Русская власть. Опыт деконструкции

Свое или чужое

Идея мистической империи, на самом деле, рождается на Руси задолго до концепции «Третьего Рима». Но каков ее генезис? Что скрывается за «псевдо-византийской» вывеской?

Мнение, что органичное развитие Руси по модели европейских государств было прервано вторжением монголов, очень резко и безапелляционно было выражено в свое время еще Карлом Марксом: «колыбелью Московии было кровавое болото монгольского рабства, а не суровая слава эпохи норманнов».

Известный американский исследователь Ричард Пайпс в своей работе «Влияние монголов на Русь: «за» и «против». Историографическое исследование» так объясняет острую актуальность этого вопроса и в наши дни: «В центре дискуссии, растянувшейся на два с половиной столетия, оказался принципиально важный вопрос о природе русского политического режима и его происхождении. Если монголы никак не повлияли на Россию или если это влияние не затронуло политической сферы, то российскую приверженность самодержавной власти, причем в самой крайней, патримониальной, форме придется объявить чем-то врожденным и вечным. В таком случае она должна корениться в русской душе, религии или каком-то другом источнике, не поддающемся изменениям. Но если Россия, напротив, заимствовала свою политическую систему от иноземных захватчиков, то шанс на внутренние перемены остается, ибо монгольское влияние может со временем смениться на западное».

Для самого Пайпса сомнений нет: «Совокупность представленных фактов ясно дает понять, что в споре о монгольском влиянии правы были те, кто высказывался за его важность».

И, да, нельзя не согласиться с Пайпсом и в том, что тема важна, и в том, что влияние монголов несомненно. Тем не менее, ситуация сложнее. Дело в том, что поворот к самодержавной власти на Руси начался еще в 1154 году. То есть за 84 года до вторжения на Русь армии хана Батыя. Именно в этом году Андрей Боголюбский совершает деяние, которое резко порывало со всей прежней властной традицией.

«В лице князя Андрея великоросс впервые выступал на историческую сцену», – считал Василий Ключевский. «Революция» Андрея Боголюбского – отказ от «киево-центричной» модели. Он начинает строить независимое государство на Северо-Востоке Руси. Созидает он его на новых строго «самодержавных» принципах, что входило в противоречие с существовавшими тогда своеобразными представлениями о «разделении властей» (вече, дружина, князь).

Сразу уточним, и был, и есть соблазн объяснить «своеобразие» политического мышления Андрея тем, что в нем ханская половецкая кровь «взыграла». Ведь мать Боголюбского была дочерью хана Аепы. Но это объяснение будет неадекватно, поскольку, во-первых, таких полу-половцев среди русских князей было предостаточно. А во-вторых, мы слишком мало знаем о самой половецкой политической культуре. Впрочем, очевидно, что никакой централистской империи у них не было и в проекте.

Во имя реализации своей государственной доктрины Андрей, вопреки воле своего отца Великого Князя Юрия Долгорукого, покидает Вышгород, расположенный неподалеку от Киева, в котором княжил тогда Юрий. Последний всю жизнь стремился захватить этот город – символ верховной власти. Но Андрея интересует уже не просто власть, как таковая, но власть абсолютная. Поэтому он уезжает на родной для него Северо-Восток, чтобы там воплотить в жизнь свои представления о надлежащем государственном устройстве.

По мнению Ключевского, в Ростовской области всеми делами заправляли две аристократии, служилая и промышленная. «Обе эти аристократии встречаем в Ростовской земле уже при Андреевом отце Юрии; но Андрей не поладил с обоими этими руководящими классами суздальского общества. По заведенному порядку он должен был сидеть и править в старшем городе своей волости при содействии и по соглашению с его вечем. В Ростовской земле было два таких старших вечевых города – Ростов и Суздаль. Андрей не любил ни того, ни другого и стал жить в знакомом ему смолоду маленьком пригороде Владимире на Клязьме, где не были в обычае вечевые сходки…»

Важнейшим символическим знаком переноса центра Русской земли на Северо-Восток становится увоз Андреем из Вышгорода чудотворной, особо почитаемой иконы Богоматери, сегодня именуемой «Владимирской». Название это было приобретено именно после переноса святыни во Владимир. Для средневекового сознания событие это было глубоко значимым, декларирующим намерения князя куда эффектнее и однозначнее любых возможных заявлений.

