Роковая тайна сестер Бронте

До определенного момента все как будто шло благополучно. Воспитанницы, как обычно, построились парами, и вся их славная когорта устремилась вниз по лестнице в помещение, отведенное для молитв и библейских чтений. Вот тут-то одной из наставниц и бросилось в глаза отсутствие возле Элизабет Бронте ее неизменной повседневной спутницы.

Разумеется, подобное безответственное пренебрежение общеустановленными правилами школьного распорядка считалось непростительным своеволием, какое, бесспорно, подлежало самому жестокому и позорному наказанию. Никакая случайность не могла служить даже малейшим оправданием столь страшной оплошности.

Впрочем, сие пустячное недоразумение отнюдь не оказало влияния на привычный ход вещей. Время, отведенное для традиционной утренней молитвы, было строго регламентировано, и нарушать его жесткие границы не полагалось даже наставницам. Так что обязательное ежедневное «общение с Богом» прошло для смиренных «дочерей милосердия» в урочный час без всяких помех.

Однако же столь самоотверженное благочестие не помешало означенной наставнице, мисс Анне Эндрюс (совмещающей обязанности учительницы истории и младшей надзирательницы) – безупречно ухоженной особе не первой молодости, чей аскетический облик хранил на себе суровую печать непреклонности и высокомерия, – тотчас по окончании упоенного единения своей души с самим Господом, вскипая от гнева, ворваться в дортуар, чтобы заставить свою несчастную подопечную подняться с кровати и немедленно проследовать в столовую. При этом на бедняжку был низвергнут поток грубой брани (надо думать, не слишком угодной Тому, к кому считанные мгновения назад возносилась душа яростной ораторши в горячей молитве). Девочка, разумеется, безоговорочно покорилась.

Остальные воспитанницы были уже в столовой. Они стояли возле своих мест вдоль сосновых столов в немом безмолвии, смиренно склонив головы перед высоким статным господином, торжественно стоявшим на возвышении (площадке для преподавателей) вместе со старшей преподавательницей, мисс Энн Эванс. То был не кто иной, как сам преподобный Уильям Кэрус Уилсон, неожиданно для всех прибывший поутру инспектировать школу.

Воспитанницы покорно ждали милостивого распоряжения мистера Уилсона приступить к завтраку. Однако их ожидание было пресечено внезапным вторжением в столовую всполошенной наставницы, едва ли не волоком тащившей с собой за руку бледную исхудалую девочку. Все взоры тотчас обратились к ним.

– Э-э-эт-то что за явление?! – возопил разъяренный мистер Уилсон, обращаясь не то к старшей наставнице, не то к наставнице, ведшей девочку, не то к ним обеим одновременно. – Сударыни! Не объясните ли вы мне, что здесь происходит?

Благоразумная мисс Эванс сделала попытку предупредить надвигающуюся грозу, учтиво ответив:

– Думаю, все в порядке, мистер Уилсон. Этот случай едва ли столь значителен, чтобы заслужить вашего гнева. И, уж конечно, ваша благородная снисходительность не позволит вам сердиться на бедную девочку.

– Сударыня! – резко прервал ее мистер Уилсон. – Я, кажется, не спрашивал вашего мнения по поводу моих благородных качеств – все это известно мне самому. Я выразил желание, и вполне законное, узнать в чем, собственно, дело. Извольте уж дать мне внятный и вразумительный ответ. Эта дерзкая девчонка, надо понимать, наша воспитанница?

– Да, сэр.

– Напомните мне, пожалуйста, ее имя.

– Мария Бронте, сэр.

– Не будете ли вы столь любезны объяснить мне, – обратился достопочтенный господин к аскетичной наставнице, мисс Эндрюс, все еще крепко державшей за руку девочку, – на каком основании Мария Бронте опоздала сегодня к завтраку? Вам ведь известно, что это непростительное нарушение.

– Вы, разумеется, абсолютно правы, мистер Уилсон, – отозвалась аскетичная особа. – Эта прескверная девчонка заслуживает всяческого порицания, уверяю вас. Ведь опоздание к завтраку – это отнюдь не единственный допущенный ею промах! Марии Бронте достало наглости проспать время, отпущенное на утреннюю молитву.

– Какой позор! – возгласил мистер Уилсон. – Подумать только – проспать время молитвы – самое ужасное злодеяние, какое только могла совершить неблагодарная воспитанница этого пансиона! Клянусь, я этого так не оставлю! Нерадивая девчонка будет наказана. Неп-ре-мен-но!

