТСКИЕ ИГРЫ
Лето пролетело быстро. За каникулы Миша подрос, загорел и, как положено, отвык от школы. Первого сентября день выдался солнечным, и линейку устроили в школьном дворе. Директор Антон Артёмович поздравил всех с новым учебным годом, прозвонил в медный звонок, и ребята разошлись по классам.
Неприятным сюрпризом для второклассников стала замена учительницы. Они за год обучения привыкли к Мариванне, та была доброй, терпеливой и многое прощала своим ученикам. Но годы взяли своё – Мариванна ушла на заслуженный отдых.
Новую учительницу звали Елизавета Дмитриевна, она жила на Мишкиной улице и когда-то училась с его сестрой Тамарой. Ей, как и Мишкиной сестре, было двадцать три года, но она до сих пор не вышла замуж и проживала с родителями. Особой красотой она не блистала, потому претендентов на её руку и сердце не находилось, но выйти замуж очень хотелось. Мальчику новая учительница не понравилась с первого взгляда. Крупный с горбинкой нос, рыжие реденькие волосы, невыразительное лицо, неопределённая фигура – такой она запечатлелась в его памяти. Ей хотелось быть с учениками строгой и справедливой, но вместо этого она стала злой и придирчивой. Вольно или невольно новая учительница отыгрывалась на учениках второго класса, выплёскивая раздражение, которое накопилось в личной жизни. Её младший брат Юрка был старше Мишки на один год и учился в третьем классе. Часто несправедливые действия Елизаветы Дмитриевны боком выходили ему. Зажатый пацанами в тёмном углу, в ответ на настойчивые просьбы повлиять на сестру, он всячески оправдывался и говорил, что брат за сестру не отвечает и что его она тоже уже достала.
А ещё в школе сменился учитель пения. Если Елизавету Дмитриевну ребята за глаза звали «Лизкой», то к новому учителю пения намертво приклеилось прозвище «Рыбий глаз». Бывший фронтовик, он хорошо играл на аккордеоне, но был очень нервным. По поводу и без повода он кричал и наказывал учеников, а кроме того, у него вместо правого глаза стоял стеклянный протез. За этот протез он и получил своё прозвище. Дети, конечно, знали, что учитель стал инвалидом в результате ранения на фронте, но его несправедливое отношение к себе простить не могли, и всякий раз мстили за это. Учитель жил на Соцгородке. В школу и домой он ходил пешком, закинув аккордеон на спину. До вагонного депо путь пролегал через сосновый бор, и пацаны, подкараулив его, прячась за сосёнками, бежали следом. Стараясь изменить голос, чтобы учитель не узнал, они кричали: «Рыбий глаз, рыбий глаз, лови кошек, а не нас!» Учитель пения матерился и грозился надрать уши, а пацаны в ответ только смеялись. После каждого такого случая директор школы, Антон Артёмович, ходил по классам, рассказывал о боевых заслугах учителя, стыдил ребят и призывал больше так не поступать, но всё было тщетно. Жестокие детские игры продолжались.
В новом учебном году в их классе появился новый ученик, звали его Гриша Журавлёв. Он был второгодник, а жил за рекой Оскол, в деревне Фурцовка, расположенной приблизительно в двух километрах от Монастырки. У него был добродушный характер, а сам он обладал большой физической силой. Все одноклассники звали его не по имени или фамилии, а исключительно по прозвищу – «Джура». Учился он плохо, и «Лизка» грозилась оставить его во втором классе на третий год.
Но изменения коснулись не только школьной жизни, но и жизни посёлка. Напротив школы, на пустыре, где летом Мишка с братом и Вовкой Сычом грелись на песке и курили, начали строить большой кирпичный дом. Все говорили, что дом строится для начальника детской колонии. Мишка не понимал, как в таком огромном доме будет жить один человек. На строительстве дома работали экскаватор, подъёмный кран и много рабочих. Когда рабочий день на стройке заканчивался, туда частенько приходили мальчишки полазать по строительным лесам и побегать вверх-вниз по трапам. Это было интересно, хотя и жаль, что теперь негде будет погреться после купания в речке.
Кроме того, в посёлке появился магазин. Скорее даже не магазин, а летний павильон из досок. Но всё равно, это было здорово! Там можно было приобрести самое необходимое: продукты, разные хозяйственные мелочи, а также сдать пустые бутылки. Раньше, чтобы купить буханку хлеба или сдать пустую посуду, нужно было идти в колонию или в вагонное депо – там были ближайшие магазины. Павильон в будущем обещали утеплить (обложить кирпичом) и сделать его работу круглогодичной.
