Воронье гнездо. Игрушка безумного алхимика

Глава 9

Таллия. Иллюстрация Елены Поповой.

Из проëма смотрела крошечная эльфийка, что устроила бадабум на лекции Ламио. Та, которая порвала голубое бархатное платье. Растерянно хлопала длинными ресницами, перебирала кончики платиновых волос. Хрупкое бледное тельце едва прикрывали крошечные белые шорты и блузка с завязками на животе - столь же белая. Я бы сгорела со стыда, если б куратор таращился на меня в таком обличье!

Вандергейт и таращился, но пар из смешных торчащих ушек эльфийки отчего-то не валил. Она совершенно не смущалась и от души наслаждалась своей мягкой красотой и магнетизмом. Кокетливо сощурив глазки, эльфийка изогнула спину и потянулась. На еë губах расцвела смешная улыбка во все тридцать два - или сколько там зубов у эльфов, - и ореол порочности вмиг рассыпался.

- Гранн Вандергейт, - пронзительно пропела эльфийка. - Вы поздно. Что-то случилось?

- Пропусти нас, Таллия, - ответил Вандергейт, сбиваясь то ли от волнения, то ли от эльфийского магнетизма.

- У нас гости, гранн? В такой-то час? Без согласования?

- Лотта будет жить с вами.

- Лотта? - Таллия оглядела меня: с удивлением, но без неприязни, и распахнула дверь. - Но Я ведь подавала петицию на переселение. Два раза. Я думала, Вы за мной

- Подавала, - отозвался Вандергейт, пропуская меня вперëд. - И не только ты подавала. В удовлетворении прошения отказано. Обеим.

Я едва не споткнулась об огромный, аккуратно упакованный баул с вещами. О ком это он говорит? Обо мне? Но петиции - это вообще не моя опера! Ежу понятно, насколько это бесполезное дело! А может

Едва я задумалась, на меня снизошла ужасная истина. "Лотта будет жить с вами", – пробасил в голове голос Вандергейта, и сразу спëрло дыхание. У меня не одна соседка. У меня две соседки. И они друг друга не очень любят.

Огромная комната с тремя кроватями подтвердила догадки. Да вовсе это и не комната, а политическая карта мира. Слева - светлая и безупречно прибранная, искрящаяся от чистоты Аэрия. Справа - мрачный и захламлëнный, порушенный войной Виннифорт. Длинное прямоугольное окно зонировалось, как угольное месторождение: слева на пол ниспадала роскошная серебристая штора, подобранная медным зажимом; справа под потолком колыхалась простая чëрная занавеска. Слева подоконник украшали милые карикатуры в рамочках и магографические хрустальные шары, справа цвели розы! Настоящие бархатные розы в горшках: кроваво-красные, багровые и фиолетовые Совсем как в Виннифорте.

Кровать, что ждала меня, горбила спинку у самого входа. Одинокая, пустая, с голым матрасом. Кусок окна мне не полагался. Вокруг расстилались безликой серостью Полярные мëртвые земли. Они жаждали освоения. Ждали, что я принесу сюда свой порядок. Или беспорядок.

- Но она ведь пугает меня своими иллюзиями, - надулась Таллия, и еë голос стал тише. - У меня уже ухо дëргается! Она назло оставляет свои миазменные тапки на моей территории, раскидывает одежду, не по графику занимает санузел и не моет за собой кружку! Вот, полюбуйтесь!

Таллия спесиво указала пальчиком на помятую кровать, прибранную тëмно-синим кружевным покрывалом. Поверх валялась пара скромных, почти одинаковых тёмных блуз, кожаные брюки и белый накладной воротничок. Что ж, Таллия явно лучше, чем Парфина, ведь одежда потенциального врага не испорчена и не испачкана. А еще от Таллии не пахнет тыквой!

- А она утверждает, что ты часто приводишь друзей, вы шумите в комнате и мешаете ей заниматься, - Вандергейт присел на пустую кровать: по-свойски, словно был здесь частым гостем. - И что ты трогала еë вещи.

- Это не друзья, это адепт-актив факультета. И всё было согласовано: три члена адепт-совета подписали приказ. Мы обсуждали стратегически важные вопросы!