– Прошу вас, мистер Уилсон, помилосердствуйте! – вступилась мисс Эванс. – Сжальтесь над бедной крошкой! Как бы не была тяжка провинность Марии, ее поступку есть достаточно весомое оправдание: эта несчастная тяжело больна! Не нужно ее наказывать…

– Довольно! – снова оборвал ее достопочтенный господин. – Позвольте мне самому решать, как следует поступить в подобном случае, а, надобно вам заметить, сударыня, я отнюдь не склонен поощрять в детях столь дерзкое своеволие, демонстрируемое некоторыми из них едва ли не с младенчества. И, уверяю вас, вы горько ошибались, когда пытались мне внушить, будто поступок этой вздорной девчонки так или иначе может быть оправдан. Позвольте вам напомнить, сударыня, что мой священный долг – оберегать репутацию этой школы и следить за неукоснительным соблюдением дисциплины в этих благочестивых стенах. Вы только подумайте, как резко падет наш с вами авторитет в глазах других воспитанниц, если мы позволим себе непростительную слабость оставить безнаказанным поступок этой девицы! Подобное злодеяние следует пресечь на корню, а не то, чего доброго, подруги Марии Бронте станут следовать ее примеру, и наше образцовое учебное заведение превратится в рассадник своеволия и безнравственности.

Сделав это заключение, преподобный Уильям Кэрус Уилсон вынужден был ненадолго прервать свою пылкую речь, дабы иметь возможность как следует отдышаться перед решающим словом, при этом он обеими руками уперся в массивный набалдашник внушительной сосновой трости, украшенной причудливой резной монограммой, всем своим видом чрезвычайно напоминая важного, расфуфыренного индюка.

Наконец сей ярый блюститель порядка и благочестия, распрямившись во весь рост и, как подобает в подобных случаях, торжественно приосанившись, вынес свой суровый и безжалостный приговор.

– За столь демонстративное неповиновение, какое выказала нынче Мария Бронте, не подчинившись заведенному порядку, непокорная воспитанница этим утром останется без завтрака. И привяжите к ее лбу бирку с надписью «Неряха»; пусть Мария Бронте проносит ее весь день в наказание за то, что она дерзнула появиться перед классом в растрепанном виде. Надеюсь, это послужит ей достаточным уроком, а муки голода погубят в ней ее неслыханную дерзость и постыдную лень. Остальные девочки могут приступить к еде; не забудьте, однако, что предварительно должно вознести Господу благодарственную молитву и пропеть духовный стих!

За сим проповедник надменно вскинул голову и обвел строгим хозяйским взором всю группу.

Девочки все еще пребывали в задумчивой нерешительности. Многие из них (и, уж конечно, трое – в первую очередь) даже не услышали последних слов мистера Уилсона, приглашавших воспитанниц приступить к еде. Старшей наставнице пришлось повторить милостивое распоряжение достопочтенного господина, прежде чем ее подопечные проявили хотя бы малейшие признаки реакции. Но и тогда воспитанницы последовали указанию скорее машинально, нежели сознательно. Они медленно уселись на свои места, не спуская пристальных, взволнованных взглядов с Марии Бронте.

Сама же Мария стояла возле своей гневной обличительницы тихо и смирно, будто совершенно не замечая посылаемых к ней со всех сторон пытливых взоров. Лицо девочки по-прежнему оставалось бледным и серьезным – глядя на ее смиренную отрешенность можно было бы подумать, что вся эта немыслимая шумиха, внезапно поднявшаяся вокруг нее, не имела ровным счетом никакого отношения ни к ней самой, ни к ее тайным грезам. Даже в самый ответственный момент, когда суровый судья Марии Бронте назначил ей безжалостное наказание, осужденная, вопреки всеобщему ожиданию, не выразила ни малейшего признака смущения или разочарования, словно ее не могло взволновать ничто на свете и менее всего – ее собственная участь.

Однако же столь безупречное поведение Марии отнюдь не способствовало смягчению гнева ее обидчицы, а, напротив, лишь разожгло его яростное пламя. Смиренная покорность воспитанницы была принята придирчивой наставницей как новая непозволительная дерзость. Едва мистер Уилсон откланялся и торжественно удалился, упоенный собственной властью и рождаемой ею неслыханной тупостью, как его верная союзница мисс Эндрюс внезапно развернулась и со всего размаху пребольно ударила свою подопечную по щеке.