Но самой главной новостью было то, что на Монастырку стал ходить автобус. Старый, обшарпанный, зелёного цвета и с одной дверью. Однако, несмотря на всё это, любой человек, купив билет, мог поехать на вокзал или в центр города. Особенно автобус выручал осенью и весной, когда дороги становились непроходимыми и добраться в центр было тяжело. До этого в посёлке Раздолье останавливался только проходящий автобус, который возил пассажиров в небольшие деревни, расположенные за Осколом. Деревни эти находились вдали от железной дороги, и автобус или телега были единственным транспортным средством, связывающим их с внешним миром.
Мишка на автобусе ездил один раз в своей жизни, когда был ещё маленький. Мама по каким-то срочным делам собралась в центр. Сына оставить одного дома она не могла, да и идти пешком с ним обременительно, и она решила ехать на автобусе. Придя на остановку, они стали ждать, когда он приедет. Точного расписания движения не было, а это значит, что ожидание могло затянуться надолго. Но на их счастье автобус подъехал минут через десять. Он остановился, и шофёр рычагом открыл дверь. Мишка поднялся вверх на одну ступеньку. На ней лежали чистые резиновые коврики. Он решил, что дальше ему проходить нельзя, и уселся на коврик. Все, кто находился в автобусе, засмеялись, а мама сказала: «Какой же ты у меня ещё глупенький!» Взяв сына за руку, она провела его вглубь салона и усадила у окна на пружинное, обтянутое дерматином сидение. Эту первую автобусную поездку Мишка запомнил хорошо. Прижавшись носом к стеклу, он неотрывно смотрел в окно. Ему всё было очень интересно. Автобус ехал быстро, а за окном проплывали небольшие частные домики. Потом он увидел белую стену маслозавода, гору подсолнечных семечек, накрытых брезентом, заводские корпуса, железнодорожный переезд с уходящими вдаль стальными рельсами и снова большие и маленькие дома. Когда приехали в центр, то мальчик с большой неохотой покинул автобус. Для себя он решил: «Вырасту, буду шофёром!»
В его семье тоже произошли изменения. Коля, окончив начальную школу, перешёл в среднюю, завалуйскую. Завалуй – это район, который начинался за маслозаводом. Там и была средняя школа. В ней учились ребята из всех прилегающих посёлков. Ходить до неё было далеко – километра два, и вместо портфеля брату купили серую кирзовую сумку, которую можно было носить на брезентовом ремне через плечо или за спиной, как рюкзак. Мама ежедневно давала ему по десять копеек на обед. В школьном буфете продавались вкусные пирожки с ливером, картошкой или капустой, обжаренные в масле до хрустящей корочки. Стоили они всего пять копеек, а запить их можно было чистой водой из фонтанчика в школьном коридоре. Мишка точно знал, что Коля в лучшем случае покупал только один пирожок или не покупал совсем, а экономил деньги на дешёвые папиросы, или для игры с пацанами в «пристенок», или «стукан».
В «пристенок» мальчишки играли монетами и на деньги. Пока было тепло, на большой перемене они выбегали во двор и, спрятавшись за углом, стучали монетками о кирпичную стену школы. Заодно там можно было и покурить. «Пристенок» – игра простая, но очень азартная. Пацаны по очереди били по стене монеткой. Она отскакивала и падала на землю. Каждый следующий игрок старался ударить так, чтобы его пятак или десятчик упал как можно ближе к монете предыдущего. Затем пальцами одной руки он старался прижать обе монетки, а другой игрок щелчком пытался выбить любую из них. Так как руки и пальцы у играющих были у кого-то длиннее, а у кого-то короче, постоянно возникали споры, а иногда даже драки. Некоторые пытались жульничать, тихонько придвигая или отодвигая монетку. Жуликов безжалостно били и выгоняли из игры.
Выигрыш был чистым, безоговорочным, если одна монетка ударялась о другую. «Пристенок» иногда захватывал ребят так, что они, не слыша звонка, продолжали игру. Кто-то хотел отыграться, а кому-то, наоборот, везло, и он, боясь спугнуть фарт, и, забыв обо всём бил об стенку монетой. Мишке тоже очень хотелось поиграть. Но ладошки у него были маленькие, а пальцы короткие. Да и денег у него ещё не водилось. Но надежды никогда его не покидали: «Всё впереди, подрасту и буду обыгрывать всех», – думал он.