Андрей Боголюбский последовательно борется за утверждение единовластия, изгоняя из княжества всех конкурентов – сводных братьев, дружину своего отца, окружает себя группой лично преданных, слабо связанных с местными группами, людей. Но эта, казалась бы, продуманная политика приводит князя к краху.

Крушение было поэтапным, своего рода «хроника объявленной смерти» – сначала военные поражения, затем падение авторитета у знати и народа, недовольного, к тому же, поборами и произволом ближнего круга Андрея. И именно в этом ближнем круге зреет заговор, который завершается убийством князя. Причем, непосредственным поводом стала бессудная казнь одного из приближенных, которые уже были не соратниками, но слугами, если не холопами. Однако жертвами, никак не гарантированными от произвола князя, они быть не пожелали. И нанесли превентивный удар. Точнее, множество ударов…

Характерно, что народное вече Владимира фактически одобрило это злодейство. Группы горожан активно приступили к грабежу княжеского имущества и расправам с его сторонниками.

Тем не менее, система, которую пытался выстроить Андрей Боголюбский, в борьбе с исконно русскими политическими силами – боярско-аристократической и демократическо-вечевой, оказалась не только жизнеспособной, но и в конце концов безальтернативной. Это произошло, в частности, в связи с очень специфичной практикой колонизации Северо-Востока Руси славянским населением. Переселенцы с южных, атакуемых половцами земель, оказывались в полной зависимости от князя. Без его защиты и экономической поддержки (патернализма) поставить хозяйство «на ноги» было практически невозможно.

Эта зависимость от князя, действительно, как отмечается многими исследователями, возросла во времена, когда Русь была подчинена ордынским ханам. Дело в том, что в этот период князю не нужно было, как его западным коллегам, договариваться с сословиями, ему достаточно было получить поддержку хана, и с помощью ордынцев он был способен подавить любую оппозицию. Таким образом, постепенно замысел Андрея Боголюбского был реализован. Но возник этот проект абсолютно самостоятельно, задолго до нашествия Батыя. Что же лежало в его основе? Какими идеалами вдохновлялся князь Андрей, совершая свою «революцию»? Ведь самодержавная идея победила именно как идея, а не просто как режим, навязанный князьями при помощи внешней силы.

Осквернение «матери»

В 1169 году объединенное войско целого ряда русских князей, собранных в единую армию Андреем Боголюбским, штурмом берет Киев. Это произошло впервые. До сих пор битвы происходили под стенами города, который доставался победителю.

Во главе войска Андрей поставил своего сына Мстислава. А сам остался в своем замке в Боголюбово под Владимиром. Это решение было вызовом традиции – первым среди князей стал отнюдь не самый старший, а скорее самый младший из них. Отчасти это был и вызов князю Мстиславу Киевскому и подчеркивало пренебрежение, с которым Андрей отнёсся и к нему, и к стольному городу Руси.

Два дня суздальцы, черниговцы, смоляне, полочане и, конечно, союзные половцы и другие степняки грабили «мати руских городов», чего прежде в княжеских войнах никогда не случалось. Множество киевлян были уведены в плен. В монастырях и церквах воины забирали не только драгоценности, но и всю святость: иконы, кресты, колокола и ризы. Софийский собор был разграблен наравне с другими храмами. В итоге, в Киеве вокняжился младший брат Андрея Глеб, сам Боголюбский остался во Владимире.