- Какие же? - Вандергейт вскинул бровь, изображая заинтересованность.

- Подсчëт поголовья первокурсников, - Таллия деловито загнула пальчик. - Гендерное и расовое распределение первокурсников. Особенности расселения адептов по башням. Динамика вкуса рыбных котлет в трапезной. Рассчëт плотности зимних одеял...

- А лучше б обсудили причины и особенности личностных конфликтов между соседями по комнате и способы их решения, - Вандергейт поднялся и постучал по спинке моей кровати, словно пробуя каркас на прочность. - Думаешь, это моя работа? Расселять комнаты, тушить фитили, утешать обиженных, следить, чтобы никто никому не оторвал уши И чем только занимается менталист высшего магического ранга?

- Так почему Вы подписались на всë это? - ляпнула я невпопад.

Таллия зыркнула на меня то ли как на юродивую, то ли как на подгнившую шкурку от глибби.

Гранн Вандергейт обернулся. В его глазах вспыхнула подавленная ярость, и я сообразила, что отвечать мне он не намерен. По крайней мере, не сегодня и не сейчас.

- Отчего, Таллия, это проблема двух лучших студенток курса? - продолжал он, проигнорировав мой вопрос. - Умных, осознанных, достойных? Я могу понять, когда орчанки не дают жизни аэрийкам. Могу понять, когда никто не хочет селиться с Бимлингом из-за специфического запаха его родового тотема. Могу понять даже то, что уже четвëртый сосед отселяется от Вирго

Вздрогнула, услышав знакомую фамилию. Так значит, таракашка Юдиас умеет выселять неугодных соседей? Теперь я знаю о нëм чуть больше. Может, стоит у него поучиться?

- но то, что вы никак не оставите друг друга в покое, выше моего понимания.

Таллия пристыженно отвернулась, и еë левое ухо задëргалось. Стиснув губы, она ринулась к двери в душевую и замолотила по дереву:

- А ну, выходи! Неладная, что ли, схватила? Почему я должна всë выслушивать за тебя?

- Так значит, заслужила, - парировал из-за двери приглушëнный голос. А потом добавил резко и визгливо: - Профурсетка!

Таллия оскорблëнно прикрыла глаза и заслонила лицо дрожащими ладошками.

- И вот так всегда, - пробормотала она, обращаясь то ли ко мне, то ли к куратору. - Что я ей сделала?

- Ты ведь знаешь, в чëм причина. Пора привыкнуть, - проговорил Вандергейт, направляясь к душевой. Постучал и выкрикнул: - Эй! Нужно поговорить!

- Злюка! - донеслось из-за двери, и сказано это было явно не Таллии.

Моя челюсть рухнула до самого пола. Отпускать такое в адрес преподавательского состава - да и ректората, что уж тут - имела право только одна девушка на курсе.

И я еë боялась.

***

Из душевой лениво выполз ктулху: мокрый и мрачный.

Ктулху пах незрелыми яблоками. Вода капала с длинных каштановых щупалец, облепивших круглую голову, прямо на тëмно-синюю мантию. Босые ноги зловеще шлëпали по полу, оставляя весëлые лужицы и ручейки. Лишь два задумчивых карих глаза, торчащих из всего этого безобразия, позволяли узнать в депрессивном осьминоге Адель Слоттер - лучшую студентку курса. Определëнно лучшую, определëнно незаменимую. Иначе с какого перепугу ей прощают всякие дерзкие выходки?

- Эх, Адель, - выдохнул Вандергейт разочарованно. - Вот это словарный запас! Мы уже забыли слова "проститутка", "блудница", "шлюха", "шкура"...

- "Потаскуха", "шмара", - подхватила Таллия, раскрасневшись от смущения.

- И "подстилка", кажется, - уточнил Вандергейт почти шëпотом.

- И "подстилка", - щëки Таллии налились закатным багрянцем.

- Так мы и весь словарь Близя забудем, - покачал головой Вандергейт. - Говорить разучишься.

До чужих упрëков Адель было фиолетово. Она гордо прошествовала по паркету к окну, ведя за собой мокрый след, внутреннюю войну и разруху. Условный порядок комнаты трещал по швам и крушился, а Таллия морщилась. Так уж устроен мир: некоторые несут порядок, некоторые - хаос. А я несу чушь.