За первой пощечиной последовали вторая… третья… Будто бы все демоны преисподней в единое мгновение вселились в грозную наставницу. Глаза ее, казалось, непрерывно метали молнии гнева, в то время как ее тяжелая рука щедро сыпала увесистые пощечины.

Воспитанницы и старшая наставница следили за ходом сего странного процесса с ежесекундно нарастающим изумлением. Эта не поддающаяся описанию ситуация повергла старшую наставницу в крайнее замешательство, лишив ее на некоторое время дара речи.

А железная леди распалялась все больше и больше. Пощечин ей, по-видимому, стало недостаточно, и она весьма охотно перешла на подзатыльники, между делом поминутно прикрикивая: «Ах ты, неблагодарная девчонка! Как ты посмела опозорить всех нас перед достопочтенным господином! И как только тебе хватило духу…» – и все в таком роде.

Наконец она вроде бы опомнилась, опустила руки, которые, должно быть утомила безжалостная трепка… И тут всем присутствующим выдалась возможность взглянуть на лицо покорной жертвы. Оно уже не казалось смертельно-бледным. От жестоких побоев кровь прилила к щекам Марии, а в ее обычно рассеянном взоре появилась внезапно вспыхнувшая искра жизни. В глазах девочки не было ни единой слезинки. В них светилось нечто непостижимое, нечто, похожее на истинное смирение. Однако выражение это было отнюдь не таким, какое обыкновенно находит духовный наставник в глазах кающейся грешницы – апатично-отрешенным, а таким, с каким в немом благоговении взирал юный бесстрашный Персей на покорившую его горячее сердце эфиопскую красавицу Андромеду. Смирение, исполненное пылкого и благородного восторга.

С невыразимым ужасом глядели на Марию ее изумленные сестры, с каждым мгновением все вернее узнавая в несчастной девочке, являвшей собою в эти тяжкие минуты суровых испытаний образец смелости и решительности, совсем другую Марию Бронте – ту, что произвела их на свет.

В час досуга сестры, как обычно, собрались все вместе, примостившись на корточки возле одного из каминов. Однако на этот раз им не довелось разделить между собой светлую радость беззаботного сестринского уединения, создающего трогательную иллюзию атмосферы семейного очага; Кэтрин Моорлэнд изъявила неожиданное желание примкнуть к их обществу.

– Ну, как ты, Мария? – участливо спросила Шарлотта. – Поверь: что бы тебе ни пришлось испытать нынче или когда-либо, какими бы не были твои чувства, ты никогда не будешь одинока. Коль скоро наше искреннее сочувствие способно облегчить твои страдания хотя бы на йоту, мы обретем самое отрадное утешение для себя самих.

– Я это знаю, – отозвалась Мария мягко и спокойно, – и от души благодарю вас, милые сестрицы. Однако же, смею вас заверить: ваши тревоги напрасны. В том, что произошло со мной сегодня, нет ни малейшего основания для беспокойства, равно как и в самой моей болезни. Все это – сущие пустяки. И, если вы действительно хотите по-настоящему понять и разделить мои чувства… О, если бы вы только смогли проникнуться моими ощущениями, постичь их глубокий смысл… Знайте же: я счастлива. Совершенно счастлива, ибо все мое существо преисполнено непоколебимой веры: душа моя очень скоро войдет в Царствие Господне. Эта вера озаряет последние вехи моего земного пути дивным Божественным Огнем.

– Что ты такое говоришь, Мария! – вскричала Шарлотта. – Прошу тебя: перестань! Мне страшно тебя слушать!

– Да, дорогая сестрица, – сказала Элизабет. – Я убеждена: твое смирение порождено тайным отчаянием, вызванным болезнью. Но, уповаю, все обернется совсем не так мрачно, как рисует тебе твое разгоряченное воображение.

