От призыва до дембеля. Повесть

Покаюсь вам, ходил я в самоволку

Начистивши до блеска сапоги.

Бушует май и птицы без умолку,

И я прощаю Родине долги.

Б. Беленцов «Самоволка»

Глава 1. Призыв

Поезд, в котором ехали Мишка и ещё три десятка призывников, прибыл на место нахождения областного сборного пункта во второй половине дня. Успевшие перезнакомиться за дорогу умаявшиеся от безделья молодые ребята, собрав свои нехитрые пожитки и облачившись в рваные телогрейки и полушубки, со смехом, шутками и прибаутками спрыгивали на перрон. Сопровождавший их работник военкомата, мужчина средних лет с погонами старшины, задачей которого было без происшествий доставить новобранцев до места сбора, по-молодому легко соскочив с подножки, зычным, хорошо поставленным голосом отдал команду построиться в колонну по три. Призывники, ещё не привыкшие к воинской дисциплине, толкаясь, словно стадо баранов, с трудом, но выполнили команду. Наблюдая за ними, старшина, всю свою жизнь посвятивший воинской службе, внутренне усмехаясь, думал: «Ничего, скоро вас всех научат Родину любить… Куда вы денетесь…» Сделав перекличку и заставив ребят промаршировать на месте, он, добившись минимальной слаженности, махнув рукой, указывая направление, скомандовал: «Вперёд, шагом марш!» Идти пришлось недолго; накатанная автомобилями грунтовая дорога, пропетляв по заснеженному сосновому лесу, минут через пятнадцать уткнулась в окрашенные зелёной краской с нарисованными на них красными пятиконечными звёздами металлические ворота. Вышедший из караулки сержант, посмотрев предъявленные сопроводительные документы, пропустил новобранцев на территорию. Подведя колонну к месту для курения, старшина, сказав, что можно разойтись и перекурить, зашёл в здание, на фасаде которого рядом с входной дверью висела вывеска с надписью «Штаб. В/ч № 46583».

Задымив папироской, Мишка огляделся; на территории, огороженной высоким забором, поверху которого была натянута в два ряда колючая проволока и вдобавок к этому через каждые двадцать метров висели электрические фонари, стояли четыре приземистых одноэтажных казармы. «Только вышек по углам не хватает», – усмехнувшись, подумал парень. Рядом со штабом находилось ещё одно длинное здание, из окон которого торчали вытяжные вентиляторы. «Скорее всего столовая, должны же они где-то нас кормить», – промелькнула мысль в его голове. В самом дальнем конце сборного пункта, словно крематорий, дымила котельная; напротив неё расположились длинные сколоченные из досок, покрашенные известью уличные туалеты, а перед зданием штаба, вероятно, для построения личного состава, был небольшой бетонный плац. Минут через десять из штабных дверей вышли сопровождавший ребят старшина и старший лейтенант с красными общевойсковыми петлицами. Построив на плацу новобранцев, старшина, сделав перекличку, передал папку с документами офицеру, пожал ему руку и пошёл в сторону столовой.

Старлей в идеально подогнанной по фигуре, перепоясанной портупеей и широким ремнём шинели, скрипя начищенными до зеркального блеска хромовыми сапогами, брезгливо рассматривая стоящих перед ним оборванцев, прошёлся вдоль строя. «Призывники, вы прибыли на областной сборный пункт, который является воинской частью, поэтому на его территории вы должны подчиняться правилам внутреннего распорядка, за нарушение которых, несмотря на то, что вы ещё не приняли присягу, будут применяться дисциплинарные взыскания. До формирования воинских команд и отправки к месту прохождения службы вы будете жить в казармах, а питаться в столовой». Закончив речь, старший лейтенант повёл ребят на ужин.

В столовой было сумрачно, а всё её внутреннее пространство занимали длинные деревянные столы с приставленными к ним такими же длинными скамейками. На трёх столах стояли алюминиевые миски, алюминиевые кружки и чугунные десятилитровые бачки. Ужинали призывники макаронами, отварной треской и компотом. Никто из них ещё не знал о том, что до конца службы ужин будет состоять только из этих блюд. После приёма пищи старлей отвёл новоприбывших в казарму.