А ещë я умею строить моську, как у голодного котика.

- А это кто? - Адель вскинула голову. Мокрая рука, похожая на искорëженную ветку, указала на меня.

Я выпрямилась и с готовностью упëрла руки в бока. Когда в тебе не узнают наследницу могущественного клана, это здорово бьëт по самолюбию.

- Лотта, - представилась я.

- А, - Адель закивала. - Та самая Шарлотта Энвиллан. Слыхала.

- Теперь я буду жить с вами

- Что-о-о?

Адель отшатнулась к окну. Капли воды веером посыпались с кончиков еë волос, заставив Таллию сморщиться ещë сильнее и отчаянно задëргать левым ухом.

- Я надеюсь, это шутка? - протянула Адель низким голосом, но уже через мгновение визгливо заголосила: - Чушь! Чушь! Чушь!

Адель вскинула руки к потолку, и я в ужасе открыла рот. Право, корчить моську обиженного котика в подобной ситуации неуместно.

По левому предплечью Адель бежали, разрастаясь и ветвясь с каждой секундой, чëрные жилы. Мощные, пульсирующие, лоснящиеся. Казалось, она вот-вот обратится в ктулху на самом деле!

Что это? Скверна? Или зря нам говорят, что оборотни давно вымерли?

Таллия и Вандергейт переглянулись. Так многозначительно, будто подобное стало для них обыденностью.

- Адель, - спокойно произнëс Вандергейт и сделал шаг вперëд, встав прямо перед девушкой. - Помнишь, как мы договаривались? Вдох - выдох - снова вдох.

Адель послушно застыла, и в еë взгляде впервые мелькнуло что-то человеческое. Чëрные жилы сдулись и заскользили к запястью, собираясь в крошечную фигурную татуировку.

- Я не хотела, - произнесла она виновато. - Вы же знаете

- Вот поэтому нельзя пренебрегать домашними заданиями и навыками контроля. Я не зря тебе их даю.

- Злюка! - выплюнула Адель, и татуировка на еë руке на миг выпустила чëрные паучьи лапки.

- В чëм дело на этот раз? - гранн Вандергейт, казалось, нисколько не обиделся. - Снова выкрали кошелëк?

Адель опустила глаза и отвернулась.

- Всë в порядке, - на еë губах зажглась натянутая улыбка, и мне почудилось, что она лжëт, - просто один человек

- Да что стесняешься-то? Это всë лунные боли, - перебила Таллия. - Ужасно! Я предлагала остановить их, так ведь недалëкой меня считает! Бездарной! Не доверяет!

Адель сжала губы и шумно задышала. Чëрные жилы снова проступили сквозь еë бледную кожу и, ветвясь, поползли к локтю.

- Молчи, слышишь, молчи, когда не спрашивают! Профурсетка! - выкрикнула она и, раскидывая за собой вуаль капелек, ринулась обратно в душевую.

Я растерянно замерла у своей кровати. Распаковываться и обустраивать свой личный кусочек политической карты комнаты уже не хотелось. И мне с этими двумя жить? Но как? Как, Филлагория? Одна тусит с активом курса прямо в комнате и раздражается из-за каждой пылинки, другая отбитая на всю голову - как бы глаза ночью не повыковыривала. Так они ещë и цапаются!

Едва дверь за Адель захлопнулась, и в душевой зашумела вода, Таллия панибратски дëрнула Вандергейта за рукав:

– Вы уже согласовали всё с гранном Ламио?

– Ещë нет, - ответил Вандергейт. Разговор явно не доставлял ему удовольствие.

– Согласуйте, - Таллия перешла на шëпот. – Поговорите. Очень прошу.

Я заправляла кровать, делая вид, что разглаживаю складочки на простыне, но держала ухо востро. Да так востро, что оно едва не дëргалось, как у Таллии. Слух у меня хороший. Особенно когда дело касается чего-то интересного.

– Я ведь не виновата, - прошептала Таллия. - Если я получу недопуск из-за этого случая, то

– Я знаю, что ты не поступила бы так. И обещал. Я всегда держу своë слово. - тихо отозвался Вандергейт.