– Мрачно?! Да нет же, сестрицы. Вы определенно неправильно поняли и истолковали мои слова и поведение. Повторяю: я счастлива! Безмерно! То, что со мной теперь происходит просто невозможно выразить словами. И, уверяю вас, – этот непостижимый дивный восторг, совершенно обуздавший мое сознание, – отнюдь не плод больного воображения. Я чувствую: то блаженное состояние, что безраздельно владеет мною теперь, исходит свыше. Оно вселяет в меня светлое упование, что Господь увидел с Небес, сколь искренна и безгранична моя любовь и преданность Ему, и посему щедро одарил меня своей бесценной благодатью. И отныне я стану смиренно молиться, чтобы наш добрейший Создатель ниспослал свой великий дар и вам, мои дорогие сестрицы.

«Вот пример небывалого мужества и подлинного величия души», – с восхищением подумала Шарлотта. – «Я обязательно запомню ее такой… непосредственной и прекрасной… божественно прекрасной. Как было бы восхитительно, если бы весь мир узнал о нашей Марии! Я сделаю все, что в моих силах, чтобы поведать миру о ней. А также – об ужасной несправедливой жестокости мистера Уилсона и мисс Эндрюс, а еще – об ангельской доброте мисс Эванс. Пока не знаю, что именно я должна сделать, чтобы воплотить в жизнь свои нынешние мысли, но когда-нибудь непременно сделаю это!»

– Как бы то ни было, – вмешалась Кэтрин Моорлэнд, – твое сегодняшнее поведение, Мария, показалось мне безупречным. Ты представилась мне совершенным идеалом, на который, по моему разумению, несомненно, следует равняться. Так что, хочу тебе сказать: отныне все мои устремления будут сведены к тому, чтобы когда-нибудь достичь того же состояния духа, какого достигла ты!

– Что ж, – простодушно ответила Мария, – да поможет тебе Господь осуществить твое желание! Я с превеликой радостью помолюсь и за тебя, милая Кэтрин!

***

…Порою случается так, что человеку в единое мгновение дано обрести ту светлую цель, к какой он безотчетно стремился всю свою сознательную жизнь. Быть может, именно в ее внезапном постижении и заключено то неуловимое душевное состояние, которое люди привыкли именовать истинным счастьем, а возможно, здесь сокрыта всего лишь внешняя иллюзия этого последнего состояния (если только оно существует вообще). Однако в тот самый миг, когда с человеком происходит нечто подобное, даже наипрозрачнейшая иллюзия мнится действительной реальностью.

Думается, лишь немногим избранникам Судьбы выпадает на долю редчайший шанс почувствовать и осознать свое истинное предназначение в этом бренном мире, обрести совершеннейшую гармонию с самим собой и со своим суетным окружением.

Те же отдельные счастливчики, кому волею Провидения предназначено испытать на себе колдовские чары дивного, упоительного восторга, узреть истинную Божественную Благодать, вполне заслужили право похвалиться тем, что прожили свой век не зря, какой бы короткий срок не был им отведен.

Что до Марии Бронте, то, надо полагать, она составляла то уникальное исключение, к коему последнее утверждение может быть отнесено вдвойне. Ведь эта кроткая девочка, сумевшая постичь толику прекрасной Божественной Сущности, успела также каким-то непостижимым образом передать часть своей дивной внутренней силы всем младшим сестрам. Причем одна из них – Элизабет – практически тотчас по завершении разговора с Марией внезапно ощутила свое чудодейственное внутреннее преображение и горячо возблагодарила Господа за столь великую щедрость, ниспосланную ей свыше.

Однако пока духовные помыслы Марии и Элизабет Бронте пребывали в блаженном отрешении от всего внешнего мира, жестокая болезнь, поразившая этих двух девочек столь внезапно, стремительно усиливалась; их физическое состояние ухудшалось с каждым часом. Особенно скверно пришлось бедняжке Марии, которая просто чахла на глазах. Ее резко прогрессирующая болезнь вынудила начальство коуэн-бриджской школы вызвать из Гаворта преподобного Патрика Бронте. Мистер Бронте очень быстро прибыл и, найдя свою старшую дочь в лихорадочном бреду, незамедлительно увез ее домой. Вскоре после их возвращения достопочтенный гавортский пастор прислал в Коуэн-Бридж служанку и за Элизабет. А еще через некоторое время их младшие сестры Шарлотта и Эмили также покинули школу, изгнанные администрацией, дабы избежать излишних хлопот и риска разоблачения их методов воспитания общественностью. А также – обвинения школьного начальства в неслыханной беспечности и жестокости в отношении к детям.

