От призыва до дембеля. Повесть

После того, как парни отогрелись, он стал их учить, как нужно заправлять кровать, укладывать перед сном обмундирование, подшивать подворотничок на гимнастёрку, наматывать на ноги портянки и многим другим мелочам, необходимым в повседневной армейской жизни. Мишка, проживший больше четырёх лет в общаге, легко усвоил все эти премудрости и, справившись раньше всех, с интересом наблюдал, как мучаются никогда не державшие в руках иголку его товарищи. Потом были ещё занятия по изучению воинских уставов и знакомство с автоматом Калашникова, обед, ужин и прогулка перед сном. Когда в десять вечера сержант дал команду «отбой», молодые солдаты, шатаясь от усталости, забыв о том, что перед тем, как лечь спать, нужно аккуратно сложить обмундирование и, обмотав портянками голенища, на своё место поставить сапоги, побросав всё где попало, забрались под одеяла. Дождавшись, когда последний новобранец уляжется на кровать, Орлов, глядя на часы, скомандовал: «Подъём! Время пошло!». Сделав карантину три раза «отбой», «подъём» и не добившись никаких результатов, он, сказав, что так будет до тех пор, пока все не станут укладываться в нормативы, дал окончательный «отбой».

Утром следующего дня в карантин прибыло пополнение. И если в команде, с которой приехал Мишка, были все русские и один бурят, то состав прибывших был многонационален, и это немного напрягало. Молодых бойцов стало тридцать человек, и в помощники сержанту Орлову дали ефрейтора Петра Криворучко. Ефрейтор служил только второй год, поэтому одет был строго по уставу: чистая выглаженная форма, начищенные кирзовые сапоги, свежий подшитый подворотничок, солдатская шапка и сияющая, как солнце, бляха. Но самым неприятным было то, что Криворучко оказался родом с Западной Украины – то бишь хохол. А ещё задолго до призыва Мишка слышал от пришедших из армии пацанов, что хохлы готовы за лычку продать родную мать. Недаром в солдатской среде на этот счёт широко гуляла поговорка: «Хохол без лычки как справка без печати». «То есть, чтобы заработать вторую лычку на погоны, ефрейтор будет нещадно гнобить молодых солдат», – думал парень.

Следующий день как две капли воды был похож на предыдущий, за исключением одного происшествия: когда солдаты пошли одеваться, чтобы идти на строевую подготовку, Мишка и ещё пятеро его сослуживцев обнаружили, что у них украли рукавицы. Правда, воры оказались не совсем лишёнными совести: забрав новые, они оставили старые – замусоленные и рваные. Досадно было, что доставшаяся Мишке правая рукавица была с огромной дырой. Когда парень в надежде, что ему помогут, доложил о происшествии сержанту, он, посмотрев на молодого бойца как недоумка, произнёс: «Могли бы и ничего не оставить».

На плацу Орлов, построив молодых бойцов, приказал: «Рассчитаться на первый, второй!» С «первыми» номерами он стал заниматься сам, а «вторые» отдал ефрейтору. Мишка попал под начало Криворучко. Невзирая на то, что на улице, как и вчера, было минус двадцать пять и обжигающий северный ветер, ефрейтор никому из бойцов не позволял прятать руки в карманах шинели. Мало того, построив отделение, он сразу же предупредил: «Всех, кто будет замечен мной держащим в карманах руки, заставлю зашить все карманы на обмундировании. А те, кто рукавицами вытирает сопли, по возращении в казарму будут стирать рукавицы. Запомните, бойцы: здесь воинское подразделение, а не институт благородных девиц».

Занятия строевой подготовкой продолжались ровно час. Ефрейтор отрабатывал с посиневшими от холода бойцами строевой шаг, повороты направо и налево, учил отдавать честь старшему по званию. Когда солдаты возвратились в казарму, Мишка, сняв рукавицы, увидел, что два пальца правой руки, большой и указательный, были белыми и бесчувственными. «Обморозил…» – со страхом подумал он и, не теряя ни секунды, стал оттирать их полой шинели. Шоркая сукном по пальцам, парень с тревогой думал: «А что если я их не ототру, и мне их отрежут? – и тут же внутренний голос, усмехнувшись, ответил ему: – Дурачок, если отрежут указательный палец, тебе радоваться надо. Нет пальца, нечем нажимать курок. Кому нужен такой солдат? Тебя комиссуют…» Но, к счастью, кожа на пальцах вскоре стала из белой превращаться в розовую, и внутренний голос замолчал.