В огромном казарменном помещении не было ни одной перегородки. Вдоль стены, у входной двери, в длинный ряд вытянулись рукомойники, а остальная полезная площадь была занята дощатыми нарами. Маленькие, никогда не мытые окна почти не пропускали дневного света, и, несмотря на то, что висевшие под потолком загаженные мухами тусклые стоваттные лампочки горели в казарме круглые сутки, внутри стоял полумрак. Этот полумрак был густо перемешан с сизым табачным дымом, запахом овчины, немытых человеческих тел и не выветрившегося перегара. Так как в помещении было довольно прохладно, то оборванные новобранцы, сидевшие и лежавшие на голых нарах, были в верхней одежде. Кто-то из них спал, кто-то просто дремал, а в отдалённых углах помещения шла азартная картёжная игра. Свободные места были только рядом с рукомойниками. На них и расположились Мишка и его товарищи.

Казавшиеся отполированными до зеркального блеска нары при ближайшем рассмотрении были испещрены надписями, сделанными перочинными ножами, гвоздями и другими режущими и колющими предметами. Надписи свидетельствовали о том, что через сборный пункт за время его существования прошло множество молодых ребят, призванных с огромной территории, раскинувшейся от побережья Ледовитого океана до берегов озера Байкал.

Ночь на сборном пункте закончилась более-менее спокойно, если не брать во внимание, что уже под утро Мишку разбудил чей-то истеричный крик: «Не подходи, падла, если хочешь жить!» Проснувшись от этого крика, он увидел, что в дальнем углу казармы, там, где вечером кучковались картёжники, стояли друг против друга два парня с ножами в руках. Проснувшиеся призывники, не желая вмешиваться в чужие разборки, молча наблюдали за происходящим. И неизвестно, как и чем бы закончилось это происшествие, если бы из противоположного угла казармы не раздался чей-то басовитый голос: «Эй, петухи, не мешайте спать…» «Кто, кто назвал меня петухом?» – забыв обо всём, взвизгнул один из стоявших с ножом парней. «Я», – поднялся с нар рослый (не менее двух метров), похожий на медведя, одетый в чёрный полушубок новобранец. В полной тишине он, подойдя к стоявшим друг против друга картёжникам, одновременно схватил их за руки, в которых они держали оружие, и, не прилагая никаких видимых усилий, медвежьей хваткой сжал пальцы – оба ножа с металлическим лязгом упали на бетонный пол казармы. После этого, отпустив руки драчунов, «медведь» схватил обоих за волосы и стукнул лбами. Оба приблатнённых после того, как их отпустил новобранец, рухнули на пол. А тот, не обращая ни на кого внимания, возвратился на своё место и, подложив под голову котомку, тут же уснул. Громадная казарма, ожидавшая представления в виде кровавой развязки, понимая, что всё закончилось, последовав его примеру, тоже погрузилась в сон.

На следующий день от завтрака до обеда, Мишка, валяясь на нарах, наблюдал за происходящим в казарме. За этот отрезок времени несколько раз в помещение заходил сержант с красной повязкой на рукаве и выкрикивал фамилии. Названные им новобранцы собирали вещи и уходили, а их место через какое-то время занимали вновь прибывшие. Во второй половине дня, когда уже парень решил, что ему придётся провести на сборном пункте ещё одну тревожную ночь, вошедший в помещение дежурный зачитал десяток фамилий, среди которых была и Мишкина. Через два часа он в составе команды из пятидесяти человек, в сопровождении трёх сержантов и старшего лейтенанта, грузился в плацкартный вагон.

Поезд, к которому прицепили вагон, назывался «Челябинск – Чита», и новобранцы сразу догадались, что их повезут на восток. Мишке, как и многим призывникам, никогда не видевшим озеро Байкал, очень хотелось посмотреть на «священное море», но, к всеобщему сожалению, Байкал проезжали ночью, и, сколько ребята ни всматривались в оконную темноту, разглядеть ничего не смогли. Проснувшись утром следующего дня, парень увидел за окном всё ту же бесконечную заснеженную тайгу. В полдень поезд прибыл в Читу.

Читинский вокзал, в отличие от множества других вокзалов, виденных Мишкой, отличался вычурностью дореволюционной постройки. Над центральной частью двухэтажного здания был сооружён купол с остроконечным шпилем, а фасад вокзала украшала лепнина. Больше никаких воспоминаний об архитектурных достопримечательностях столицы Забайкалья в памяти парня не осталось.