Глава 5. Тайное знамение

Итак, первый летний день 1825 года ознаменовался для Шарлотты и Эмили Бронте поистине незабываемым событием – долгожданным возвращением от опостылевшей рутины и крепких, устрашающих тисков невыносимого гнета коуэн-бриджской школы в приветливые, неодолимо манящие объятия милого их сердцам мрачного, сурового Гаворта.

Встреча с родными оказалась столь теплой и сердечной, что превзошла даже самые смелые ожидания Шарлотты и Эмили. Привыкшие к холодному, равнодушному обращению наставниц, они, пожалуй, были ошеломлены той неожиданной благожелательностью и вниманием, какие им довелось встретить в приветливых стенах гавортского пастората.

Однако в самих манерах поведения всех родственников Шарлотты и Эмили, бесспорно, чувствовалось нечто странное, нечто, что, вопреки первоначальной буйной радости прибывших домой после долговременной отлучки сестер, почти тотчас заставило их серьезно насторожиться. В самом деле, отчего отец вдруг столь крепко и горячо сжал каждую из них в объятиях, чего раньше никогда не делал? И с чего это тетушке, всегда приветливой, но сдержанной в каком бы то ни было изъявлении чувств, вздумалось осыпать своих племянниц поцелуями? И их порядком подросший братец Патрик Брэнуэлл не отпускает по всякому поводу своих обычных остроумных и задиристых шуточек, а смирно стоит возле своей младшей сестры Энн, и оба они почему-то, едва насладившись радостью долгожданной встречи, печально понурили головы. Словом, настроение обитателей пасторского дома отнюдь не располагало прибывших дочерей его достопочтенного хозяина к тому, чтобы беспрепятственно упиваться вновь обретенной сердечной теплотой семейного круга.

Все эти слишком уж очевидные странности, как и следовало ожидать, имели достаточно вескую причину, открывшуюся Шарлотте и Эмили вскоре по их приезде. Не так давно – а именно 6 мая – семью постигла большая трагедия: скончалась старшая дочь преподобного Патрика Бронте Мария. Кроме того, под серьезной угрозой оставалось также и состояние здоровья второй его дочери: со дня смерти Марии Элизабет, пораженная той же болезнью, стала заметно сдавать. Надежды на возможное выздоровление девочки практически сводились к нулю.

Страшное несчастье, волею Судьбы постигшее семейство Бронте, явилось для вновь прибывших Шарлотты и Эмили истинным потрясением, стремительно заглушившим вспыхнувшую было в их чутких сердцах горячую радость встречи с родными, которые и сами полностью разделяли эти чувства. При создавшемся положении дел кончина Марии, конечно же, не была неожиданностью для ее близких. Однако это последнее обстоятельство ничуть не смягчило им горечь утраты, ничуть не умалило их глубокой печали.

Что до второй дочери пастора Элизабет, то обо всей серьезности ее положения были осведомлены лишь двое – сам преподобный Патрик Бронте и его свояченица мисс Брэнуэлл. Младшие же члены семейства оставались в неведении до самой кончины девочки, хотя, конечно, некий подспудный страх за жизнь сестры владел всеми детьми пастора уже достаточно давно. После смерти Марии Элизабет полностью завладела вниманием своих родных. Грядущее горе стремительно оттеснило прочь все иные помыслы и печали. Подспудное беспокойство за состояние девочки со стороны остальных членов семейства усугублялось еще и тем, что с некоторых пор ее пришлось изолировать от остальных детей мистера Бронте – так же, как это было сделано в свое время с ее старшей сестрой, – во избежание заражения. Очевидная схожесть ситуации обеих сестер все вернее и неотступнее нагнетала атмосферу устрашающей безысходности.

Лишь изредка детям разрешалось навещать их больную сестру, и те недолгие минуты, что выдавались время от времени на их отрадные теплые встречи, приносили некоторое облегчение им всем и даже внушали порою светлую надежду на благополучный исход. Лицо Элизабет, правда, изрядно побледневшее и осунувшееся, особенно за последние дни, всегда казалось ее родным необыкновенно спокойным и умиротворенным, будто бы сама девочка не замечала своего недуга, словно его и не было вовсе.

– Не волнуйтесь за меня, – сказала она как-то своим сестрам и брату во время их очередного визита, – ибо близится тот благословенный час, когда душа моя освободится от всего тленного. Я верю, что очень скоро окажусь в обители моего добрейшего Создателя подле нашей дражайшей сестры Марии и нашей любимой матушки.