В третий день на вечернюю прогулку молодых бойцов вывел ефрейтор Криворучко. Прогулка длилась несколько минут – один круг по плацу; по этой причине солдаты в любую погоду на неё выходили без шинелей. Когда они, построившись в колонну по трое, и стараясь не сбиться с ноги, зашагали по краю плаца, ефрейтор скомандовал: «Запевай!» Парни, певшие хором последний раз в четвёртом классе начальной школе, угрюмо молчали. Пройдя круг, они думали, что Криворучко завернёт их на дорожку, ведущую к казарме, но тот, стоявший у этой дорожки, снова отдал команду: «Запевай!» Изрядно продрогшим молодым солдатам стало ясно, что ефрейтор будет гонять их до тех пор, пока они не запоют песню. Половину второго круга бойцы прошли молча, а потом кто-то шедший в середине строя, негромко и несмело запел: «Путь далёк у нас с тобою, веселей, солдат, гляди… – и уже в следующее мгновение песня, которую знал почти каждый живущий на просторах огромной страны, была подхвачена остальными: – Вьётся, вьётся знамя полковое – командиры впереди. Солдаты, в путь…» Остановив замёрзших до зелёных соплей молодых бойцов, Криворучко спросил: «Кто запел песню?» Из глубины строя раздался чей-то голос: «Я». «Кто “я?” Отвечать по уставу!» – строго сказал ефрейтор. «Рядовой Барвенов!» – чётко ответил солдат. «Рядовой Барвенов, выйти из строя!» – скомандовал Криворучко. Отодвинув стоявшего впереди, боец вышел вперёд. «С завтрашнего дня займёте место в первом ряду – будете запевалой», – приказал ефрейтор и повёл солдат в казарму.

На пятый день у Мишки украли шинель. Украли не только у него, а ещё у троих молодых солдат. «Да что же это за напасть такая? Сперва рукавицы свистнули, теперь вот шинель… Охоту, что ли, открыли на меня? – подумал он. Но, пораскинув мозгами, парень пришёл к выводу, что объяснить это всё просто – шинели на вешалке висели в алфавитном порядке фамилий владельцев, а так как его фамилия начиналась на букву «Б», то и шинель висела одной из первых. А значит, вор, боясь, что его застанут на горячем, брал то, что поближе.

По опыту зная, что к сержанту по поводу кражи обращаться бесполезно, он не стал горевать по потере, а начал искать в этом какие-нибудь плюсы. Первым плюсом было то, что вот и на этот раз вор оказался совестливым – взамен новенькой шинели, к которой парень только вчера пришил погоны, оставил поношенную. Осмотрев её, Мишка обнаружил второй плюс – шинель была вполне приличной, не сильно потёртой и без дыр. Третьим плюсом было то, что другим его товарищам по несчастью повезло меньше: у двоих, доставшиеся им шинельки оказались с дырами, а у третьего она была обрезана и не закрывала даже колен. Мишку стал мучить вопрос: «Что ж это за воры такие совестливые? Не воры, а менялы…» Ответ на него он получил быстро. Призванный из Прибалтики солдат, литовец по национальности, которому оставили обрезанную шинель, показывая её ефрейтору, пытался на плохом русском языке объяснить, что его обворовали. Криворучко, спросив солдата, была ли подписана шинель, получив отрицательный ответ, слушать его не стал и приказал одеваться и идти строиться. Сам же, подойдя к сержанту Орлову, невдалеке от которого одевался Мишка, сказал: «Товарищ сержант, нужно что-то делать, а то они к присяге будут у нас похожи на оборванцев». На что тот ему ответил: «А что тут сделаешь? Так было до нас и будет после нас. “Деды” на дембель готовятся, не ехать же им домой в тряпье. Да и, скорее всего, это и не наши воруют, а из артполка, а там попробуй найди… Хотя без наших тут не обошлось. Чужой как может в казарму зайти? Нужно поспрошать у дневальных, кто ночью здесь крутился». «Вот оно что, – подумал парень, – это к дембелю “деды” готовятся. Но больше шинели не воровали – сержант Орлов, видимо, с кем-то переговорил.