В Чите вагон с новобранцами отцепили и поставили в тупик. Сержанты, сопровождавшие призывников, выдали каждому из них по армейскому сухпайку. Раздавая пайки, они попутно рассматривали на новобранцах более-менее приличную гражданскую одежду или часы. Обнаружив такое, сопровождавшие всеми правдами и неправдами пытались выманить понравившуюся вещь у ребят. Кто-то в надежде, что от этих сержантов будет зависеть их служба, соглашался на уговоры и безропотно отдавал часы, кто-то, наоборот, вступал с ними в перепалку. На тех и других Мишка смотрел с усмешкой: вещей, на которые могли положить глаз сержанты, у него не было. Кроме того, он-то точно знал, что ссориться с ними не стоит, но и отдавать часы, пытаясь задобрить сопровождающих, тоже нет никакого смысла – на дальнейшую судьбу призывников эти люди никак не могли повлиять. На повсеместно задаваемые вопросы типа: «Куда нас везут, и в каких войсках будем служить?» сержанты, напуская на своё лицо загадочное выражение, ссылаясь на военную тайну, отмалчивались. Пока младший комсостав, используя своё служебное положение, занимался откровенным мародёрством, их командир – старший лейтенант, вырвавшийся из-под присмотра молодой жены и строгих майоров, полковников, пил чай вперемешку с вином в служебном купе с молодыми проводницами.

Простояв более двух часов на запасных путях станции Чита, вагон с новобранцами наконец прицепили к хвосту поезда, следующего до Забайкальска, и после этого манёвра всем призывникам стало окончательно ясно, что служить им придётся на китайской границе. Многим из ребят сразу же вспомнился инцидент на острове Даманском, и от этого им стало очень грустно.

Сжавшись, поезд, лязгнув мёрзлым железом сцепок, тронулся и, недолго пропетляв по окраинам Читы, снова втянулся в плотно стоявшую по обе стороны железной дороги заснеженную забайкальскую тайгу. Перегоны стали длиннее, а станции и разъезды реже. Через два часа езды призывники увидели, что тайга не может быть бесконечной – оглашая окрестности гудками, тепловоз вырвался на степной простор. Впрочем, степью, в понимании Мишки, местность за окном назвать было сложно; она была не ровной, как стол, какой привык он видеть её в Калмыкии, а холмистой. До самого горизонта, на сколько хватало глаз, по обе стороны поезда тянулись голые сопки. На этих сопках, в отличие от заснеженной тайги, совсем не было снега, и, мало того, на многие километры нигде не было видно человеческого жилья. Этот пейзаж в душе вышедшего покурить в тамбур парня вызывал какие-то тягостные чувства. Попыхивающий папироской стоящий рядом сержант, хлопнув его по плечу, засмеявшись, сказал: «Что, салабон, тоскливо? Привыкай, это Маньчжурия… Здесь говорят: “Бог создал Сочи, а чёрт Харанор и Могочи…” А мы как раз в Харанор и едем». Загасив окурок, сержант ушёл в вагон, а Мишка ещё долго стоял в тамбуре и рассматривал мелькавшие за окном унылые картинки.

Железная дорога была однопутной, и, пропуская встречные составы, поезд с призывниками подолгу стоял на станциях и разъездах. На стоянках новобранцы, плюща об окна носы, с большим интересом рассматривали пристанционные постройки и прилегавшую к железной дороге местность. Выросшие и жившие в Сибири, они, привыкшие видеть у себя на родине могучие сосны, ели, кедры и добротные рубленые дома, с удивлением смотрели на ветхие покосившиеся строения барачного типа и чахлые одинокие тополя. Исключения составляли лишь военные городки, находившиеся почти в каждом населённом пункте по пути следования состава; в них, словно близнецы, стояли панельные многоэтажки для офицеров и покрашенные охрой солдатские казармы. Унылая картина сопок Маньчжурии, открывающаяся взору призывников, действовала на них удручающе. На станцию Харанор поезд прибыл ближе к утру.

