Роковая тайна сестер Бронте

– А что, сэр, это условие, о котором идет речь, и в самом деле так уж непреложно? – спросила вдруг мисс Брэнуэлл. – Нельзя ли прибегнуть к какому-нибудь хитроумному средству, чтобы его отменить и при этом прервать давление роковых сил над нашим родом?

– О чем вы, сударыня?! – воскликнул ее немало ошеломленный зять. – Уж не вообразили ли вы себя великой жрицей праведного Суда, способной обмануть роковые силы?! Ну, нет, мэм, ничего не выйдет! – он отчаянно вздохнул. – Всем нам рано или поздно приходится мириться с неизбежным, и мы с вами, любезная мисс Брэнуэлл, отнюдь не исключение. Впрочем, – добавил мистер Бронте приглушенным голосом, – должен признать, ваш последний вопрос не так уж безрассуден, как может показаться на первый взгляд. В нем определенно содержится доля здравого смысла.

– Что вы имеете в виду, сэр?

– Вы были правы, мисс Брэнуэлл, в отношении возможности отмены того сурового условия, коего должны придерживаться все мои близкие: такая возможность и впрямь существует, но, к сожалению, она слишком ненадежна, чтобы слепо и безоговорочно полагаться на нее. К тому же и в этом случае нет никакой гарантии, что дело примет благоприятный для нас поворот. Все может обернуться совсем не так, как нам бы того хотелось.

– Полагаю, – с горькой досадой сказала мисс Брэнуэлл, – вы не считаете разумным открыть мне и эту тайну так же, как умолчали обо всем прочем? О какой возможности вы говорите, сэр, и чем она опасна?

– Честное слово, сударыня, вы неисправимы. Остерегайтесь давать волю своему любопытству – не то оно вас погубит, попомните мое слово. Впрочем, на сей раз у меня вовсе не было намерения скрывать от вас суть дела, ибо, за незнанием остального, вы не представите реальной угрозы моей семье, которая должна непременно остаться в неведении касательно всех деталей давешнего разговора. Итак, мисс Брэнуэлл, я отвечу на ваш вопрос, хоть он и излишне дерзок; с этих пор вы станете хранительницей великой тайны, в заповедные пределы которой не будет доступа никому иному отныне и вовек – помните об этом, не то вас постигнет жестокая кара.

Слушайте же! Единственная возможность спасения нашего рода забрезжит на печальном, сумрачном горизонте нашего семейного очага лишь в том случае, если кто-либо из моих потомков догадается-таки о злополучном условии, – том самом, соблюдение которого может так или иначе воспрепятствовать неумолимому вмешательству роковых сил.

– И тогда жестокое родовое проклятие минует наш род? – с надеждой вопросила Элизабет Брэнуэлл.

– Едва ли, мисс Брэнуэлл, – ответил ее зять, глубоко вздохнув. – Повторяю: Вездесущий Рок так просто не отступится от нас. Но насколько мне дано понять тот тайный знак, что был ниспослан мне свыше нынче ночью, если какой-либо представитель младшего поколения моего рода сможет раскрыть для себя смысл упомянутого условия, то оно тотчас перестанет действовать. Однако же, полагаю, что это обстоятельство отнюдь не упростит ситуации, ибо в таком случае на смену прежнему условию неизбежно явится иное, быть может, менее жестокое, чем первое, и все-таки, вероятно, столь же коварное… нет, я решительно убежден – еще более коварное и опасное. Ведь сущностный смысл его, по всей видимости, погребенный в мрачной усыпальнице небытия, скрыт даже от меня… К сожалению, здесь ничего уже не поделаешь!

– Печальная перспектива! – согласилась мисс Брэнуэлл. – Однако, любезный сэр, и в этом случае не исключена возможность счастливого стечения обстоятельств, верно?