На седьмой день пребывания в карантине, построив личный состав, чтобы вести их на ужин, ефрейтор, прохаживаясь перед строем, произнёс длинную речь: «Я неоднократно предупреждал, что тем, кто, нарушая устав, будет ходить, засунув руки в карманы, прикажу их зашить. Я долго терпел, и вот сегодня моё терпение кончилось. После того, как мы вернёмся в казарму, приказываю рядовым Евсюкову и Керимбаеву зашить карманы на пять дней. И пусть радуются, что сейчас зима и негде взять песка, иначе я бы приказал насыпать в карманы песок и ходить так, пока он не высыплется». По возвращении из столовой весь карантин наблюдал, как два призванных из Казахстана новобранца, не снимая брюк, зашивали себе карманы.

На двенадцатый день, когда молодые бойцы более-менее втянулись в ритм армейской жизни, за исключением эстонца Яамы, который по причине отсутствия сапог не ходил на строевую подготовку, Мишку и ещё одного парня вызвали к командиру взвода связи, и тот объявил, что они направляются на учёбу в дивизионную школу младших специалистов. Уже через час оба солдата в сопровождении замкомвзвода связи сержанта Заринского сидели в обтянутом серым брезентом ГАЗ-69, который, прыгая по кочкам и ухабам, вёз их в Даурию. Прильнув к маленькому мутному окошку, Мишка за всю дорогу не увидел ничего, на чём бы мог остановиться его взгляд: пустынная местность, бесконечные голые сопки, ни деревца, ни признаков человеческого жилья на протяжении всех тридцати километров. Наконец они въехали в посёлок и, пропетляв по окраине, остановились у штаба дивизии.

Расположенный на стыке трёх границ посёлок Даурия разительно отличался от Харанора. Возникший ещё в царские времена как разъезд при строительстве железной дороги от русского города Читы до китайского Маньчжурия, он впоследствии оброс поселением и стал сторожевым форпостом России, находящимся на ближних подступах к Китаю и Монголии. Расстояние от Даурии до границ этих государств составляло всего двенадцать километров. Существование с дореволюционного времени военного гарнизона в посёлке подтверждалось хорошо сохранившимися до нынешних дней построенными на века казачьими казармами. Кроме этих красных кирпичных казарм, в Даурии было очень много зданий современной застройки: многоэтажные жилые дома, магазины, школа, детсад, Дом офицеров и, конечно, как в любом другом гарнизоне, автопарки для хранения и ремонта боевой техники. Главной исторической достопримечательностью посёлка была Долина смерти – место, где в годы гражданской войны уходивший в Китай атаман Семёнов расстрелял более трёх тысяч красных партизан и тех, кто не захотел уйти с ним.

Когда Заринский, оформив все документы, сдал молодых бойцов сержанту в школе младших специалистов, тот, в первую очередь закрепив за солдатами койки в казарме, повёл их в учебный класс, по пути рассказывая, что учиться они будут на радиотелеграфистов. Учебный класс напомнил Мишке аудиторию техникума. Здесь так же был стол преподавателя и в три ряда столы для учащихся. Отличие состояло в том, что в этом классе каждое учебное место было оборудовано ключом для выстукивания азбуки Морзе и наушниками, а у преподавателя стоял пульт, к которому для контроля процесса обучения были подключены ученики. Школа, в которую попал Мишка, отличалась от карантина тем, что почти всё учебное время солдаты посвящали обучению воинской специальности. Здесь не было ни строевой, ни физической подготовки.