Заранее оповещённые сопровождающими сержантами на предыдущей станции, что на следующей выходить, заспанные новобранцы, зевая, спрыгивали на перрон и сразу попадали в объятия пронизывающего до костей северного ветра. Коренные сибиряки, видавшие морозы под минус пятьдесят, пряча руки в карманы своей драной одёжки, с удивлением думали: «Это сколько же сейчас градусов?» Мишка, оказавшийся на перроне одним из первых, поглубже натянув на голову старый заячий треух и запахнув рваный полушубок, с благодарностью подумал о своих товарищах, собиравших его в дорогу в далёкой Новой Игирме. Покрутив по сторонам головой, он обнаружил крохотный потемневший от времени деревянный вокзал с табличкой на фасаде «Ст. Харанор. Забайкальской ж. д.». Чуть в стороне от вокзала светились редкие тусклые огни примыкавшего к нему жилого посёлка; что было за стоявшим у перрона поездом, парень видеть не мог. Вышедшие из вагона первыми два сержанта, пританцовывая на морозном ветру, глядя на ёжившихся от холода новобранцев, посмеиваясь, говорили: «Ничего, привыкайте, салабоны, это только цветочки – ягодки впереди…» Когда все призывники спустились на перрон и поезд, мелькнув красными огнями фонарей, исчез в предутренней мгле, взору прибывших открылась следующая картина: быть может, в километре от вокзала светились огнями несколько многоэтажных зданий. «Воинская часть», – догадались большинство новобранцев. Выстроив новоприбывших в колонну по четыре и сделав перекличку, старший лейтенант повёл призывников к военному городку.

Пронизывающий ветер дул прямо в лица идущих, и даже находившиеся в середине колонны призывники, не говоря уж о тех, кто шёл впереди, дрожали от холода. Но огни приближались с каждым шагом, и мысль, что они скоро окажутся в тепле, грела парням души. Вскоре новобранцы уже смогли рассмотреть, что представляет из себя воинская часть. На переднем плане вырисовывались огороженные забором из бетонных плит одна пятиэтажная и две трёхэтажных казармы, а рядом с ними располагались двухэтажные здания штабов и вытянутые в длину столовые. В стороне от казарм на пологом склоне сопки стояли несколько многоэтажных домов для офицерского состава. Вдалеке виднелись обнесённая забором территория военных складов и автопарков для хранения и ремонта военной техники.

Когда замёрзший до посинения Мишка оказался на территории военного городка, его жизнь и судьбу сразу начала перемалывать подчинявшаяся строгому регламенту воинских уставов беспощадная военная машина. Он даже не успел опомниться, как оказался в гарнизонной бане, где его и других новобранцев, раздевшихся до трусов и бросивших гражданскую одежду в общую кучу, усаживали на табуретки, стоявшие на некотором расстоянии друг от друга, и солдаты срочной службы, исполняя роль армейских парикмахеров, щёлкая машинками безжалостно стригли их пышные шевелюры. Под смех и шуточки стригущих на бетонный пол бани сыпались черные, русые, светлые, рыжие, прямые и кудрявые волосы. Когда Мишкина стриженая голова стала похожа на бильярдный шар, он поднялся с табуретки и, сбросив трусы, шлёпая голыми пятками по бетону, отправился в душ. После того, как парень смыл с себя гражданскую безалаберность и пыль и вышел в предбанник, там его, не медля ни секунды, приняли «ласковые» руки старшины и двух его помощников. Старшина, окинув парня с головы до ног опытным взглядом, повернувшись к подчинённым, загадочно вымолвил: «Сорок восьмой, сорок первый, пятьдесят девятый!» – и тут же под ноги Мишке полетели: солдатское нательное бельё, гимнастёрка, галифе, сапоги, портянки, шапка, шинель, рукавицы и два ремня: широкий с бляхой, на которой была выдавлена пятиконечная звезда, и узкий брезентовый. Не зная, что делать со всем этим, он растерянно смотрел на кучу вещей у своих ног. «Забирай и одевайся! Следующий!» – выкрикнул старшина. Схватив в охапку обмундирование, парень поспешно отошёл в сторонку, где одевались те, кого обмундировали раньше. Впервые в жизни, надев на себя белые бязевые кальсоны и такую же рубаху, и представив, как он выглядит со стороны, Мишка тут же вспомнил, что не один раз видел в кино: в таких рубахах и кальсонах красных расстреливали белые. А вспомнив, он, про себя усмехнувшись, подумал: «Ну, вот, парень, теперь можно и тебя вести на расстрел…» Но любоваться собой или жалеть себя времени не было, и он поспешно влез в галифе и гимнастёрку. Когда дело дошло до сапог, то ему пришлось вспомнить, как наматывать портянки. С трудом, но он справился с этой задачей и натянул сапоги. В предбаннике было тепло, поэтому надевать шинель и шапку парень не стал. В надежде обнаружить тех, с кем вместе ехали из Иркутска до Харанора, он, оглянувшись вокруг, с удивлением увидел рядом с собой незнакомых людей, одетых в мешковато сидящую на них солдатскую форму.