Этот демонстративный акт Андрея оценивается большинством историков, и в частности Ключевским, как попытка «произвести переворот в политическом строе Русской земли». Андрей Боголюбский впервые изменил представления о старшинстве в роду Рюриковичей: «До сих пор звание старшего великого князя нераздельно соединено было с обладанием старшим киевским столом. Князь, признанный старшим среди родичей, обыкновенно садился в Киеве; князь, сидевший в Киеве, обыкновенно признавался старшим среди родичей: таков был порядок, считавшийся правильным. Андрей впервые отделил старшинство от места: заставив признать себя великим князем всей Русской земли, он не покинул своей Суздальской волости и не поехал в Киев сесть на стол отца и деда. (…) Таким образом, княжеское старшинство, оторвавшись от места, получило личное значение, и как будто мелькнула мысль придать ему авторитет верховной власти. Вместе с этим изменилось и положение Суздальской области среди других областей Русской земли, и её князь стал в небывалое к ней отношение. До сих пор князь, который достигал старшинства и садился на киевском столе, обыкновенно покидал свою прежнюю волость, передавая её по очереди другому владельцу. Каждая княжеская волость была временным, очередным владением известного князя, оставаясь родовым, не личным достоянием. Андрей, став великим князем, не покинул своей Суздальской области, которая вследствие того утратила родовое значение, получив характер личного неотъемлемого достояния одного князя, и таким образом вышла из круга русских областей, владеемых по очереди старшинства».

Взятие и разгром «матери городов русских» имело определяющее значение для судеб всея Руси – была ликвидирована сама возможность построения Русской конфедерации. Ведь центром ее мог быть только Киев.

Лишение города этого статуса было далеко не только политическим актом. Это была его десакрализация – обратим внимание, что из города вывезли все святыни. Сакральным центром должен был стать Владимир. Причем, центром уже государства нового типа – жестко унитарного. И в то же время облеченного высшим священным смыслом. То, что это была глубоко продуманная стратегия, доказывает градостроительная деятельность князя, начатая задолго до киевского погрома. В частности, сохранившиеся до сего дня величественные Золотые ворота, были построены еще в 1164 году.

Лев Иуды

Они – прямая аналогия знаменитым Золотым воротам, построенным в Киеве Ярославом Мудрым в XI веке. Но не только. Как и киевские, они имели своим образцом Золотые ворота Константинополя, а те, в свою очередь, – Золотые ворота самого Иерусалима.

И именно анализ архитектурных сооружений, сохранившихся от эпохи Боголюбского, позволяет найти объяснение его политике. Они помогают подобрать ключи к расшифровке идеологии, которую он стремился сформировать.

Татищев пишет: «по снисканию бо его даде ему Бог мастеров для строения оного из умных земель»; «по оставшему во Владимире строению, а паче по вратам градским, видно, что Архитект достаточный был… Мастеры же присланы были от Императора Фридерика Перваго, с которым Андрей в дружбе был».

О связях с императором Священной Римской империи Фридрихом Барбароссой говорит и крайне интересный исторический артефакт – наплечники Андрея Боголюбского. Иначе называемые армиллы Барбароссы – это две парные медные позолоченные накладки пятиугольной формы. Украшены эмалевыми миниатюрами с евангельскими сценами Распятия и Воскресения Христова. Наплечники изготовлены около 1170–1180 гг. ювелирами Мозельской школы и, судя по всему, являются одними из регалий императоров Священной Римской империи. По преданию, Барбаросса подарил их Андрею Боголюбскому.

На сегодняшний день наплечники, проданные за рубеж при Советской власти, находятся один – в Лувре, другой – в Германском национальном музее. Этот дар – признание высокого статуса Владимирского князя со стороны человека, претендовавшего на верховную власть над большей частью Западной и Центральной Европы. Более того, на власть сакральную.

Показательно, что в борьбе с непокорными городами Барбаросса применял ту же тактику десакрализации. В марте 1162 года осажденный им Милан (центр сопротивления итальянских вольных городов) сдался на милость победителя. Фридрих велел всем жителям выйти из города с тем имуществом, которое они могли унести.

Сам город был то ли разрушен, то ли, по другим данным, лишь символически перечеркнут плугом, что означает символическое уничтожение. Городские святыни были вывезены. В частности, мощи евангельских волхвов были помещены в Кельнский собор.