Учёба началась с того, что, ознакомив бойцов с азбукой Морзе, сержант, проводивший занятия, дал задание за день выучить её. Мишке вначале показалось, что это сделать невозможно, но когда преподаватель объяснил, что каждую букву и цифру, закодированную при помощи точек и тире, можно напеть, то дело сразу пошло на лад. Например, цифра два – две точки три тире (ти-ти-та-та-та) звучала как: «Я-на-гоор-куу-шлаа», а семёрка – два тире, три точки (та-та-ти-ти-ти) – «Дай-дай-за-ку-рить», и так можно было пропеть все цифры и буквы алфавита.

Теперь, когда была выучена азбука Морзе, солдаты целыми днями отстукивали точки и тире, пытались принимать на слух радиограммы и изучали устройство радиостанций. Научиться правильно работать на ключе было непросто, а уж принимать на слух азбуку Морзе ещё сложнее, но время шло, и по истечении нескольких дней большинство бойцов уже уверенно стучали и принимали коротенькие тексты.

Мишку, как и всех прибывших на учёбу из других подразделений, кормили в столовой мотострелкового полка, и он с удивлением обнаружил, что пехоту, в отличие от ракетчиков, кормят намного хуже. А обнаружив, стал размышлять: «Почему так? Казалось бы, армия одна – советская, даже дивизия одна, и называется она мотострелковая, а кормят по-разному…» Хорошо пошевелив мозгами, он пришёл к выводу, что всё зависит от количества солдат в подразделении. На полк, в отличие от дивизиона, приготовить сложнее, но зато проще и больше можно украсть. И вообще, в очередной раз наблюдая, как в лютый холод возвращаются с тактических занятий «сопка ваша – сопка наша» падающие от усталости с обмороженными щеками, носами и пальцами пехотинцы, он не один раз вспомнил слова сержанта Орлова, что повезло тем, кто попал служить в ракетный дивизион. А вспоминая это, он с удивлением замечал, что о Хараноре он думает словно о родном доме – ему хочется побыстрее возвратиться туда.

Обучение подходило к концу; вскоре молодым солдатам предстояли экзамены, и они до смерти запуганные сержантами, ежедневно говорившими, что те, кто не сдаст на третий класс, будет всю службу бегать с телефонной катушкой, целыми днями, не снимая наушников, просиживали в классе. Мишка бегать с катушкой точно не хотел, поэтому старался как никогда, и его труды увенчались успехом – через два дня, успешно закончив школу младших специалистов, в свою часть возвратился радиотелеграфист третьего класса рядовой Быков.

За его отсутствие в карантине произошли изменения: перевели в стройбат не знавшего ни одного слова по-русски якута Мишу Потапова и положили на обследование в госпиталь эстонца Яаму Тераса; все остальные молодые бойцы были живы-здоровы и готовились к принятию присяги. Жизнь продолжалась…

Глава 3. Дедовщина

По случаю представления нового командира ракетный дивизион был выстроен на плацу развёрнутым строем с Боевым Знаменем. Прибывший по замене из Германии, где он служил начальником штаба такого же подразделения, подполковник Байков, коренастый мужчина среднего роста с волевым лицом, понимал, что здесь, в Забайкалье, всё другое: климат, условия службы, люди и даже сама обстановка, обусловленная обострением отношений с Китаем, совсем не такая, как там, где он проходил службу до этого. Но служба есть служба – дисциплина и порядок должны быть на первом месте.

Представленный личному составу гвардейского подразделения самим командиром дивизии, подполковник, внимательно всматриваясь в лица ракетчиков, неподвижно стоявших на пронизывавшем до костей морозном ветру, медленно обошёл строй. Что он хотел увидеть в глазах солдат и офицеров, никто кроме него знать не мог, но многие из них, встретившись с взглядом с Байковым, почувствовали себя неуютно.