На несколько мгновений воцарилась тишина: такая личная и интимная, что я боялась повернуться. Лишь лëгкий плеск воды напоминал, что время течëт, а не застыло, как жук в янтаре.

- Располагайся, Лотта, - когда Вандергейт подал голос, мне полегчало. - Здесь тебя никто не обидит.

Я кивнула. Угу, как же. Разве что, объявит бойкот за полосы от чая на кружке или обзовëт профурсеткой.

Когда за Вандергейтом закрылась дверь, я почувствовала себя одинокой. Одинокой и разбитой, как выкинутый на помойку старомодный кувшин.

Глава 10

- Теперь у тебя есть дом! Ты рад?

Щенок вскидывает преданные чëрные бусинки глаз и виляет крошечным хвостом. Клонит голову набок и высовывает розовый язык. Крошечные лапки смешно стучат по начищенному паркету. Шаг. Два, и мой новый друг заваливается на бок! Все малыши такие потешные!

- Ты рад? - треплю бархатную холку. - Ну, скажи? Скажи!

Прижимаю щенка к себе. Лапки сминают нарядный воротник. Крошечное, тëплое сердце бьëтся где-то напротив моего. Мокрый нос тычется в щëку, и меня переполняет счастье, ведь у меня впервые появился друг! Настоящий, верный друг!

- Как же тебя назвать? Может

Если бы я была чуть внимательнее, я услышала бы шаги.

- Это что ещë такое?! - гремит над головой голос мамы.

Я лишь крепче сжимаю объятия, стараясь спрятать щенка в складках платья. Мама поругается, а потом разрешит. Мама правда разрешит

Наивная дура восьми лет от роду!

– Мамочка! - верещу, улыбаясь. - Я нашла его у дороги. Он был совсем один, очень хотел есть, и

– И что? - голос матери холоден и бесстрастен. - Это не значит, что ты можешь тащить животное в дом!

Знает же, как ударить в самое сердце!

– Это всего лишь щенок, - оправдываюсь я, но с каждой секундой язык заплетается сильнее. - Я оставлю его!

– Только через мой труп. Собаки грызут мебель, рвут обои и царапают паркет. А ещë от них шерсть кругом и невыносимый запах.

Мама склоняется надо мной: аристократичная и худая. Тонкие, светлые брови сходятся над переносицей галочкой. Я слишком хорошо знаю это выражение лица. Злится.

Дыхание клокочет в горле и застывает битым стеклом где-то под сердцем. Молись, Лотта, чтобы не попало. Молись

- Дай-ка мне его, - произносит нарочито-ласково.

Но я знаю, что кроется за этим голосом.

– Нет, - вырывается полушëпотом, и горячие ручейки согревают щëки. Колкое дыхание сочится наружу звуками, и кажется, что язык изранен в кровь. Я вся в осколках

– Кому говорю, Лоло?

– Не-е-ет! - ору во весь голос, заслоняя щенка собой.

Отчаяние парализует, но я обязана выстоять. Это мой друг! Мой лучший друг! Он не пострадает из-за моей слабости! Нет!

– Не-е-е-е-ет!

Волна дрожи прошлась по телу, и я разлепила намокшие глаза.

На незнакомом потолке, теснясь в световых квадратах, дрожали тени.

Память восстанавливала мир по кирпичикам. Вандергейт привëл меня сюда за полчаса до отбоя и оставил на попечение новых соседок. Таллия, впрочем, оказалась не такой вредной: помогла разместиться и разобрать баул, заварила для меня отвар облепиховых ягод и хвои, а пока я пила и давилась этой гадостью - готовила целебную мазь для моего носа. С Адель поближе познакомиться не удалось, да и не хотелось. Мокрое тело грузно рухнуло в постель уже затемно, не проронив ни слова.

Вновь и вновь мысли воскрешали сон. Что произошло тогда? Чем всë закончилось? Почему это снится мне снова и снова, и отчего раз за разом выбивает из колеи?

Смежив веки, я попыталась забыться. Мрачные коридоры понеслись перед глазами, возвращая в кошмар. Плечи сдавило, внутри заколотилось отчаяние. Я плакала, а слëзы прорывались в реальность. Кричала, пытаясь проснуться, но с губ слетали лишь сдавленные стоны.