Но безусловно, при схожести методов, в масштабах Руси разорение Киева имело куда большее значение. И обусловлено оно было, судя по последним исследованиям, весьма знаковой доктриной, которой руководствовался Андрей Боголюбский.

Начало его строительных инициатив приходится на 6666 (1158) год от сотворения мира. Мистический смысл очевиден – готовность к противостоянию антихристу. А князь отождествляется с библейским персонажем.

Летописцы сравнивают его с царями Соломоном и Давидом. Впервые русские князья напрямую уподобляются ветхозаветным израильским царям в «Слове о законе и благодати», написанном между 1037–1050 гг., в правление Ярослава Мудрого. Автор Слова – Иларион, первый митрополит, русский по происхождению, возведенный в этот сан из священников в 1051 году.

Надо отметить, что долгое время исследователи спорили, откуда взялись львы, которые фланкируют фигуру царя Давида на рельефах церкви Покрова на Нерли, возведенной по велению Андрея. Впоследствии лев стал гербом города Владимира. Были попытки доказать, что лев, как символ мощи и власти, был заимствован из Византии и даже из Скандинавии. Однако, очевидно, что лев имеет прямое отношения к символике Русь – Новый Израиль.

Колено Иудино традиционно было связано с символом льва. В связи с тем, что впоследствии колено Иуды стало наиболее могущественным среди древнеизраильских родов как в древней Иудее, так и среди евреев Нового времени, сохранились в вариантах произношения и в переводах слова «лев» синонимичность его с понятием «Иуда» (Иегуда).

В ветхозаветную эпоху словосочетание «Лев Давида» стало титулом Мессии. Во Второй книге Ездры говорится о фигуре льва и приведены слова: «Это – Помазанник, сохраненный Всевышним» (3 Езд. 12,32). В христианской традиции зачастую лев является одним из символов Христа. Лев Иуды упоминается в Откровении Иоанна Богослова (Отк. 5:5): «И один из старцев сказал мне: не плачь, вот, лев от колена Иудина, корень Давидов, победил и может раскрыть сию книгу и снять семь печатей её».

Андрей строил свою столицу как «ковчег спасения» – Новый Иерусалим, где соберутся праведные, подвластные новому Давиду.

Впоследствии сакральный смысл Московского Кремля станет «воспоминанием» о замысле князя Андрея, знаком «возрождения» его в великой миссии «князей Владимирских».

Богородица, князя прогони…

Эта миссия была абсолютно тотальна. В центре нее – царь, непосредственно предстоящий Богу. А значит, он изначально враждебен любым притязаниям Церкви на независимость. И именно в этом ключе стоит рассматривать войну Боголюбского с Новгородом. Ведь он был, своего рода, теократической республикой, во главе с архиепископом, а вовсе не «торговой олигархией», каковой его всегда стремилась представить Московская пропаганда.

Владыка являлся верховным арбитром по отношению к иным выборным магистратурам, ведь он единственный избирался пожизненно. Причем процедура предусматривала механизм, при котором «глас народа» сочетался с Волей Божьей. Вече выбирало трех кандидатов. Но решающий голос предоставлялся Господу. Жребии с именами кандидатов клали на престол собора Святой Софии. И тот, который вытягивали после литургии, и определял того, кто займет Новгородскую кафедру. В сфере светских полномочий архиепископа были дипломатия, а также контроль над торговлей и землепользованием. Он мог не только принимать участие в вече, но и созывать его. Распоряжался внушительными земельными владениями и даже располагал собственными вооружёнными силами – «владычим полком».

Через год после разгрома Киева суздальская рать (это снова была коалиция князей, хоть и не такая большая) явилась на берега Волхова. Причем, что характерно, богобоязненный князь Андрей оба похода осуществлял Великим постом, когда сие на Руси было отнюдь не принято. То есть киевская и новгородские операции проводились с особым цинизмом. Или же, исходя из сознания своей высшей роли, не обусловленной никакими общими нормативами.