Закончив обход вверенного ему подразделения, новый командир части, остановившись в центре плаца, чётким, хорошо поставленным голосом, произнёс: «Ракетчики, вступая в командование вверенным мне дивизионом, я, как полагается по Уставу, для приёма жалоб и заявлений обязан назначить время, место и порядок опроса личного состава. Чтобы не откладывать это в долгий ящик, мы сейчас проведём опрос. У кого есть жалобы и заявления – выйти из строя…» Стоявшие в две шеренги почти двести военнослужащих не шелохнулись. Выждав какое-то время, подполковник снова заговорил: «Ну что ж, если ни у кого нет никаких претензий, это не значит, что в нашем дивизионе нет нарушений воинских уставов и дедовщины. Вчера мне доложили, что прибывших десять дней назад из учебного подразделения двух младших сержантов уже в следующую ночь после прибытия подстригли наголо старослужащие. Кто-то из вас сейчас подумает: “Какой пустяк – подстригли наголо!” Нет, это не пустяк, а воинское преступление, потому что насилию подверглись командиры. По этому преступлению прокуратура проведёт следствие, и преступники будут наказаны по всей строгости закона. До окончания следствия я отдал приказ приостановить демобилизацию старослужащих».

Когда новый командир дивизиона заговорил о прокуратуре, у Мишки, уже изрядно продрогшего от стояния на ветру, мелькнула мысль, что он мог бы без всякого следствия рассказать, кто и когда подстриг молодых сержантов, но делать этого, конечно, не будет. Скосив глаза на ефрейтора Моисеева, стоявшего чуть правее его в первой шеренге и, заметив, как при словах подполковника о приостановке демобилизации старослужащих нервно дёрнулся его левый глаз, он злорадно подумал: «Ну что, гнида, допрыгался… Что ты теперь запоёшь?» Командир ещё что-то говорил, и парень, не зная, сколько ему придётся стоять на плацу, чтобы чем-то отвлечь себя от проникавшего под одежду холода, стал вспоминать, что случилось после принятия присяги, когда его, теперь уже полноценного бойца, перевели во взвод связи.

Взвод связи, которым командовал старший лейтенант Молоков, худощавый веснушчатый мужчина, находился в прямом подчинении у командира дивизиона и считался элитным подразделением. С одной стороны, это было хорошо: чем меньше над тобой начальников, тем лучше, с другой – быть всегда на виду у начальства плохо. Структурно взвод делился на два отделения: радистов и телефонистов. Отделение радистов состояло из пяти передвижных радиостанций, установленных на автомобилях ГАЗ -69. В каждом автомобиле находилось три человека: командир радиостанции, радиотелеграфист и водитель. В заднем отсеке «газика» располагались две стационарно установленных радиостанции Р-108Д, аккумуляторные батареи и сидел радиотелеграфист. Два передних места занимали командир и водитель. Экипажем, к которому, согласно штатному расписанию, приписали Мишку, командовал сержант Вася Зарецкий – высокий русоволосый парень, а водителем был коренастый курносый крепыш – рядовой Витя Горлышкин. Оба они служили второй год, и на Мишку по праву смотрели свысока.

К слову сказать, после карантина армейская жизнь парня заметно изменилась. Во-первых, у него появилось оружие – автомат Калашникова, правда, находился он в оружейной комнате или, как называли её солдаты, – оружейке и выдавался только когда боец заступал в караул или шёл на стрельбище, но номер автомата вписали в военный билет, и оружие теперь нужно было периодически чистить. Во-вторых, старшина выдал парадный мундир, или, попросту говоря, «парадку», и зимнюю рабочую одежду – ватный бушлат цвета хаки, который, в отличие от шинели, был теплее, практичнее и удобней. В-третьих, теперь Мишка, как и все солдаты, назначался в наряды и раз в неделю ходил в автопарк выполнять работы по обслуживанию техники.