Когда всех прибывших новобранцев привели в надлежащий армейский вид, сопровождавший призывников старший лейтенант и присоединившиеся к нему несколько незнакомых офицеров вывели их на улицу и построили в две шеренги на дорожке перед зданием. Сделав в очередной раз перекличку, старлей отошёл в сторону, а офицер с погонами майора сказал: «Солдаты, вам выпала большая честь проходить срочную службу в рядах гвардейской орденов Кутузова и Суворова Хинганской мотострелковой дивизии. Сейчас вас распределят непосредственно по подразделениям. Желаю с честью выполнять свой долг перед Родиной и стать отличниками боевой и политической подготовки». Находившиеся за его спиной офицеры стали по очереди выкрикивать фамилии, строить солдат и уводить их в казармы.

Шагая в строю вместе с десятью новобранцами, отобранными капитаном, на петлицах которого красовались скрещенные пушки, Мишка чувствовал себя крохотным винтиком огромной машины, остановить которую невозможно. Он понимал, что, если этот винтик сломается, то эта машина перемелет его и заменит другим. И от этого у него было горько и тягостно на душе. «Но, несмотря ни на что, жизнь продолжается…» – подумал парень.

Глава 2. Учёба

Мишке снился сон, что он в жаркий солнечный день вместе с монастырскими пацанами сидит в тени на берегу Валуя и играет в карты. Как обычно, проиграл Юрка Фриц, и все выигравшие по кругу готовились бить картами по его носу. Мишке повезло: его очередь первая, и он уже занёс руку, чтобы врезать Фрицу по «рубильнику», как тот, зажмурившийся в ожидании удара, вдруг широко открыл глаза и что было мочи голосом сержанта Орлова закричал: «Карантин, подъём! Время пошло! Строиться на зарядку!» Соскочив с кровати, Мишка, опасаясь, что на голову ему может свалиться спавший на втором ярусе грузин Абуладзе, схватил лежавшие на тумбочке галифе и поспешно, путаясь ногами в штанинах, стал их надевать, затем, лихорадочно намотав портянки, натянул сапоги. Напяливая на бегу гимнастёрку, он выскочил на середину казармы и, встав в строй, начал торопливо застёгивать на ней пуговицы. Проснувшиеся по команде сержанта молодые солдаты, как слепые щенки, толкались в проходах между двухъярусными кроватями и, одеваясь на ходу, торопились уложиться в отпущенное для выполнения команды время.

Сержант Паша Орлов (третий год службы, рост сто шестьдесят пять сантиметров, курносый нос, скуластое лицо и маленькие глазки), одетый в не по уставу ушитое галифе, в сияющих, как солнце, яловых сапогах и в офицерской шапке на затылке, стоя на середине казарменного помещения, не отрываясь смотрел на секундную стрелку наручных часов. Как только она отсчитала сорок пять секунд, Орлов, подняв вверх руку, громко скомандовал: «Стоп! Время вышло! Всем стоять!» Пройдя вдоль строя и придирчиво осмотрев всех, Паша, остановившись напротив Абуладзе, приказал ему снять сапоги. Когда тот разулся, все увидели, что кирзачи у него были надеты без портянок. Стоя босыми ногами на натёртом до блеска полу, эмоциональный грузин виновато проговорил: «Товарищ сэржант, ну нэ могу я их наматыват! Нэ получается!» «Разговорчики в строю! Не можешь – научим, не хочешь – заставим… Полчаса личного времени будешь учиться наматывать портянки… Кстати, а где они?» – строго спросил сержант. «Быкову под подушку засунул», – потупился Абуладзе. Мишка, стоявший рядом с ним, локтем больно ткнул его под ребро. Солдаты сдержанно засмеялись.