«Стукан» был другой забавой – долгой и не такой азартной. В школе в него не играли, а только на улице, до или после школьных уроков. Участников могло быть даже двое, но чем больше ребят участвовало в игре, тем было интереснее. На расстоянии десяти шагов прочерчивали две линии. На одну – столбиком ставили монетки играющих, желательно равного достоинства (это был кон), а с другой – по очереди бросали «стукан» (бронзовое кольцо диаметром пять сантиметров), стараясь попасть по столбику монеток. Бронзовые кольца для «стукана» были только у пацанов с Монастырки, они их находили в кучах мусора, вывезенного из детской колонии. Там находился литейный цех, и бракованные детали вывозили за территорию, на радость местным мальчишкам. В столбик из монеток нужно было попасть «стуканом». Если монетки раскатывались, то тот, кто попадал, получал право «стучать». Он ударял по каждой монете «стуканом», и если она переворачивалась, то игрок её забирал. Если выбивали все монетки, то опять ставили кон, и игра начиналась снова. Здесь тоже всегда спорили, пытались жульничать, а иногда и дрались – всем хотелось выиграть, поэтому в ход шли разные уловки и запрещённые приёмы. Мишка в игре участия не принимал, но всегда внимательно наблюдал за игроками и «болел» за брата или Сыча.
Коля теперь учился во вторую смену и брат ему очень завидовал. Он не вставал так рано, а возвращаясь после школы, имел возможность своровать на маслозаводе семечек. А ещё, мама ему давала деньги на пирожки. Мишка считал, что жизнь у брата лучше, и очень досадовал на свой возраст.
В начале осени директор школы Антон Артёмович объявил сбор металлолома. Между классами решили организовать соревнование – кто больше соберёт. Мальчишки и девчонки с энтузиазмом бросились искать ржавое железо и сносить его на школьный двор. Везли на тачках и тележках ржавые трубы, вёдра, изношенные (да и новые) тормозные колодки вагонных тележек (их воровали в вагонном депо), лемеха от плугов, колёса от сеялок – всё, что попадалось на глаза. Приносили даже неразорвавшиеся мины и артиллерийские снаряды. Каждый класс сваливал собранный металлолом в отдельную кучу. Ребята ревниво оценивали величину своей кучи и, если им казалось, что она меньше чем у других, вновь отправлялись на поиски железа. Неразорвавшиеся мины и снаряды, как простые никчёмные железки, бросали в кучи без осторожности и почтения. И никакого взрыва, к счастью, при этом не случалось. Наверное, есть Бог – он всё видит, и каждому отмеривает свой жизненный срок и испытания!
Когда директор школы пришёл посмотреть, что собрали ребята, он изменился в лице и схватился за голову. Как человек, прошедший войну, Антон Артёмович мгновенно оценил степень опасности и её возможные последствия. Выпроводив всех на улицу, он у ворот поставил дежурных, наказав им никого не пропускать во двор школы, а сам пошёл звонить в райвоенкомат.
В окрестности городка была расквартирована сапёрная рота, её солдаты занималась уничтожением мин, снарядов и авиабомб, оставшихся после войны. Сапёры приехали только к вечеру. Они с большой осторожностью извлекли из кучи металлолома мины и снаряды и вывезли их на пустырь, за посёлок, где и подорвали. Взрыв был до того мощный, что в жилых домах, на окраине Монастырки, задрожали стёкла.
Кто притащил взрывоопасные предметы в школу вместе с металлоломом, допытываться не стали, – скорее всего, никто бы и не сознался. Но после этого случая директор строго-настрого запретил не только приносить такие или похожие предметы, но и близко подходить к ним. При сборе металлолома он теперь находился во дворе и лично контролировал то, что притаскивают ученики.
Осень входила в свои права. Начали желтеть листья, ночи становились всё более прохладными, по утрам на траве выпадала холодная роса. Всё меньше тянуло на речку, в лес, всё больше мальчишки собирались на улице. Чтобы чем-то себя занять, играли в разные игры. Наиболее популярной была игра в «жоску». Так как играли не на деньги, вовлечены в неё были почти все пацаны от восьми до пятнадцати лет.
«Жоской» назывался небольшой кусочек овчины, чаще всего отрезанный от старого полушубка. Конечно, найти овчину в те годы было очень непросто: большинство людей ходили в стёганых телогрейках и потёртых драповых пальто. Но мальчишки всеми правдами и неправдами умудрялись добыть кусочек для изготовления своей «жоски». Было даже так, что один из Мишкиных друзей, Юрка Фриц, отрезал угол нового, неношеного полушубка отца, который служил офицером в детской колонии, и за это был нещадно бит ремнём. Но даже, претерпев такую жестокую экзекуцию, он остался очень доволен. «Жоска» из нового полушубка получилась просто загляденье! Мех был длинный, белый, пушистый. Играть ею было одно удовольствие! Такой красивой не было ни у кого, даже среди взрослых пацанов. Фрицу предлагали поменять её на «поджиг», ржавый австрийский штык-нож и даже гранату-лимонку. Но на все заманчивые предложения он отвечал отказом. Юрка очень гордился своей игрушкой.