Но на этот раз он был наказан. Ратью снова командовал сын Андрея, Мстислав. А во главе новгородцев – князь Роман, сын другого Мстислава, изгнанного из «матери городов русских». То есть в случае успеха Новгород ждала судьба, несомненно, не менее лютая, нежели Киев. Князь Андрей успешно десакрализовал бы оба исконных центра Руси, и ликвидировал бы два ее альтернативных проекта.

Но время для этого еще не пришло. Богородица, которая, как верил Андрей, на его стороне, защитила город от разорения и поругания.

«…И бишася в[е]сь день, и к вечеру победи я князь Роман с новгородьци силою крестьною, и Святою Богородицею, и молитвами благовернаго владыкы Илие месяца феураря в 25 [день], на святого епископа Тарасия», – сообщает Новгородская Первая летопись. Суздальский источник также признает сокрушительное поражение: «…И многы избиша от наших, и не успевше ничтоже городу их».

Новгородцы объясняли победу отнюдь не собственной удалью. В середине XIV века в Новгороде было создано сказание, посвященное Суздальской войне 1169/70 года, – «Слово о Знамении Пресвятой Богородицы». Победа осмысливается как центральное событие всей новгородской истории. Молитва архиерея и стойкость простых горожан спасли «республику Святой Софии» от угрозы торжества тирании.

Согласно легенде, в третью ночь осады архиепископ, пребывавший в молитве об избавлении города от гибели, услышал глас, велевший ему идти в церковь Святого Спаса на Ильине улице, взять там икону Пресвятой Богородицы и выставить ее на укреплениях, окружавших город. Архиепископ обратился с мольбой к Пречистой:

– «…Ты бо еси упование наше и надежа наша и заступница граду нашему, стена и престанище и покров всим крестьяном, на Тебе бо надеемся и мы грешнии. Молися, Госпоже, Сыну своему и Богу нашему за град наш! Не предажь нас врагом нашим грех ради наших! Услыши, Госпоже, плачь людей сих и приими молитву раб Своих! Избави ны, Госпоже, град наш от всякого зла и от супостат наших!»

Согласно преданию, во время пения кондака икона сама сдвинулась со своего места. И архиепископ вынес ее на стену, которую суздальцы осыпали стрелами. Одна из них ударила в Образ. Иконный лик повернулся к городу. И все увидели слезы, катящиеся из глаз Богородицы.

Автор «Слова» пишет: «О великое страшное чудо! Како се можаше быти от суха древа?! Не суть бо се слёзы, но являет знамение милости Своея. Сим бо образом молится Святая Богородица к Сыну Своему и Богу нашему за град наш не дати в поругание врагом нашим…умилосердися Господь нашь на град нашь молитвами Святыя Богородица, попусти гнев Свой на вся полкы рускыя…покры их тма», «якоже при Моисее», «и ослепоша вси, и начаша ся бита межи собою». Новгородцы в этой ситуации, конечно, не растерялись, «и изидоша на поле: овыи избиша, а прочая изимаша руками».

Одним словом, разгром был полный. Богородица, по молитвам архиепископа и чад его, князя прогнала. Решить новгородский вопрос Боголюбскому не удалось. Но он завещал эту задачу потомкам.

То есть мы видим, что авторитарная стратегия Московских князей была вовсе не заимствована у монголов. Она была инспирирована сознанием своей особой миссии – утверждения Руси, как Нового Израиля, избранной Богом земли. Причем избранной именно в апокалиптической перспективе. И впервые цель эта была задана Андреем Боголюбским.

И идея отождествления Руси с Новым Израилем не только не забывается и не отходит в тень, напротив, она становится, со временем, основой самоидентификации Московии и ее правителей.

В дальнейшем модель перенесения столицы, впервые реализованную Андреем Боголюбским, воспроизводит Иван Грозный, выехав в Александрову слободу и увезя с собой московские святыни. Если Андрей Боголюбский упорно стремился поставить под свой контроль Новгород, то Иоанн Васильевич громит его с не меньшей беспощадностью, чем войска Владимирского князя Киев. И тоже вывозит оттуда святыни. Иван Грозный был первым венчанным царем Руси. Но Андрей Боголюбский еще в XII веке именовался современниками царем.