– Что ж, – произнес Патрик Бронте, окинув свояченицу удовлетворенным взглядом, – мне положительно нравится ваш природный оптимизм, хотя, справедливости ради, должен сказать, что это, пожалуй, едва ли не единственное ваше качество, заслуживающее поощрения; ну да ладно… Быть может, отчасти вы и правы, сударыня: хотелось бы надеяться на лучшее. Но, мне думается – и не без основания, что все это слишком уж невероятно. Судите сами, мисс Брэнуэлл: предположим, кому-либо из моих детей удастся осознать смысл того рокового условия. Но ведь одного этого слишком мало для его безоговорочной отмены: необходимо поверить в непреложную истинность этого условия, принять его как должное, – что, в сущности, весьма и весьма затруднительно. В противном же случае его разрушительные чары не утратят своей действенной силы, и все останется по-прежнему. Скорее всего, так оно и будет. Однако даже если допустить противоположный вариант, то есть ситуацию, когда условие возможного спасения нашего рода будет осознанно, обдуманно и принято вполне, – то с того самого момента, как это случится, все усилия будут неизбежно направлены к его беспрекословному соблюдению. А значит – устремятся не в то русло, ведь никому из моих детей и в голову не придет та маленькая хитрость, о которой известно лишь нам с вами, сударыня, – возможность его отмены. Но, как я уже неоднократно предупреждал вас, мы должны молчать. Иначе наша излишняя словоохотливость сыграет с нами прескверную шутку – уничтожит даже малейший шанс на спасение семьи. Так что, сделайте милость, сударыня, исполните свое обещание. Помните: вы поклялись на Библии хранить тайну.

– Ну, разумеется, я сдержу свою клятву, данную Господу! – в сердцах воскликнула Элизабет Брэнуэлл.

– Надеюсь, сударыня, – ответил ее зять, стараясь сохранить напускную невозмутимость, но вопреки своим невероятным усилиям все больше и больше распаляясь. – В противном случае я взыщу с вас сполна. Не сомневайтесь: я готов на все, чтобы так или иначе обеспечить своей семье должную защиту. И, если уж на то пошло, я не пожалею своей жизни во имя спасения хотя бы одного… да хотя бы одного из моих несчастных детей! – отчаянно прокричал он и, судорожно задыхаясь, продолжал: – Так и будет, я знаю, что так и будет: так должно быть! Я непременно кого-то спасу – мне так и приснилось – именно так, клянусь! – на несколько мгновений мистер Бронте замолчал, переводя дыхание, но, тотчас спохватившись, строго добавил, обращаясь к своей почтенной собеседнице: – А теперь, мисс Брэнуэлл, будьте столь любезны, оставьте меня!

Элизабет Брэнуэлл, потрясенная неожиданной исповедью и порядком изнуренная непривычными для нее обязанностями сиделки, покорно подчинилась, удалившись восвояси и прислав к хозяину Табби.

Глава 6. Шарлотта Бронте в школе мисс Вулер

Несколько лет, последовавшие за этим странным происшествием, стали трудным, но важным периодом в жизни обитателей угрюмого жилища гавортского пастора. Достопочтенный Патрик Бронте по-прежнему неусыпно пекся о возможных перспективах благопристойного образования своих взрослеющих детей. Памятуя о тех страшных горестях и несчастьях, какие доставило их семье пребывание девочек в Коуэн-Бридже, мистер Бронте твердо решил на сей раз избрать учебное заведение, отличающееся более гуманными методами воспитания.

Долгих поисков для осуществления этой цели пастору не потребовалось. Вполне подходящая, по его мнению, школа для девочек (Патрика Брэнуэлла он продолжал обучать сам) имела звучное название Роу Хед и находилась неподалеку, на окраине Мирфилда, всего в двадцати милях от Гаворта.

Новый замысел мистера Бронте был, бесспорно, разумным и практичным, однако на пути к его осуществлению стояло значительное препятствие, касательное существенных материальных затрат. Обнаружив сие досадное обстоятельство, хозяин заметно приуныл. Пришлось обратиться за помощью к свояченице, скопившей к тому времени небольшой собственный капитал; и все же тех средств, какие она могла позволить себе выделить во имя осуществления столь благого дела, как обучение племянниц, едва доставало на устройство в Роу Хед лишь одной из них. Так как Шарлотта стала теперь старшей из оставшихся дочерей пастора – выбор пал на нее. К тому же в пользу такого выбора говорило то обстоятельство, что крестные родители Шарлотты Томас Эткинсон и его жена Фрэнсис Уолкер (которые как раз и рекомендовали преподобному Патрику Бронте роухедскую школу) согласились в случае необходимости оказать помощь в оплате за обучение их крестницы.