Изготовить её было просто. Со стороны кожи тонкой медной проволокой крепили кусочек свинца, а овчину тщательно расчёсывали в разные стороны. Игрок подбрасывал рукой «жоску» высоко вверх, а потом внутренней стороной стопы не давал ей упасть на землю. Чем длиннее была шерсть, тем дольше свободный полёт «жоски». Если она падала на землю, очередь переходила к следующему. Кто сколько «набьёт», считали вслух. Некоторые умудрялись «набивать» до сотни и более раз. Были специалисты, которые могли играть обеими ногами. Тот, кто «набивал» меньше всех, проигрывал и его заставляли «маяться».
«Маяться» – это когда проигравший, отойдя от выигравшего на расстояние примерно метра три-четыре, бросал «жоску» ему на ногу, тот бил её, а бросивший должен был поймать. Если он сумел поймать, значит «отмаялся», а если не сумел, то «маята» продолжалась. «Маялись» иногда до слёз, изнеможения, но уличные законы жестоки и неумолимы: проиграл – отвечай. Игра была настолько распространённой, что играли везде: и на переменах в школе, во дворах и на улице. Любой уважающий себя пацан носил в своём кармане «жоску». Была она и у Мишки – досталась, как обычно, в наследство от старшего брата. А тот сделал себе новую. Мишка в большую игру пока вступать не решался – «набивал» он немного, а «маяться» ему не хотелось. Но со своими ровесниками поиграть любил и частенько становился победителем.
А потом пришла зима. Это была первая зима, когда у Мишки были свои валенки. Он ждал и любил зиму, ему нравилось играть в снежки, кататься на санках, лыжах и коньках. В школе с приходом новой учительницы отношение к учёбе у мальчика изменилось. Учился он легко, но без интереса. Мог бы быть круглым отличником, но хотел быть как все – не очень плохим и не очень хорошим. Получал твёрдые четвёрки и уже во втором классе полюбил читать книги. Читал всё, что попадалось на глаза. В школе была небольшая библиотека – книжный шкаф в учительской, а в нём несколько десятков книжек. Мишка за зиму перечитал весь этот шкаф полностью. Так сладко было, набегавшись на улице прийти с мороза в тёплый дом, сбросить обледеневшую одежду, сесть у раскалённой докрасна плиты, взять в руки очередную книжку и при свете керосиновой лампы, погрузиться в загадочный книжный мир.
То, что брат учился во вторую смену, оказалось не так уж и плохо, а наоборот, даже хорошо. Не нужно было с ним делить лыжи и коньки – то и другое у них было в единственном экземпляре. Лыжи были гордостью Миши – финские, трофейные, привезённые отцом с войны. Таких лыж на Монастырке ни у кого не было. А коньки с закруглёнными носами назывались «снегурки» и привязывались верёвками к валенкам. Напротив школы речка Валуй расширялась, и, когда зимой на ней образовывался крепкий лёд, ребята, расчистив снег, сооружали хоккейную площадку. Играли в хоккей с мячом (про хоккей с шайбой тогда ещё не слышали). Клюшки вырезали из гнутых веток деревьев. Нижнюю загнутую часть обтёсывали с двух сторон, и клюшка была готова. Гоняли ими небольшой плотный мячик. У кого были коньки – те играли на коньках, у кого их не было – бегали так.
Мишу играть не брали – мал ещё, и поэтому он наблюдал за игрой в качестве зрителя. Но однажды, разделиться поровну у старших пацанов не получилось, и они пригласили постоять на воротах Мишку. Он согласился, отвязал коньки, и ему дали клюшку. Так он стал вратарём. Игра шла на середине поля с переменным успехом. Мяч иногда прилетал к его воротам, и он отбивал его клюшкой. Но потом, один на один с ним, выскочил взрослый парень (лет на десять старше), звали его Витька Шнырик. Он остановил мяч примерно в пяти метрах от ворот и, высоко подняв клюшку над головой, приготовился ударить по нему. Мальчику стало страшно. Он представил, как этот плотный, тугой мячик врежется в его тело с неимоверной силой, и от ужаса закрыл глаза. Страх парализовал все части его маленького ;тела, пронизал все клеточки организма, он стоял и ждал .этого страшного удара, А Шнырик, опустив клюшку, тихонько толкнул мяч, и тот медленно закатился в ворота. Когда Миша всё-таки решился открыть глаза, он увидел, что мячик был за его спиной. Все вокруг свистели и смеялись. Такого позора он перенести не смог – сдерживая слёзы, покинул ворота, забрал коньки и ушёл домой. В эту зиму на хоккейную площадку он больше не приходил.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.