На каком основании? Ведь в Константинополе сидел на престоле православный император. Очевидно, что князь ассоциировал себя с библейскими царями Давидом и Соломоном, о чем и свидетельствуют рельефы построенных им храмов. Поэтому его избранность не была связана с преемственностью византийской «царственности».

И наконец, наиболее ярко и последовательно модель переноса столицы реализует первый Император России Петр Великий. И строит абсолютно гибеллинскую империю.

Впрочем, хотя Российское самовластие имеет вовсе не татарские корни, без Орды этот проект вряд ли мог бы состояться. Ситуация, в которой оказалась Северо-Восточная Русь после гибели Боголюбского – тому наглядное свидетельство. Тирания Боголюбского была обречена. Надо было еще переформатировать сам народ…

«Князь Андрей был суровый и своенравный хозяин, который во всём поступал по-своему, а не по старине и обычаю. Современники заметили в нём эту двойственность, смесь силы со слабостью, власти с капризом… Проявив в молодости на юге столько боевой доблести и политической рассудительности, он потом, живя сиднем в своём Боголюбове, наделал немало дурных дел: собирал и посылал большие рати грабить то Киев, то Новгород, раскидывал паутину властолюбивых козней по всей Русской земле из своего тёмного угла на Клязьме. Повести дела так, чтобы 400 новгородцев на Белоозере обратили в бегство семитысячную суздальскую рать, потом организовать такой поход на Новгород, после которого новгородцы продавали пленных суздальцев втрое дешевле овец, – всё это можно было сделать и без Андреева ума. Прогнав из Ростовской земли больших отцовских бояр, он окружил себя такой дворней, которая в благодарность за его барские милости отвратительно его убила и разграбила его дворец… Со времени своего побега из Вышгорода в 1155 году Андрей в продолжение почти 20-летнего безвыездного сидения в своей волости устроил в ней такую администрацию, что тотчас по смерти его там наступила полная анархия: всюду происходили грабежи и убийства, избивали посадников, тиунов и других княжеских чиновников», – такой итог активности князя Андрея подвел Ключевский.

Верона – Москва

Ромео и Джульетта были обречены. И в этом виноват не трагический гений Шекспира. Виновата их партийная принадлежность. Жених, как известно, принадлежал к роду Монтекки, а невеста была Капулетти. Но из-за чего эти две семьи друг друга так люто ненавидели? За перипетиями рокового сюжета самое главное уходит в тень. Но это противостояние было именно самым главным не только в масштабах Вероны, но и для всей Европы.

Монтекки были гибеллинами, а Капулетти – гвельфами. Так именовали себя сторонники, соответственно, императора Священной Римской империи и папы Римского.

Но дело было не в симпатиях и антипатиях. Речь шла о фундаментальных принципах власти. То, что ее источник Бог, для средневекового человека было очевидно. А вот кому Он ее делегирует: первосвященнику, который и распоряжается ею от лица Господа, или непосредственно Императору? В последнем случае от духовной власти требовалось только ритуалом помазания и коронации подтвердить, удостоверить факт божественного избранничества.

Из этих двух подходов вытекали прямо противоположные политические теории и практики. Так, сторону гвельфов часто принимали города-республики, чью независимость от тотальных притязаний императоров гарантировали папы. И наоборот, всякие мелкие тираны, вроде тех же Веронских Делла Скала, избирали покровителями Германских владык.

А среди последних самым ярким, можно сказать, модельным персонажем был Фридрих Штауфен, он же Барбаросса («Рыжебородый»). Само имя «гибеллин» считают искаженным на итальянский манер названием одного из замков Штауфенов – Гаубелинга. Ну, а их враги, гвельфы, назывались так в честь противника того же Барбароссы, герцога Саксонского Генриха Вельфа.