Битое стекло. Расколотое зеркало. И в каждом кусочке мозаики - моë искажëнное отражение

Камни на заднем дворе

- Тише, тише, - прорезался сквозь сонную муть чей-то шëпот. А потом холодные ладони легли на виски, обхватив голову: - Вот так. Спи. Спи-и-и

И мрачные коридоры рассыпались по камушкам.

Передо мною раскрылось поле, пестрящее цветами. Вдалеке вековое дерево клонило искорëженные ветви к земле. Солнце катилось к горизонту, выпуская в небо оранжевые змейки, а где-то вдалеке мерцала вода. Как кусочки зеркала.

Я бежала по высокой траве навстречу свету, и свежий ветер трепал волосы, раскидывая их за спиной. Неслась по склону, перепрыгивала через плети торчащих корешков, и платье хлопало на ветру, как парус. Страх оставался позади - ему не догнать меня. Прощальные лучи согревали кожу, а дыхание было таким лëгким, словно кто-то нëс меня на руках. И не помнила ни Юдиаса, ни Вандергейта, ни Парфину с подружками-орчанками

Берег усыпали цветные гладкие камушки. Разбросав их ногами, я кинулась в воду, и шëлковая гладь приняла меня. Прохладные волны обняли и поволокли за собой сквозь сеть затуманенного воздуха. Вместе с прохладой пришли лëгкость и эйфория. И всë перемешалось: облака, розоватые от закатного солнца, каменистый берег, пульсирующее небо

Одна лишь деталь чëтко отпечаталась в памяти.

В дикой полевой траве цвели розы.

***

Но отоспаться не удалось. Рассвет ещё не загорелся, когда меня выдернул из бездны сна настойчивый стук в дверь. Сквозь щёлочку в смеженных веках я разглядела, как Таллия раздражённо вдевает крошечные ступни в тапки и, зевая, спешит к двери.

– Кто там ломится в приличную комнату в неприличное время? – пробормотала она во тьме. – Сразу предупреждаю: ещё один такой случай, и вход в комнату будет только по запросам. Письменным. В двух экземплярах.

– Хоть одна ценная мысль за восьмину, – сквозь сон пробормотала Адель. – Вот на такое я согласна.

И снова захрапела, как сытый Ктулху.

У самого порога Таллия расправила плечи и вздёрнула подбородок: так, словно собралась не открывать дверь, а принимать делегацию профессоров. Или читать стихи со сцены.

– Лития? – удивилась она, выглянув за дверь. Её правое ухо часто задёргалось. – Какая неладная тебя привела? Адепты устроили ночные посиделки? И опять не утвердили список закусок?

– Нет, – в комнату тенью проникла вторая крошечная эльфийка, пострадавшая на лекции. Выглядела она так, будто только что побывала под кроватью Юдиаса Вирго: всклокоченная, растрёпанная, не по-эльфийски мятая. – Там тако-о-ое!

– Орфея снова диарея накрыла? Говорила же: эльфийский желудок не предназначен для такого количества десертов! И вообще: меню давно пора заверять у независимого лекаря!

– Н-нет! – Лития отдышалась. – Послушай, просто послушай

– Уф-ф Неужели башня горит?! – Таллия задумчиво почесала дёргающееся ухо. – Никто об этом не предупреждал, а гореть надо э-э-э по согласованию с адепт-активом. Иначе это не пожар, а самодеятельность какая-то!

Ну-ну. В совете адептов даже нашествие нежити происходит исключительно по согласованию и оформляется через протокол за подписью ректора.

– Да ничего, коварные низшие, не горит! В переходе – раздражённо пробормотала Лития. – На втором ярусе Мне кажется, это имеет отношение к тому, что случилось на лекции!

Тут мой сон как рукой сняло.

– Ты точно должна это увидеть! – добавила Лития. И тут же съязвила: – И, возможно, запротоколировать!

Таллия кивнула во тьме, и её ухо задёргалось ещё сильнее.

– Подождите, девочки! – Я вскочила, будто на меня террариум с ядовитыми гадюками опрокинули. – Я с вами.