Наряды были трёх видов: в караул, на кухню и дневальным. В караул и на кухню пока он не ходил, а вот дневальным по казарме побывать уже успел. Впервые заступая в наряд, парень, как и положено по Уставу, начистил до блеска сапоги, подшил свежий подворотничок, перечитал в Уставе обязанности дневального, но, честно говоря, всё равно немного волновался – вдруг на разводе сделают замечание. Но всё обошлось, и он, с двумя бойцами: бывшим карантинным запевалой Генкой Барвеновым и служившим второй год рядовым Игорем Пешковым под командованием сержанта Колесника, получив в оружейке штык-ножи, пошёл принимать казарму у старого наряда. Пока сержант считал с предыдущим дежурным оружие и боеприпасы, Пешков и сопровождавшие его Мишка и Генка осматривали чистоту и порядок в помещении. Собственно, осматривал Игорь, а молодые бойцы ходили за ним следом и запоминали, на что нужно обращать внимание. «Главное, чтобы не были забиты унитазы и раковины – а то придётся нам всю ночь пробивать засоры. Ну и, конечно, нужно посмотреть, чтобы из урн мусор вынесли, а остальное по ходу дела», – поучал Пешков молодых солдат.

Обязанности дневальных просты до безобразия. Один из них с пристёгнутым к ремню штык-ножом постоянно стоит у столика напротив входной двери или, как говорят солдаты, у тумбочки. Его задача наблюдать за оружейной комнатой, следить, чтобы в казарму не проникли посторонние люди, а также при входе в помещение прямых начальников подавать команду: «Смирно!» У тумбочки дневальные стоят по очереди, в это время два других занимаются поддерживанием чистоты и порядка в казарме. Попросту говоря, драят унитазы, моют туалеты и натирают мастикой пол.

Вечером после отбоя, когда офицер, проведя вечернюю поверку, ушёл домой, сержант Колесник, построив дневальных, явно кому-то подражая, раскачиваясь с пятки на носок, строго произнёс: «Хочу предупредить молодых бойцов, что наряд — это не сарафан и не платье девушки, а служба. Я сейчас ухожу к дежурному по части, но к моему возвращению санузел должен блестеть, как у кота яйца. Приду – проверю. Не справитесь – спать будете стоя, как лошади». Затем, показав на каждого солдата пальцем, произнёс: «Пешков идёт отдыхать, Быков – к тумбочке, Барвенов – драит туалет. Буду нужен – звоните дежурному по части». Повернувшись, он покинул казарму. «С лейтенантом Садыковым пошёл играть шахматы», – усмехнувшись, произнёс Игорь и отправился спать.

В расположении взвода установилась тишина. Большинство солдат, вымотавшись за день, почти сразу после отбоя, крепко обняв подушки, провалились в глубокий здоровый сон. До стоявшего у тумбочки дневального из спального помещения доносились лёгкие посапывания, похрапывания и сонные бормотания защитников Родины.

Прошло, наверное, около часа; никто не ходил по казарме, никто из неё не выходил и не заходил, и Мишке, забывшему, когда он последний раз оставался наедине с самим собой, даже стало немного не по себе. «А не сходить ли мне к Генке? Курить хочется, заодно посмотрю, как идут у него дела», – прислушиваясь к доносившимся из санузла звукам, подумал он. Оглядевшись по сторонам и не увидев ничего подозрительного, парень покинул пост.

Работа у запевалы шла полным ходом – сняв гимнастёрку и засучив рукава, он с усердием елозил шваброй по выложенному керамической плиткой полу туалета. Увидев Мишку, Генка бросил свой инструмент, смахнул тыльной стороной руки пот со лба и, улыбнувшись, спросил: «Менять пришёл?» «Нет, курить захотелось», – ответил парень. Не успели они перекинуться парой фраз и выкурить по полпапироски, как из казармы послышался чей-то крик: «Где дневальный?!» Бросив непогашенный окурок в урну, Мишка выбежал из туалета. Рядом с тумбочкой стоял ефрейтор Моисеев.

Ефрейтор отслужил три года; по этой причине он, как и все старослужащие, носил почётное звание «дембель», или «дед», и был на самой вершине казарменной иерархии. До демобилизации ему оставались считанные дни. По сложившейся в солдатской среде традиции, «деды» имели неограниченную власть над теми, кто был призван в армию позже них. И хотя со стороны командования на словах с явлением, называемым дедовщиной, велась борьба, большинство офицеров знали, что в их отсутствие дисциплина среди солдат поддерживается именно «дедами», и поэтому закрывали глаза на их «мелкие шалости». «Дембелям» позволялось не ходить на зарядку, их никогда не назначали дневальными и на кухню, они могли носить офицерские сапоги и шапки, да что там сапоги и шапки – им прощались любые нарушения формы одежды, они без строя ходили в столовую, свободно передвигались по казарме после отбоя и делали ещё много других вещей, которые не позволялись солдатам более позднего призыва.