…Итак, 17 января 1831 года Шарлотта Бронте прибыла в Роу Хед. Поспешно выбравшись из крытой тележки, уставшая, изрядно озябшая Шарлотта мгновенно почувствовала себя так, словно нечаянно попала в иной, дотоле неведомый ей мир. И уединенная лесистая территория школы с ее покрытыми внушительным слоем январского снега высокими вековыми тисами и дремлющими заповедными рощами, должно быть, совершенно изумительными в летнюю пору, когда, постепенно пробуждаясь, они оживают, зацветая живописнейшей первозданной красою, и великолепно отделанные средневековые постройки, там и сям разбросанные по окрестности, – все здесь казалось девушке сказочно прекрасным и в то же время – каким-то непостижимо далеким, отчужденным. Состояние, охватившее ее теперь, при первом знакомстве с этой прелестной, погруженной в унылое зимнее забытье местностью, невольно воскрешало в ее душе те тревожные чувства, какие неистово бушевали в ней в тот знаменательный день, когда ей суждено было впервые перешагнуть злополучный порог того учебного заведения, где ей довелось обучаться прежде.

Само помещение школы находилось в солидном, добротно отстроенном доме, бÓльшую часть которого занимала непосредственно школа с жилыми помещениями для воспитанниц и директрис. Внушительный фасад словно был овеян непостижимым и величественным духом старины. «Все это весьма заманчиво, – подумала Шарлотта с каким-то неизъяснимым отчаянием, приблизившись к зданию школы, – но здесь совсем не так, как в Гаворте… совсем не так…» – она снова окинула печальным взглядом отчужденный фасад роухедской школы, мысленно подставляя взамен гладкие серые контуры угрюмого, но родного здания пастората.

…Вопреки опасениям Шарлотты относительно нового места обучения, ее положение в Роу Хеде, как и предполагал ее отец, оказалось гораздо более выгодным в сравнении с тем, что наблюдалось в коуэн-бриджской школе. На смену жестокой тирании преподобного Уильяма Кэруса Уилсона явилась приветливая доброжелательность Маргарет Вулер, возглавляющей роухедский пансион вместе со своей младшей сестрой Кэтрин. Немало способствовала полноценному развитию дарований воспитанниц Роу Хеда и весьма своеобразная камерная обстановка, царившая в классной аудитории (в учебном заведении, принадлежавшим сестрам Вулер, обыкновенно содержались от семи до десяти воспитанниц), благодаря чему здесь, в противовес Коуэн-Бриджу, создавалась иллюзия домашнего уюта.

Поскольку Шарлотта была совершенно неосведомленной в обычных школьных предметах, таких, как грамматика и география, ее, почти взрослую девушку, хотели посадить в младшие классы. Но, видя, как огорчилась Шарлотта, мисс Вулер согласилась посадить новую ученицу в старшее отделение при условии, что та будет заниматься отдельно в свободное от уроков время, чтобы догнать своих сверстниц.

Таким образом, Шарлотта Бронте получила неплохую возможность пополнить багаж своих знаний, и быть может, как никто другой сознавая необходимость образования, не упустила тот великолепный шанс, который подарила ей Судьба. Из обязательных предметов, изучаемых воспитанницами Роу Хеда, Шарлотта оказывала особое предпочтение литературе, языковым дисциплинам (в пансионе сестер Вулер изучали английский и французский языки) и главным образом – рисованию. Именно в этих областях (впрочем, не игнорируя и другие) мисс Бронте стремилась преуспеть. Результаты обыкновенно не заставляли себя ждать, что неизменно взращивало и укрепляло в девушке сознание собственного достоинства, причудливо сочетающееся в ней с крайней застенчивой робостью.

В роухедской школе Шарлотта обрела двух подруг. То были кроткая, добросердечная Эллен Нассей, с первого же дня прибытия мисс Бронте в Роу Хед проявившая к ней искреннее участие и симпатию, а также импульсивная и достаточно откровенная в высказывании своих суждений Мэри Тейлор.

Элен Нассей была младшей из двенадцати детей производителя тканей Джона Нассея и его супруги Эллен Нассей, в девичестве Уод. Нассеи имели статус зажиточного семейства, но после смерти отца Эллен Джона Нассея семья стала испытывать финансовые затруднения. Эллен вынужденно отослали в Роу Хед, хотя изначально семья планировала отправить девочку в более респектабельную и, соответственно, – в более дорогостоящую школу.