– Но ты не член адепт-совета, Лотта, – возразила Таллия. – Тебя могут поймать коменданты. А мы должны обо всём узнавать первыми.

– Какие коменданты? Коменданты сами в шоке. Уже три яруса знают, – оборвала Лития.

– Таллия, топор я клала на этот ваш адепт-совет. И на комендантов. Я хочу разобраться в этой путанице, – отрезала я. – Со мной тоже произошло кое-что странное, и думаю, вместе спускаться безопаснее, чем по-отдельности!

Спотыкаясь и зевая, мы сбежали на второй ярус. Впрочем, уже с пятого отчётливо слышались чьи-то горестные вопли-песнопения: аж перила тряслись. И грубый голос несчастного – или несчастной – казался мне до боли знакомым.

– Пожа-а-алуйста, – гудел кто-то со всей скорбью эльфийского народа далеко не эльфийским голосом. – Не могу я так бо-о-ольше! Верните мне её!

– У кого-то несчастная любовь? – фыркнула Таллия. – Это поправимо. Найдём того, кто отворожит. Я имею в виду, постараемся найти, согласовать или выписать из столицы. Но будить из-за этого?!

Лития лишь рукой махнула. По выражению её сахарного личика было видно, что она устала объяснять, поскорее хочет покончить со всем этим и предаться сну. А, может, даже сгрызть на ночь пару Трамбосских морских орехов.

Мы метнулись в переход, откуда доносились вой, топот и голоса. Зыркнув в тоннель, освещённый розоватыми маглюмами, я едва не забыла собственное имя. Потому что голос, рыдающий на весь ярус, принадлежал той, которая способна плакать, разве что, над сломанной табуреткой. Мощная зелёная туша, бревном катающаяся по проходу, подтверждала, что я не обозналась.

– Парфина? – прошептала я. – Какого тёмного?! Вроде, и морские орехи конфисковали

Кругом толпились сонные адепты и преподаватели. Рой округлившихся глаз красноречиво вещал: никто не понимает ничего, но поглазеть явились все.

– Диарея? – робко предположила Лития.

– Лунные боли! – Таллия озадаченно почесала дёргающееся ухо. – Это точно лунные боли!

– Да нет, просто она – я не договорила, проглотив окончание фразы.

А всё потому, что Парфина, сияя мокрой от слёз мордой, растолкала толпу, повалила дюжину хилых эльфов на пол, и с разбега уронила своё туловище точнёхонько мне в ноги – как будто бы я была её последней надеждой.

Глава 11

Парфина с рёвом поверженного мамонта врезалась мне в ноги: я даже охнуть не успела. По инерции меня опрокинуло на пол и протащило по камню на добрый десяток метров назад. По пути я сбила девчонку-старшекурсницу и преподавателя генеалогии.

Мы свалились точно у входа в мужскую башню в позе “бутербродик”: я внизу, как хлебушек, и центнер чистейшего мяса в виде Парфины сверху. На Парфину, подытоживая экспозицию, рухнул профессор Кизлер – тот самый преподаватель генеалогии. Его круглые очки перекосило, одна дужка отлетела, а на рукаве камзола, в спешке накинутого поверх пижамы с котиками, расползся свежий разрыв.

Боли я не чувствовала: все чувства поглотило удивление. Какого низшего?!

– Я та-а-ак тоскую и скучаю! – взвыла Парфина, щедро пачкая соплями мою ночнушку. – Вернись, Летта! Умоляю!

– Я не Летта! – попыталась отодвинуться, но это оказалось слишком сложным квестом. Парфина никогда не называла меня по имени: неудивительно, что не запомнила. – Ты такая большая, а темноты боишься?

Профессор Кизлер, поглядев на нас, присвистнул и предпочёл слиться в тень. Стало чуть легче: по крайней мере, дышать получалось.

– Да при чём тут темнота? Темнота – друг молодёжи Литта, милая, меня же теперь никто не назовёт орочьим приблудищем! – взвыла Парфина, глядя мне прямо в глаза. – Кто ещё покрасит мои тренировочные гамаши в васильковый цвет?! Я ведь так привыкла к обратной связи! Я хочу обратно нашу вражбу: ты ненавидишь меня, а я ненавижу тебя! И всем спокойно!