Вот и сейчас на ногах ефрейтора сияли заломленные гармошкой хромовые сапоги, а в разрезе распахнутого воротника гимнастёрки была видна тельняшка. «Ты где шляешься, молодой?» – дыхнув в лицо дневальному сивухой, спросил он. «Прижало. В туалет ходил», – делая вид, что застёгивает ширинку, ответил парень. «Ты знаешь, что бывает за оставление поста?» – снова задал вопрос Моисеев. Мишка промолчал. «Значит, так. Скоро вас будем “приводить к присяге”, так вот к двадцати пяти положенным “горячих” тебе ещё добавим десять…» – самодовольно ухмыльнувшись, ефрейтор, покачиваясь, пошёл в сторону спального помещения. Почти сразу же из глубины оного послышался шум, и чей-то сонный голос недовольно забубнил: «Я командир, вы не имеете права… Я буду жаловаться... Короткая причёска не противоречит Уставу…» На эти слова голос Моисеева ответил: «Молодые все должны быть подстрижены наголо. Такой закон». Через несколько минут дневальный увидел, как в сопровождении ефрейтора Моисеева, понурив головы, зашли в каптёрку два заспанных, только вчера прибывших из Читинской учебки сержанта. Минут через пятнадцать они вышли оттуда подстриженными «под ноль».

Думая о словах ефрейтора, сказанных про «присягу», Мишка вспомнил, что ещё в карантине ходили слухи, что старослужащие «приводят к присяге» всех молодых солдат – бьют большой поварской ложкой по голой заднице. Понимая, что это неизбежно, как снег зимой, – парень поёжился и тяжело вздохнул.

Вернувшийся после полуночи сержант Колесник, осмотрев туалет, работой дневальных остался доволен. Остаток ночи прошёл без всяких происшествий. А утром, ещё до подъёма личного состава, в расположение взвода зашёл дежурный по части старший лейтенант Садыков и прямиком направился в туалет. Солдаты, зная, что там у них порядок, внимания этому не придали, подумав: «Офицер тоже человек, может, приспичило…» Но не прошло и минуты, как из санузла раздался крик дежурного по части: «Что делают в расположении части посторонние? Дневальный, ко мне!» Рядовой Пешков в это время стоял у тумбочки, поэтому Мишка и Генка, недоумённо переглянувшись, сломя голову помчались выполнять команду старшего лейтенанта. Распахнув дверь, они увидели, что, кроме Садыкова, в умывальнике больше никого нет. Остановившись в метре от офицера, Мишка спросил: «Где посторонний, товарищ старший лейтенант?» Дежурный по части молча указал пальцем на эмалированную раковину. Переведя на неё взгляд, парень обнаружил сидящего в раковине рыжего таракана с длинными усами. «Видите? Как он проник в расположение воинской части? Почему его никто не остановил?» – глядя на стоявших перед ним солдат, сыпал вопросами Садыков. «Мы сейчас его уберём», – кинулся к раковине Генка. «Стоять! Смирно! – скомандовал дежурный, – я покажу его вашему старшине. Пускай полюбуется, что творится в его хозяйстве!» Достав из кармана спичечный коробок, он, открыв его, спичкой загнал туда таракана. Спрятав коробок в карман, Садыков, посмотрев на дневальных, стоявших перед ним по стойке смирно, сказал: «Вольно. Вы свободны…» Обескураженные случившимся, Мишка и Генка с кислыми лицами вышли из туалета. Увидевший их Пешков, заулыбавшись, сказал: «Что, таракана показывал?» Удивлённый его проницательностью, Мишка спросил: «А ты откуда знаешь?» «А он тараканом всех молодых разыгрывает. Принесёт его в спичечном коробке и начинает спектакль устраивать», – ответил Игорь.