Мэри Тейлор происходила из семьи йоркширского фабриканта Джошуа Тейлора и его жены Энн Тейлор, урожденной Тикелл. Семья проживала в графстве Йоркшир в районе Гомерсэйл в Дьюсбери, в доме, сделанном из красного кирпича, что отличало жилище Тейлоров от типичных для того времени каменных построек. Этот дом был построен предками Тейлоров в 1660 году и имел соответствующее название Красный Дом.

Впрочем, представители семейства Тейлор придерживались своих собственных взглядов не только в выборе строительного материала для своего жилья, но и во всех остальных вопросах.

Джошуа Тейлор, как и многие его предки и родственники, занимался шерстяным бизнесом и банковским делом. Мистер Тейлор был широко образованным человеком высокой культуры. Он превосходно говорил по-французски, хотя предпочитал изъясняться на родном йоркширском наречии. Джошуа Тейлор придерживался радикальных взглядов в политике, не соглашался с доктринами официальной церкви и не был приверженцем никакого религиозного направления. И, вместе с тем, мистер Тейлор очень любил путешествовать, был в курсе артистических и интеллектуальных тенденций в Великобритании и особенно на континенте.

В своем доме он собрал превосходную коллекцию гравюр и копий своих любимых картин старых мастеров, а также – редких антикварных вещиц и книг.

Жена мистера Тейлора (мать Мэри) являла собой образец деспотичной и ограниченной женщины, подавляющей все признаки радости, силы и энергии в окружающих ее людях.

Всего у супругов Тейлор было шестеро детей – из них четверо сыновей и двое дочерей (Мэри была старшей из дочерей мистера и миссис Тейлор).

Однажды Мэри прямо, без обиняков, не постеснялась представить Шарлотте не слишком лестный отзыв о ее внешности.

– Знаешь, по-моему, ты очень некрасива, – заявила мисс Тейлор, ничуть не смутившись.

Это, конечно, было преувеличением, однако же не слишком разительно отклонявшимся от действительности. Маленькая, неказистая Шарлотта понимала, что ее внешность своей кажущейся на первый взгляд простотою и заурядностью, даже более того – неоспоримой неуклюжестью – невыгодно отличает ее на фоне остальных сверстниц. Крайняя худоба, налагающая заметный отпечаток угловатости на нескладную фигурку девушки, болезненное лицо с красноватой кожей и довольно резкими чертами: особенно ярко выделяющимся крупным ртом, в контурах которого, при плотно сжатых губах, угадывались упрямство и воля, а также – прямым и широким несколько нависшим лбом, еще более отчетливо проявляющим эти качества. Словом, весь облик мисс Бронте мог скорее свидетельствовать о живости ума, стойкости характера, нежели о женственности и привлекательности. Движениям юной леди не были свойственны то изящество и грация, какие наделяют манеры барышень истинным благородством, – и это также говорило отнюдь не в ее пользу.

Однако же в целом наружность Шарлотты никак нельзя было назвать отвратительной и уродливой, ибо у девушки имелись некоторые приятные черты; приятность их была достаточной для того, чтобы смягчить общее впечатление. Нежные светло-каштановые волосы, аккуратно уложенные, подобранные сзади в незамысловатую прическу, всегда выглядели опрятно; столь же опрятной была и одежда девушки. Простые, но неизменно милые платья мисс Бронте не только украшали ее внешность, но и наиболее красноречиво обнаруживали ее неоспоримые личные достоинства, ибо были сшиты ею собственноручно. Однако, пожалуй, самой притягательной чертой во всем облике Шарлотты были ее выразительные карие глаза – действительно прекрасные: большие, лучистые, они отражали бесконечную сердечную теплоту и одновременно, острый незаурядный ум.

Чем дольше Шарлотта Бронте оставалась в роухедской школе, чем отчаяннее становилась ее тоска по дому и близким, тем сильнее крепли и узы доброжелательной доверительности, неразрывно связывающие ее теперь с новыми подругами. Быть может, большей частью этот парадокс объяснялся тем, что Эллен Нассей и Мэри Тейлор невольно напоминали юной дочери пастора ее младших сестер. В самом деле, сходство между ними представлялось ей очевидным, если не сказать поразительным: кроткая, смиренная мисс Нассей своим покладистым, уравновешенным нравом и мягкими деликатными манерами, неизбежно воспроизводила в памяти Шарлотты образ Энн; открытая, прямолинейная мисс Тейлор с ее, весьма своеобразным, единственным в своем роде, складом характера вызывала у мисс Бронте довольно явные ассоциации с некоторыми особенностями богатой всякого рода странностями натуры Эмили.