– Прости, милая Лиззи, – отозвалась Шарлотта, – возможно, тебя оскорбит моя несвоевременная назойливость, но все же позволь спросить: ты в самом деле веришь в то что говоришь или же по своей природной доброте стараешься таким образом оградить нас от возможных страданий, смягчить наши переживания, когда сама нуждаешься в утешении и сочувствии? Ответь, Лиззи, – она устремила на сестру умоляюще-вопрошающий взгляд, исполненный скрытой тревоги.

– Уверяю тебя, сестрица: в моих словах отражено именно то, о чем я думаю и во что я свято верую, – ответила Элизабет с непринужденной простотою и мягко улыбнулась – какой прекрасной казалась в тот момент эта улыбка, столь светлая и искренняя, что в ней ощущалось нечто потустороннее, совершенно чуждое всему земному, но, напротив – приближающее к божественности. Как странно походила теперь Элизабет на свою усопшую сестру! – Не печальтесь обо мне, – продолжала она все с тем же безмятежным спокойствием, – мне выпал счастливый жребий. Хвала Небесам, я уже исполнила то предназначение, что было суждено мне на земле: благодаря нашей дорогой сестре Марии мне довелось познать всю могущественную силу истинной христианской Любви. Это величайшая благодать, какую только способен испытать человек!

– Дорогая Лиззи! – воскликнула Шарлотта в изумлении. – Ты говоришь теперь в точности как Мария!

– Правда? Что ж, если так, то это лишнее подтверждение тому, что наши с нею мысли и впрямь совпадают. Во всяком случае, думаю, я не ошибусь, если скажу, что теперь мною владеют примерно те же чувства, что владели Марией в последний период ее жизни. И я неизмеримо счастлива, что в конце концов все же смогла ее понять! Теперь, когда участь моя уже решена, а я знаю, я чувствую, что так оно и есть, мне остается сожалеть лишь об одном…

– О том, что ты постигла чувства Марии слишком поздно, когда тебе уже некому предложить свое сочувствие, – предположила Шарлотта. – Не эта ли мысль тебя огорчает, милая сестрица?

– О нет! – с жаром воскликнула Элизабет. – Хотя мое «прозрение» и не облегчит участи Марии, это верно, я совершенно убеждена, что оно явилось как нельзя более своевременно. Ведь, в сущности, случись это раньше – ничего бы не изменилось. Нет, моя дорогая Шарлотта. Говоря по совести, меня беспокоит совсем другое.

– Что же? – спросила Шарлотта, продолжавшая вести этот несколько странный разговор; остальные сестры и брат все это время сидели фактически неподвижно, всем своим видом выдавая совершеннейшее недоумение, за исключением, быть может, лишь Эмили, которой уже доводилось слышать подобные речи из уст Марии.

– Мне невыразимо жаль, – ответила Элизабет с грустью, – что в эти минуты, быть может, последние, что суждено провести нам вместе, никто из вас не может вполне понять и разделить моих чувств! Однако я уповаю, что рано или поздно это случится с каждым из вас.

– Почему ты так думаешь, Лиззи? – снова спросила Шарлотта.

– Ты не вполне права, милая сестрица, когда утверждаешь, будто я и в самом деле так думаю. Я говорила лишь о том, что хотела бы, чтобы все случилось именно так. Всем вам понадобится воля и мужество для достойной жизни, но я имела возможность убедиться вполне, что лишь чистая Божественная Благодать дает человеку поистине неиссякаемый источник дивной внутренней силы, способной поддержать мужество и волю в должной мере. Господь наш бесконечно добр и могущественен. Он неизменно обращает свой светлый лик ко всем, кто ищет у него утешения и защиты, и милостиво посылает свое бесценное благословение всем, кто действительно в нем нуждается.

– Милая Лиззи! – заговорила Шарлотта возбужденно. – Значит ли это, что Господь оградит нас от тех роковых сил, которые преследуют нашу семью?

– Роковые силы? Ах да… мое недавнее видение… совсем забыла о нем… К сожалению, моя дорогая Шарлотта, здесь ничего не поделаешь. Роковые силы – служители самой Судьбы. И, как мы все видим, они давно ведут с нами свою коварную игру: сначала злополучный рок свел в могилу нашу добрейшую матушку, затем та же участь постигла нашу любимую сестрицу Марию, а в скором времени настанет мой черед…