«Уклонисты, выходите…» – заметив какое-то движение в глубине спального помещения, забыв про портянки грузина, произнёс Орлов. Оттуда на середину казармы, несмело вышли трое молодых солдат: дитя Севера, не знавший ни единого слова по-русски якут Миша Потапов; болезненного вида, нескладный и худой, как узник Бухенвальда, очкарик Витька Коротенко и обутый в валенки (старшина не мог найти нужного размера сапог) рослый белобрысый с непропорционально большой головой, неизвестно как державшейся на тонкой шее, плохо говоривший по-русски эстонец Яама Терас. «Та-ак, – протянул сержант, – те же на манеже… Что мне с вами делать? Ладно, становитесь в строй». Дождавшись, когда три уклониста втиснулись на свои места, Паша громко скомандовал: «Всем отбой! Время пошло!» Солдаты, на ходу стаскивая с себя гимнастёрки, сломя голову помчались к своим кроватям. Побросав на тумбочки и табуретки скомканное обмундирование, они нырнули под одеяло. Когда все улеглись, Орлов снова закричал: «Подъём!» А чтобы служба не казалась мёдом, сержант ещё три раза прорепетировал команды «отбой», «подъём», затем, построив солдат, приказал ефрейтору Криворучко вести их на утреннюю зарядку. Так начался у Мишки десятый день прохождения курса молодого бойца – в просторечье карантина.

Казалось бы, что такое десять дней? Пустяк! Но, проведённые в карантине, они показались Мишке вечностью и заставили его, с большим трудом привыкавшего к тяготам и лишениям воинской службы, забыть про многие гражданские привычки. Ему, любившему планировать своё время самостоятельно, было сложно приспособиться к чёткому распорядку дня и отсутствию свободного времени. Нет, конечно, свободное время было, но всего час, и его едва хватало написать домой письмо и подшить подворотничок на гимнастёрку. Весь день, с подъёма до отбоя, был так плотно утрамбован различными занятиями, что к десяти вечера парень валился с ног. Политзанятия, тактическая, физическая, строевая подготовки, утренняя зарядка, вечерняя прогулка, вечное хождение строем высасывали из него жизненные силы. Завтрак, обед и ужин порционно и строго по часам провоцировали в молодом желудке постоянное чувство голода. И хотя Мишка, давно отвыкший от маминых пирожков и оладий, уже много лет питался в столовой, простая солдатская однообразная пища – каша и макароны без всяких изысков и излишеств – в первый день вызвала у него неприятие, но уже на второй день он уплетал их за обе щеки и с удовольствием бы попросил добавки.

Но по порядку… Когда их, помытых, подстриженных, одетых в новую форму, офицер привел в казарму и передал с рук на руки сержанту Орлову, тот рассказал, что штаб Хинганской дивизии находится в посёлке Даурия, расположенном в тридцати километрах от Харанора. Там же расквартированы основные силы: мотострелки, или попросту пехота, танкисты и различные вспомогательные и тыловые подразделения. А здесь, в Хараноре, служат артиллеристы, реактивщики и ракетчики. «И вам, – сказал сержант, – посчастливилось нести службу в гвардейском ракетном дивизионе…» После этих слов он повёл солдат на завтрак. Уставшие с дороги парни думали, что после завтрака им дадут отдохнуть, но не тут-то было… Приказав надеть шинели, Орлов, построив в колону по трое, повёл их на плац заниматься строевой подготовкой.

На плацу было зябко и неуютно. Пронзительный северный ветер, гнавший морозный воздух откуда-то из Якутии, насквозь продувал серое сукно шинели, беззастенчиво проникал под тонкую хлопчатобумажную ткань галифе и гимнастёрки, забирался под бязевые кальсоны, рубаху и ледяным холодом обжигал тело. За то время, пока сержант, важно прохаживаясь перед строем, рассказывал, а затем показывал, как нужно ходить строевым шагом, у молодых солдат посинели носы, у некоторых потекли сопли, и они за неимением носовых платков вытирали их тыльной стороной рукавиц, многих била мелкая дрожь. Так как трёхпалые солдатские рукавицы грели плохо, а наматывать портянки многие ещё не умели, то у большинства стоявших в строю мёрзли руки и ноги. Пытаясь согреть руки, новобранцы засовывали их в карманы шинели, а те, у кого мёрзли ноги, пританцовывая, стучали сапогом о сапог. Наблюдая всю эту картину, Орлов, чтобы совсем не заморозить солдат, перешёл к практическим занятиям. И ещё около часа трясущиеся от холода молодые бойцы, вытягивая носок и стараясь не сгибать ноги в коленях, под присмотром сержанта учились ходить строевым шагом. Но всё кончается, и, когда они уже потеряли всякую надежду попасть в тепло, Паша, закончив занятия, строем повёл их в казарму.