И хотя в действительности описанные сходства были отнюдь не столь существенными, какими они рисовались воображению Шарлотты, а также – вопреки тому, что она вполне осознавала данное обстоятельство, тем не менее ее с непостижимой силой привлекало общество этих девушек. Она при всякой удобной возможности стремилась скоротать досуг в приятной беседе с ними. Именно эти двое – Эллен и Мэри – как никто другой из воспитанниц роухедского пансиона, восполняли собою вынужденную пустоту, с некоторой поры поселившуюся в ее душе. Только в присутствии мисс Нассей и мисс Тейлор Шарлотта находила тайную радость и отдохновение, и быть может, не столь болезненно ощущала разлуку с сестрами, нежели в любой иной ситуации. В целом сия очаровательная троица являла собой идеальный баланс нравов, склонностей, интересов и прочих отличительных особенностей характеров и составляла славную, тесно сплоченную когорту.

За полтора года, проведенных в роухедской школе, Шарлотта сумела скопить солидный багаж знаний по всем преподаваемым здесь дисциплинам. Подходил к концу и срок контракта на обучение старшей дочери преподобного Патрика Бронте в частном пансионе сестер Вулер.

В мае 1832 года юная Шарлотта Бронте, охваченная вереницей новых ярких впечатлений и преисполненная самых смелых надежд на будущее, простившись со всеми обитателями роухедской школы – с сестрами Вулер, а также – с дорогими ее сердцу подругами и прочими воспитанницами, – покинула Роу Хед и возвратилась домой.

Глава 7. Опыты юности

Теперь Шарлотта снова оказалась в привычной домашней обстановке, в окружении родных и бесконечно любимых ею людей – ко всеобщему удовольствию.

Впервые увидев сестру после долгой разлуки, Эмили и Энн не могли надивиться тому, сколь разительная перемена произошла в облике Шарлотты со времени ее отъезда в Роу Хед. Ее движения обрели удивительное изящество и непринужденность, каковых раньше за ней не наблюдалось. Результат роухедской шлифовки манер оказался поистине поразительным.

– Браво, дорогая сестрица! – воскликнула Эмили, не удержавшись от соблазна выразить свой пылкий восторг в шутливой форме. – Еще немного – и ты станешь настоящей светской дамой.

Будущая светская дама склонилась в грациозном реверансе, давая сестрам понять, что сей остроумный комплимент оценен вполне.

Вновь прибывшая странница сейчас же обнаружила, что и у нее появился немалый повод для удивления – весьма приятный: за время ее отсутствия Эмили и Энн заметно повзрослели, похорошели. Природа делала свое незамысловатое дело исправно: из угловатых, неказистых девочек-подростков постепенно формировались милые и привлекательные юные леди. Шарлотта, словно завороженная, любовалась сестрами, не будучи в силах отвести от них восторженного взгляда. «Что бы там ни говорили всякие представители толпы людской – разумные и неразумные, – подумала она, – да только неверно общепринятое мнение, будто правильная красота всего милее. Разве мои дражайшие сестрицы – не самое лучшее тому опровержение?»

В самом деле, обе младшие барышни Бронте вовсе не были идеальными красавицами, чья внешность соответствовала бы всем установленным требованиям той поры. Они парадоксальным образом походили и – в то же время – не походили друг на друга. В силу индивидуальных природных особенностей каждой из двух сестер, четырнадцатилетняя Эмили и двенадцатилетняя Энн развивались практически вровень. Несмотря на возрастную разницу между ними и Шарлоттой, правда, незначительную, однако же в тот период особенно ощутимую, обе они уже тогда превосходили ее ростом.

Это были прелестные стройные создания, черты которых дышали ясным незаурядным умом и были исполнены неоспоримого достоинства, проявлявшегося также в их манерах, которые тем не менее пока что не были безупречными и явно нуждались в отточке. У обеих были длинные шелковистые волосы, уложенные в разные прически. Густая, тяжелая копна пышных глянцевых, черных, как смоль, локонов Эмили ниспадала на плечи множеством мелких, струящихся завитков. Мягкие, более светлого, чем у Эмили, оттенка кудри Энн (с близкого расстояния можно было видеть, что ее волосы имели очень красивый светло-коричневый цвет) были теперь заплетены в тугую косу и опрятно прибраны к затылку с помощью позаимствованного у сестры испанского гребня, хотя обычно она, как и Эмили, предпочитала прическу в виде локонов.

