От призыва до дембеля. Повесть

Из воспоминаний в действительность молодого бойца, вывел толчок в бок Вити Горлышкина, стоявшего рядом с ним: «Ты что, заснул? Сейчас торжественным маршем пойдём…» Когда после прохождения торжественным маршем изрядно продрогшие от долгого стояния на ветру солдаты возвратились в казарму, к Мишке подошёл ефрейтор Моисеев. Отведя парня в сторонку, он, пряча глаза, произнёс: «Слышь, Быков, если тебя будут спрашивать, ты не говори, что видел меня в ту ночь». Прикинувшись, что не понимает, о чём идёт речь, молодой солдат спросил: «В какую ночь?» «Ну, когда сержантов подстригли…» – ответил «дембель». «А как же десять “горячих”?» – усмехнулся Мишка. «Да я пошутил. Я думаю, теперь вас “приводить к присяге” никто не станет – побоятся», – произнёс ефрейтор. Немного помолчав, парень сказал: «Да я ничего и не видел – в туалет отходил».

На следующий день в часть приехал следователь военной прокуратуры. И закрутились безжалостные жернова прокурорской мельницы. Мишку вызвали на допрос одним из первых. Следователь в звании капитана, отодвинув в сторону бланк протокола, доверительно, будто приятеля, спросил Мишку: «Ну, рассказывай, что ты видел в ту ночь?» «В какую ночь?» – вопросом на вопрос ответил тот. «Ну, в ту, когда “дембеля” сержантов подстригли. Ты же дневальным был, не мог не заметить, что в расположении после отбоя происходило. Кто ходил, куда ходил. Всё рассказывай. Да ты не бойся, никто тебя не тронет. Мы их посадим», – сказал капитан. «Ага, не бойся… Ты уедешь, а мне служить здесь… – подумал парень, а вслух сказал: – Не видел я ничего…» И сколько следователь ни бился, Мишка стоял на своём: «Я ничего не видел». Но, невзирая на его показания, ефрейтора Моисеева и ещё двух «дембелей» через два дня арестовали. А по прошествии месяца, когда у пострадавших сержантов отросли волосы, а ракетчики уже почти забыли об этом случае, личный состав дивизиона был ознакомлен с приговором военного трибунала. Стоявшие на плацу солдаты узнали, что ефрейтор Моисеев получил два года лишения свободы с отбыванием срока наказания в дисциплинарном батальоне, а два его подельника – по полтора. После зачтения приговора трибунала в гвардейском ракетном дивизионе не осталось желающих «приводить к присяге» молодых солдат, да и в общем на какое-то время дедовщина в части стихла.

Время неумолимо шло, и Мишка, как и все, постепенно втянулся в армейскую жизнь; он окреп, стал меньше уставать, как это было вначале, а самое главное, исчезло постоянное чувство голода. Наряды на кухню, в караул, строевая подготовка, работа в автопарке, подъёмы, отбои, зарядка и политзанятия стали обыденностью и уже воспринимались как часть жизни. Отношения с товарищами по службе сложились у парня ровные и даже, мало того, в лице старшины Позднякова, который оказался родом из Воронежа, то есть земляком, нашёл себе покровителя. И теперь, когда выдавалась свободная минутка, Мишка забегал иногда в каптёрку к старшине, чем вызывал зависть у молодых солдат.

Несмотря на то, что по календарю наступила уже весна, зима уходить не собиралась; с севера, принося из Арктики морозный воздух, непрерывно дули обжигавшие лицо, холодные ветры, и, если выпадал снег, то эти ветры тут же уносили его в Китай. В середине марта ракетный и реактивный дивизионы в полном составе выехали для проведения зимних стрельб на самый большой в Забайкальском военном округе Цугольский полигон. Полигон находился в ста пятидесяти километрах от Харанора, поэтому командование приняло решение выдвигаться своим ходом. И если реактивные сорокаствольные «Грады», установленные на автомобили «Урал», добрались до него за два часа, то гусеничные пусковые установки ракетчиков ехали со скоростью тридцать километров в час, и по этой причине колонна ракетного дивизиона была в пути значительно дольше.

Мишка, как и все радисты взвода связи, ехал на автомобиле ГАЗ-69. Печка в машине грела плохо, а утеплённый войлоком брезентовый тент защищал только от ветра, и, если бы не запасливый Витя Горлышкин, всеми правдами и неправдами где-то доставший паяльную лампу, то радистам пришлось бы тяжко. Но Витя сразу же раскочегарил лампу и поручил Мишке следить, чтобы она не потухла и не наделала пожара.

В дороге командир экипажа сержант Зарецкий, уже бывавший на зимних учениях, рассказал в подробностях бытовые особенности жизни на полигоне. По словам сержанта, выходило, что спать солдатам придётся по десять человек в палатке, не раздеваясь, на деревянных нарах, питаться исключительно кашей, приготовленной полевой кухней, или же сухпайком, а про умывание и элементарное мытьё рук на время учений придётся забыть, так как с водой там туго. Разве что, если повезёт, – выпадет снег, и тогда можно будет натопить воды и помыться.

Анализируя эти рассказы, сознание молодого солдата нарисовало удручающую картину: полигон – это десятка полтора одиноко стоявших в голой в степи палаток. Но то, что увидел он, добравшись до места, превзошло все ожидания. Кроме палаток для солдат, которых было не менее сотни, стояли ещё офицерские, штабные, медицинские, складские, для хранения оружия и боеприпасов, а также множество разных вспомогательных. Рядом с лагерем находилась обнесённая колючей проволокой площадка для военной техники. По всем прикидкам в палаточном городке можно было разместить не только два дивизиона, а даже артиллерийский полк.

Армейские брезентовые палатки для солдат были утеплены войлоком, а в центре каждой стояла печка-буржуйка. Почти всё остальное пространство занимали сколоченные из необструганных досок нары; на них лежали полосатые засаленные матрацы. Буржуйку круглые сутки топили бурым углем, который доставляли с местного угольного карьера.

Прибывшие на полигон военнослужащие ракетного дивизиона остаток дня потратили на обустройство на новом месте, а уже на следующее утро, когда солдаты, ещё не привыкшие к полевым условиям, сидя на нарах, сосредоточенно скребли алюминиевыми ложками кашу в своих котелках, прозвучал сигнал «Тревога!» И сразу же полевой лагерь загудел, как разбуженный улей.

Те из солдат, кто успел доесть кашу, и те, кто не успел сделать это, закрыв котелки, облизывали ложки и, поспешно засовывая их за голенище сапога, бежали получать в оружейную палатку автоматы, а получив их, мчались к своей технике. Водители и механики, набрав горячей воды у круглосуточно работающих водогреек, заливали её в двигатели и лихорадочно пытались вдохнуть жизнь в ночевавшие на морозе боевые машины.

Слышались команды офицеров, носились сержанты и бестолково суетились одетые в ватные зелёные бушлаты солдаты. По мере того, как, недовольно заурчав, заводились танковые моторы ракетных установок, оживали оборудованные штабными кунгами ЗиЛ-157, весело начинали им подпевать движки ГАЗ-69, общая суматоха спадала, и боевая техника организованно выдвигалась на указанные позиции.

Перед экипажем сержанта Зарецкого командиром взвода была поставлена задача обеспечить связью штаб дивизиона с первой батареей. Надев на голову гарнитуру, Мишка, нажав тангенту, вызвал экипаж сержанта Орлова, находившегося в первой батарее, и передал координаты нанесения ракетного удара. И тут же явственно представил, как личный состав батареи включился в работу: вычислители, рассчитывая траекторию полёта ракеты, стали сверяться по таблицам с поправками на силу и направление ветра, пусковые расчёты выдвигали дополнительные домкраты, на пусковую установку автокраном с транспортной машины перегружалась ракета. По существующим нормативам на пуск ракеты с марша отводилось двадцать минут.

Когда нормативное время почти истекло, в наушниках раздался голос сержанта Орлова: «”Карандаш” к пуску готов». После этого связь с первой батареей оборвалась, и сколько ни кричал в микрофон Мишка, а следом за ним командир радиостанции Зарецкий: «”Орёл”, “Орёл”, я “Сокол”… Ответь “Соколу”…» – связи не было. Убедившись в том, что своя радиостанция исправна, сержант, доложил об отсутствии связи с батареей командиру взвода. Уже через минуту из стоявшего рядом со штабом ГАЗ-66 выскочили нагруженные катушками с телефонным полевым кабелем два молодых солдата из отделения телефонистов. Ёжась от пронзительного дующего с Ледовитого океана морозного ветра, они стали разматывать линию связи в сторону первой батареи. Глядя на них, Мишка, зябко передёрнув плечами, подумал: «Слава богу, что я не телефонист…»

Через двадцать минут в той стороне, где исчезли среди голых сопок, опутывая их чёрной паутиной телефонного провода, два рядовых взвода связи, оставляя огненный след, ушла к цели похожая на большой карандаш, окрашенная зелёной краской ракета. Все, включая Мишку, с облегчением вздохнули. Пуск состоялся.

Спустя три дня, когда уже все обжились в полевых условиях и привыкли к тяготам и лишениям службы на полигоне, Мишку назначили во внутренний наряд, а попросту говоря – дневальным. Обязанности дневального в зимних лагерях, в отличие от казармы, были несложными: привезти из хозвзвода уголь, круглые сутки следить за тем, чтоб не потухла буржуйка, подмести в палатке и сходить с котелками на полевую кухню за завтраком и ужином (обедали обычно в «поле» сухим пайком). Так как дневальных назначали в каждую палатку, а обязанностей у них было немного, дежурили по двое.

После развода, заступив в наряд, Мишка с напарником Славкой Евсюковым, приняв у сменщиков палатку, подбросил в буржуйку угля, собрал котелки и отправился за ужином. Полевая кухня располагались на территории хозяйственного взвода. Сам хозвзвод находился на окраине лагеря ракетчиков, а сразу же за ним стояли палатки дивизиона реактивных установок. Несмотря на пронизывавший до костей морозный ветер, стоявшие над котлами с черпаками в руках повар – краснолицый татарин Хафизов – и его помощник, разливавший чай, ловко справлялись со своими обязанностями. Повар балагурил, не скупился на шутки и приготовленную на тушёнке аппетитную перловую кашу. Очередь была небольшой: человек шесть, и связисты, пристроившись в хвост, уже через несколько минут были у котла. Когда Мишка протянул вверх руку с котелком и Хафизов, набрав полный черпак каши, собрался вывалить её в алюминиевую посудину, нарушив суету, смех и разговоры солдат, в расположении реактивного дивизиона прозвучали две злых, как собачий лай, коротких автоматных очереди. Все военнослужащие, находившиеся у кухни , включая поваров, повернули головы в сторону выстрелов. Не успели солдаты осознать опасность произошедшего, как автомат, будто торопясь освободиться от боезапаса, вновь напомнил о себе, но теперь уже одной длинной очередью. Хафизов охнув выпустил из рук черпак и словно подкошенный упал на землю.