Лица их казались милыми и привлекательными, однако их нездоровая бледность (особенно отчетливо бросающаяся в глаза у Энн, имевшей ясный, почти прозрачный цвет лица) и резко выделявшаяся неправильность черт препятствовали возможности назвать их красивыми. Тем не менее лица эти, так же, впрочем, как и лицо Шарлотты, были отнюдь не лишены своеобразного обаяния, значительная часть которого у младших дочерей гавортского пастора, как и у их старшей сестры, исходила от глаз – живых, блестящих, выразительных. Именно глаза – несколько раскосые, словно у молодых газелей, мягкого светло-коричневого оттенка (благодаря какой-то непостижимой силе издали казавшиеся зеленовато-карими, а при ближайшем рассмотрении – фиолетово-голубыми) и красивого глубокого разреза, обрамленные длинными черными ресницами, – делали сестер Бронте поразительно похожими друг на друга и составляли неоспоримую гордость каждой из них. Гордость эта неизмеримо усиливалась у них сознанием того факта, что бездонные газельи глаза достались всем троим по наследству от их покойной бабушки Элис Мак-Клори, матери достопочтенного Патрика Бронте, которая в свое время слыла первой красавицей ирландской округи.

– Чем же вы занимались в мое отсутствие, милые сестрицы? – спросила Шарлотта, словно бы внезапно пробудившаяся от волшебных чар.

– Да так, ничем особенным. Всякими глупыми пустяками, – попыталась уклониться от ответа Энн.

Вскоре, однако, все разъяснилось. Покуда старшая Бронте училась в роухедской школе, младшие сестры, всецело поглощенные собственным воображением, пребывали в новой вымышленной ими же самими фантастической стране, которую они нарекли Гондалом. Эмили и Энн разбили Гондал на несколько независимых королевств и населили каждое королевство множеством жителей самого различного социального положения и рода занятий.

И вот с того дня, как пылкое, порывистое Воображение девушек вызвало к жизни Гондал и гондалцев, их прелестные создательницы с небывалым дотоле воодушевлением ежечасно вновь и вновь уносились, подгоняемые неистово-разгоряченной Фантазией, к заветному побережью, на север Тихого океана. Здесь, среди величественных суровых скал и диких угрюмых ущелий, под низко нависшим свинцовым небом легендарного Гондала, развертывались временами самые бурные и кипучие первозданные страсти – в духе лихих, захватывающих гомеровских сказаний. Жители воображаемой страны регулярно совершали военные набеги на соседние королевства, отважно сражались с врагами, отчаянно томились в темницах, а также попадались в коварные любовные сети.

Эта новая игра, затеянная Эмили и Энн, оказалась столь заманчивой и увлекательной, что сразу же живо захлестнула буйное воображение прибывшей из Роу Хеда Шарлотты. Девушка мгновенно окунулась в свои воспоминания о том, как еще до своего поступления в роухедскую школу она вместе с сестрами и братом предавалась захватывающим литературным играм. В соавторстве с Патриком Брэнуэллом Шарлотта создавала отважных героев-англичан, населяющих колонии Африки – но Африки не обычной, а сотворенной ими самими, отличавшейся особым климатом и ландшафтом, так похожими на милые сердцу вересковые пустоши. Самих же героев олицетворяли деревянные солдатики Брэнуэлла, которых преподнес в подарок сыну преподобный Патрик Бронте, добывший небольшую коробку этих игрушек в соседствующем с Гавортом Лидсе, куда он ездил на очередную церковную конференцию.

Шарлотта взглянула на маленькие журналы, которые они с сестрами и братом издавали между собой – конечно, понарошку, но вкладывая в это дело всю возможную серьезность. В этих журналах юные Бронте вели хронику событий, происходящих в их воображаемых мирах. Пасторская дочь взяла в руки небольшой листок бумаги, представлявший собой письмо к воображаемому редактору одного из этих журналов и быстро пробежала глазами его содержимое: