Воронье гнездо. Игрушка безумного алхимика
- -
- 100%
- +
– Попроси Леону, – я изо всех сил пыталась держаться бодрячком. - Она за кусок пирога тебя как угодно назовёт!
– Литта, так Леона моя подруга! Так неинтересно! Я хочу слышать это твоим, и только твоим голосом!
– Я не Литта! – закричала я. – Да что с тобой случилось-то? Шкаф на голову рухнул? Или зловонными испарениями надышалась?
– Просто я поняла, – Парфина шмыгнула носом, – что мне жизненно необходимо кого-то ненавидеть! А на манекенах тренироваться не выходит: они совсем не реагируют и быстро ломаются! Верни-и-ись, молю! Я всё прощу, Летта! Даже то, чего ты не делала!
– Это точно не диарея – над нами склонилась встревоженная Лития. Её личико было бледным, как простыня.
– Да, – согласилась Таллия где-то поодаль. – Это не диарея – это нарушение порядка, непозволительная самодеятельность и отсутствие воспитания!
– Это тёмный романс! - глупо захихикал кто-то в толпе.
Народу вокруг скопилось много. Слишком много, чтобы надеяться на то, что происшествие будет забыто. Толпа шепталась, охала, таращилась сотней глаз, словно голодный монстр. Помогать мне, впрочем, никто не рвался: да и вряд ли смог бы.
– Летта, я даже уступлю тебе свою кровать! – оскалилась Парфина.
– После того, как продавила своей тушей матрас?! – я даже растерялась от такой щедрости.
– Зато она ближе к клозету! А ещё я подарю тебе свои шлёпки с шипами взамен дурацких туфель, что испортила
– Сорок второго размера?! – Я аж закашлялась. – Мне они не подойдут!
– Сорок третьего, – поправила Парфина, от души сморкаясь в ладонь. Меня передёрнуло от отвращения. – Всё, что угодно для тебя сделаю, родная! Я заплету в твои волосы швабру! Я нежно размажу тебя по самой сучковатой стенке, а потом милым голосом попрошу отскрести себя! Только верни-и-ись!
– Милые дамы! – знакомый голос прогремел над нами, и от одного его звука захотелось провалиться сквозь землю. – Театральная академия – за сотню километров на юг, в Ардпорте. Может, вам лучше проявить свои таланты там?
Я с ужасом подняла глаза. Предчувствие не подвело: над нами склонился самый страшный человек после Парфины в этих стенах – гранн Ламио. Майка не по размеру комкалась на его вздутом животе, пижамные штаны то и дело норовили покориться гравитации. В поросячьих глазках высокочтимого горело желание выпнуть нас обеих прочь, украв право на Эссенсус, да побыстрее.
– Гранн Ламио! – я в отчаянии замахала руками, насколько позволяло положение. – Она не притворяется! Ей правда плохо!
– Я просто слишком сильно её – заревела Парфина, лупя кулаками о каменный пол по обе стороны моего бренного тельца. – Слишком сильно ненавижу!!!
– Записывай! Трое пострадавших в результате инцидента, – послышался невдалеке голос Таллии, но я так и не смогла её разглядеть.
– Ага! – покорно вторил ей какой-то мальчишка.
А моё внимание по-прежнему концентрировалось на одном: как отмыться. Ладно толпа – низший с ней. Но если в дело ввязался Ламио – пиши пропало.
– Слышали, гранн Ламио? – рядом ниоткуда появился гранн Вандергейт, и в эту секунду я любила его больше всех на свете. – Парфина не притворяется. У неё просто слишком много проблем в последнее время. Могла и под воздействие чьё-то попасть.
– Моя самая главная проблема - это Летта! – Парфина шмыгнула носом. – Точнее, её отсутствие! Я попала под её бездействие! Никто больше не швыряет в меня самописцы за то, что я храплю! Не прячет мои панталоны! Не работает моей боксёрской грушей! Это невыноси-и-мо!
На мою многострадальную шею закапали горячие и искренние орочьи слёзы.
– Вандергейт?! – недовольно сморщился Ламио, подтягивая штаны. – И Вы здесь?!
– Гранн Вандергейт, – ровно, но твёрдо поправил тот. Выглядел куратор, надо отметить, безупречно даже в простых трениках. – И раз уж Вы, гранн Ламио, решили устроить разборки прямо в коридоре, извольте или доказать Ваши домыслы, или перестать изображать поборника дисциплины.
– Запросто, – хрюкнул Ламио. – Сейчас я рассею магию, и мы увидим, что никакого воздействия нет. Орчанка просто берега потеряла.
– Пожалуйста, рассейте! – не выдержала я. – Я так хочу прежнюю Парфину!
Глаза Парфины тут же вспыхнули так, что меня обожгло. Приподнявшись, она стиснула меня в объятиях и басовито запричитала на ухо:
– О, Летта! О, неужели! Ты наконец-то позволила мне тебя простить!
Тем временем над нами замельтешили руки гранна Ламио, больше похожие на тюленьи хвосты, и тени покрыли нас с ног до головы. Ламио что-то нашёптывал, но я не смогла разобрать ни слова. Хвосты разлетелись в стороны и сошлись, звонко хлопнув. На нас полетел рой белых искр, на мгновение ослепив.
Парфина охнула и разомкнула свои смертельные объятия.
Я вдохнула поглубже, радуясь долгожданной свободе и готовясь бежать со всех ног. Даже колени распрямить успела.
Но Парфина резво ухватила меня за подол ночнушки и потянула на себя – и пикнуть не получилось. Я снова повалилась задницей на каменный пол, готовая расплакаться от отчаяния.
– Цыц! – обиженно рявкнула Парфина сквозь слёзы. – Мы ещё не скрепили наш вражеский союз!
Шоу продолжалось, как ни в чём не бывало.
***
Я снова оказалась в крепких объятиях мускулистых зелёных рук. От Парфины невыносимо пахло тыквенным дезодорантом. Чувствовалось, что поспать сегодня не удастся: я до утра буду вымывать из себя этот омерзительный запах! Есть три вещи, которые Филлагория сотворила зря: недуги, Виннифортские маги и тыква. Видно, Богиню-Мать в тот день лунные боли мучили.
Или диарея.
Толпа редела. Кто-то совершенно разумно решил отдать остаток ночи сну, кто-то пошёл к занятиям готовиться, иные просто решили, что всё самое интересное закончилось. Ха! Представление только вступило в фазу кульминации!
– Наш вражеский союз, Летта, нужно скрепить, – Парфина уже не рыдала, и это радовало. Но от неё по-прежнему веяло помешательством.
– Я не Летта! – повторила я ещё раз.
– Да мне всё равно, кто ты. Главное, что я тебя ненавижу – и это, к счастью, взаимно. Мы должны отпраздновать это в нашей комнате. Что предпочитаешь: тыквенный пирог или салями из отменной падали?!
Меня перекосило от одного упоминания тыквы:
– Я сама сейчас в падаль превращусь, если не отпустишь!
– М-м-м, – Парфина облизала губы, будто действительно была готова меня сожрать. Хотя, кто этих орков знает? – Из такой падали выйдет настоящий деликатес!
– Вот видите, я прав, – Ламио сощурился и щёлкнул пальцами. – Базовое заклятие рассеивания магии не сработало. Значит, это не магия! Орчанка просто дурочкой прикидывается.
Вандергейт задумчиво посмотрел на нас и едва заметно качнул головой:
– Я всё же полагаю, что это воздействие мощнейшей ментальной магии, а Вы, гранн, просто не обладаете достаточным потенциалом, чтобы перекрыть его.
Гранн Ламио покраснел, как кипящий чайник. Даже уши задымились.
– Какой-то мальчишка в опале будет давать оценку моему родовому потенциалу и многолетнему опыту?! – рявкнул он, и звуковая волна едва не повыбивала стёкла в переходе.
– Не вижу здесь мальчишек в опале, – гранн Вандергейт задумчиво пожал плечом. – Если Вы о Бимлинге, то сейчас он в гигиенической ссылке. В любом случае, я бы на Вашем месте не переходил на личности, гранн Ламио. Это никак не поможет Парфине.
– А завтра, Летта, – Парфина, между тем, и не думала затыкаться. – Завтра мы можем поиграть в очень интересную орочью народную игру. Называется “Яблочко”. Ты встаёшь у стенки и кладёшь себе на голову яблоко, а я метаю топор и пытаюсь разрубить его пополам, не касаясь тебя. Я не позволю тебе скучать, обещаю! Правым клыком клянусь! Сможешь достать ещё яблоко? А то я съела твоё.
– Парфина, окстись! – разозлилась я. – Мы не будем играть! Ни в яблочко, ни в грушку, ни в питахайечку. Мы вообще дружить не собирались!
– Я и не прошу дружбы, Летта, – Парфина улыбнулась во все пятьдесят шесть и на мгновение даже стала красивой. – Мы будем враждовать. Так крепко, что обзавидуется вся Фергазия!
– Ты можешь просто отпустить меня?! Просто руки разжать. Мне дышать нечем!
– О нас будут слагать поэмы, – продолжала Парфина нашёптывать мне в ухо. – И наши потомки будут помнить, как сильно и самоотверженно мы ненавидели, моя худшая врагушка! О, я так счастлива, так тронута
– Заметно, – буркнула я, – что ты тронута.
– Я повешу твой портрет в своём логове и буду метать в него ножи, – вдохновенно продолжала Парфина. – Я подарю тебе дрожь, тики и заикание! Я сделаю твою жизнь – Она закашлялась. – Сделаю твою жи-и-изнь
Вандергейт насторожился и подошёл ближе. За его спиной плавал лик Ламио: всё ещё багряный, как закатное солнце. Профессор Кизлер тоже нарисовался рядышком: видимо, отошёл от шока. Оставалось лишь надеяться, что он снова не рухнет на нас.
– Это не морок, – сказал Вандергейт уверенно. – И не воздействие.
– Так я сразу говорил, что орчанка выделиться решила! – недовольно пробурчал Ламио.
– И не просто эмоции, – задумчиво продолжил Вандергейт. – Но вот если эмоции многократно усилить, не используя ментальное воздействие
– Это невозможно, – отрезал Ламио.
– Сделаю Твою Ж-ж-ж – Парфина с удивлением взглянула на меня. Встряхнула головой. – Что я несу? – И неожиданно разомкнула объятия, оттолкнув меня. – Какого, скажите мне, низшего я вообще сокрушалась по этой тухлой аэрийке?!
– Парфина! – тут уже я бросилась обниматься. Даже в зелёную щёку чмокнула несравненную врагиню. – Настоящая злобная Парфина! Как же я счастлива, что ты вернулась!
– Не – Парфина, отбрыкиваясь, оттолкнула меня. Глаза её стали круглыми, рот искривился ломаным зигзагом, а грубый, басистый голос превратился в визг недорезанного поросёнка. – Не подходи ко мне впредь, убожество позорное! Если я и прикоснусь к тебе, Энвиллан, то только топором! Будь проклят тот день, когда нас поселили в одну комнату!
Она поднялась и поспешила к лестнице, расталкивая кишащую толпу и повторяя:
– Да чтобы я с ней связалась?! Ещё раз?! Ни за что, Филлагория! Ни за что! Лучше уж душу низшим продам!
Я поднялась, по-прежнему не понимая, к чему были эти сантименты. Размяла косточки. Каждая мышца ныла и всё ещё просила пощады.
– Ты в порядке, Лотта? – Вандергейт уверенно встал напротив. – Нужна помощь?
– Я должна это всё развидеть и размыслить, – заметила я нехотя. – Справлюсь как-нибудь.
– Лотта? – ко мне подлетела Таллия. Следом за нею семенил такой же крошечный блондинистый эльф с торчащими зубами. – Всё хорошо?
– Слава Филлагории, – ответила я.
– Посмотри! – продолжала верещать Талия, забирая у эльфа блокнот. – Мы составили доклад об инциденте в двух экземплярах для адепт-совета. Утверди: “Трое пострадавших в результате инце В результате”
Она с негодованием на личике повернулась к своему сотоварищу-писцу:
– Орфей! Говорила же: будь внимательнее! Что это значит: “Трое пострадавших в результате инцеста”?! Ты хоть знаешь, что такое инцест?!
– Это то, чем они занимались! – прочавкал Орфей с дурашливой ухмылкой.
– Я тебе что, на орка похожа?! – возмутилась я. – Может быть, тебе стоит приобрести
Фраза оборвалась на полуслове, едва я заметила знакомую фигуру в дальнем конце перехода.
Он спокойно стоял, прислонившись спиной к стене и согнув одну ногу в колене, будто заправский модник. И пристально смотрел на меня. Дорогой бордовый пиджак, накинутый поверх пижамы, болтался на его плечах. Адепты бежали мимо, спеша вернуться в комнаты, но он никуда не торопился. Выбритый алый висок горел в маглюмовом полумраке, подобно кровавой луне.
Едва поймав мой взгляд, Юдиас растянул губы в улыбке и помахал рукой. А потом, не сводя с меня глаз, медленно пошёл в сторону мужской башни.
И, клянусь, я почти чувствовала боль от этого взгляда.
Глава 12
Ирвин. AI-иллюстрация.
Я ненавижу алхимию.
Особенно душные практикумы в факультетской лаборатории.
За едкий запах неведомых составов из пробирок и колб. За дым, что постоянно валит в лицо, застилая глаза и вызывая слёзы, икоту и чихание; а спустя пару дней – и прыщи. За огнёвки, что то и дело заставляют полыхать чьи-то волосы, уши и робы. За громкие взрывы-хлопки и мелкие осколки стекла, свистящие в воздухе.
И за то, что я ни низшего в ней не понимаю.
Прежде всего – за это, если совсем уж честно. Жуткие формулы и заклятия, не подчинённые никакой логике – сплошная засада.
В первый же день в Академии я разлила сонную вытяжку по столу, и половина адептов в группе прохрапели весь практикум напролёт. Пришлось отрабатывать. Всем. В долгожданный выходной. А тем, кто храпел громче всех – аж два выходных кряду. Стоит ли говорить, что после этой катастрофы я стала главным козлом отпущения среди новичков?
На третью восьмину учёбы, после короткого периода мнимого благополучия, мне вздумалось понюхать экстракт безмолвия – больно уж вкусно он пах! Карамелью, бисквитом и немножечко кисловатой гайварой. И когда меня вызвали отвечать, я не смогла произнести ни единого слова и заработала неуд. Хоть это было не так эпично, чем случай за восьмину до этого, когда Бимлингу вздумалось глотнуть ветрогонной эмульсии, мне снова пришлось отрабатывать все выходные.
Но сегодня практикум сулил совсем иное.
Во-первых, в той части потока, что записалась на практикум, оказался и Юдиас. И хотя он сидел в самом углу, не обращая ни на кого внимания, мне сделалось не по себе от его присутствия. Будто мог в любой момент потянуть за поводок, как собачку, или щёлкнуть по носу. Да и кожей чувствовала: наблюдает.
Во-вторых, рядышком с какого-то перепугу пристроился Ирвин Ластли: фергазийский красавчик с кудрявыми огненными волосами, фиалковым взглядом из-под длинных ресниц и смазливым личиком. По нему тайно – или не слишком тайно – вздыхала половина девушек потока, но он пока не определился. Неудивительно: Ирвин был весел, отзывчив, лёгок на подъём, вёл колонку в факультетской газете, а ещё магичил вполне себе как профессор, а не как зелёный адепт. Один его файербол мог спалить целую Академию!
С другого бока пристроились шилопопая девятилетка Роттильда Колон из родной Аэрии и её законный представитель – бородатый папочка в засаленных тапках, который вечно прессовал профессоров за ущемление по национальному признаку. Роттильда действительно казалась сообразительной для своего возраста, но пихать девятилетнего ребёнка в Академию, где полно далеко не гениальных остолопов, как мы – действительно сомнительное решение. И происхождение тут ни при чём.
Стоит ли говорить о том, что я даже дышать боялась?!
Подытожил грядущий звездец ректор “Вороньего гнезда” Хоулинг Батхёрт, что степенным шагом зашёл в лабораторию прежде, чем там появилась преподавательница. Мы-то знали: просто так из своего тёмного угла ректор не показывается. Выглядел Батхёрт как всегда угрожающе: прилизанные тёмные волосы, гнутый нос, похожий на проросшую картофелину, глухой воротник-стойка, камзол с золотыми пуговицами и точёная трость. Двери сами захлопнулись за ним, а длинные столы бережно расступились, освобождая путь. За высокочтимым и устрашающим волочилась длинная тёмная мантия, искусно расшитая золотыми созвездиями.
Краем глаза я заметила, что Юдиас изменился в лице, едва архигранн Батхёрт занял место у кафедры и взмахнул тростью. В уверенном взгляде Юдиаса мелькнули растерянность и затаённая злоба, а губы сжались. Наверное, у них уже случались разговоры-междусобойчики, и мой новый знакомый явно остался не в выигрыше. Ведь ректор обладал властью, способной заткнуть за пояс даже самого отпетого умника, и магией, страшащей любого инакомыслящего. Ну, не зря же его ректором избрали, право!
– Прошу внимания, уважаемые адепты, – сухо, но властно произнёс Батхёрт, и все вокруг – даже Роттильда – покорно замерли и затихли. – Полагаю, вы знаете, почему сегодня я удостоил вас своим присутствием.
Я сжалась в напряжённый комок. Бросила взгляд на Юдиаса: его глаза напряжённо бегали, но он держался. Меня не оставляло чувство, будто он замешан во вчерашнем, хотя такого, конечно, не могло быть.
– Не переживай, Шарлотта, – раздался из-за плеча голос Ирвина: вполне доброжелательный. Он будто прочитал мои мысли о жуткой ночке в объятиях Парфины. – Ты ни в чём не виновата.
– Спасибо за поддержку. – Я улыбнулась, поймав лукавый взгляд Ирвина, и, кажется, раскраснелась, будто в лихорадке.
– Всегда рад, всегда готов, – отсалютовал тот и улыбнулся так лучезарно, что я почувствовала себя курицей. Но не простой – которой отрубили голову.
– Инцидент, произошедший вчера ночью в переходе, не вписывается ни в какие рамки! – Ректор стукнул тростью о пол, и все присутствующие распрямились, как струнки. Ну, кроме Юдиаса: он по-прежнему выглядел, будто его погребли заживо. – Мы полагаем, что на Парфину Враттах, Таллию Прайдмур и Литию Пруденс воздействовал сильный ментальный импульс. Настолько сильный, что даже наши ведущие профессора не смогли его опознать и рассеять.
Кто-то по ту сторону стола громко охнул.
– Оттого, – продолжал Батхёрт кровожадно, – у нас есть подозрения, что у одного из адептов открылся сильнейший ментальный поток, и тот надёжно его скрывает. А поскольку у нас только два новичка-менталиста, и оба абсолютно точно не были замешаны в этой катавасии, мы решили дать этому чрезвычайно талантливому адепту возможность признать вину. Я обращаюсь к тебе, смельчак: твоя магия тебя погубит! Такой поток нуждается в хорошем контроле и постоянной работе над собой. Сознайся и повинись: не мне, так куратору.
Батхёрт пристально посмотрел на меня. Тут же захотелось залезть под стол и поселиться там. Я знала, что окажусь без вины виноватой: ведь у меня хорошая наследственность, и в обоих случаях я тусила рядом с потерпевшими. Но предъявить мне нечего; а, значит, возможно за мною будут некоторое время наблюдать, или даже прессовать.
Вот только одного не учёл архигранн: мои предки – боевые маги и лекари. Менталистов у меня в родословной не наблюдалось и в седьмом колене. Ментальная магия никогда не возникает спонтанно: её приносит кровь предков.
Ну, оно и лучше: справки наведут да отстанут. И найдут виновного. Непременно найдут.
– А остальным адептам – наставление, – продолжал Батхёрт с видом самого умного. – Не ввязывайтесь в споры. Ни с кем не ссорьтесь, особенно с незнакомцами
Я аж ухмыльнулась. Надо б соломки подстелить.
– Не нарывайтесь. Регулярно проверяйте личные вещи на наличие подкладов и необъяснимых загрязнений
Тут мне вспомнился листок лавандовой бумаги и записка от Юдиаса. Записка, которую он во время нашей встречи почему-то забрал обратно. Можно ли это считать подкладом?
Я покосилась на Юдиаса, и наши взгляды на мгновение встретились. Обожгло. Отвернулась.
Здравый смысл – если он у меня, конечно, есть – выдвинул свой аргумент. А бутерброды с абжигой – тоже подклад? А печеньки? А рвотный корень? А тапки Адель на коврике Таллии? Хм. Интересная вырисовывается картина.
– И самое главное, – добавил ректор напоследок. – Если станете свидетелями чего-то подобного, сразу зовите куратора! Не пытайтесь самостоятельно помочь пострадавшим: это может быть опасно! Никакой самодеятельности!
Голос Батхёрта гремел в ушах, как угроза. Клянусь Филлагорией и всеми мученицами Её: он таращился на меня так, словно я была виновна. Так, будто заочно приговорил к поглощению драконом!
– И почему он пришёл именно к нам? – улыбнулся Ирвин, когда двери закрылись за ректором, а столы послушно встали на место, расплескав пару эссенций кому-то на рукав. – Большая часть потока сейчас в тренировочном зале, ещё одна – на заклятиях, ещё
– Ты видел, как он на меня смотрел? – невесело усмехнулась я, перебив. – Не иначе, как зуб точит. Я ведь оба раза была рядом с пострадавшими!
– Не бери в голову, – Ирвин махнул рукой и бросил на стол фолианты из заплечного мешка. – Даже душному старику приятно задержать взгляд на красивой девушке.
Я едва поймала падающую челюсть. Это он мне? Точно мне? Никто и никогда не называл меня красивой. Даже матушка. Наверное, выглядела я в эту секунду так, будто ректор только что не устроил нам взбучку, а станцевал стриптиз.
– Вот, – добавил Ирвин не к месту и густо покраснел. – Он не может тебя обвинять. Ты никогда не поступила бы так подло, Лотта! Я же видел, как вы грызлись с Парфиной все эти восьмины. Она – твой враг, а вчера ты её защищала, будто сестру. Так может поступить только очень хороший человек.
Мы стояли у длинного лабораторного стола и смотрели друг на друга, улыбаясь, будто два дурака. На щеках Ирвина горел розовый румянец, а мои, должно быть, залило глубоким багрянцем. Я никогда не знала, как зарождается дружба, но чувство, что я испытывала, было знакомым. Приятная теплота внутри. Огненный цветок.
– А давай сделаем эту лабораторную вместе? – предложил Ирвин. Никакого подвоха в его словах не чувствовалось.
Отчего-то сомневаясь, я зыркнула через стол, в дальний угол, заставленный штативами, где сидел Юдиас. Бросила на него взор и тут же пожалела. Жестокий взгляд таранил насквозь; навылет, как шальная пуля. Сколько подавленной ярости читалось в нём!
Но я ведь ничего не обещала. И намёков не давала: разве что, под одним одеялом чуть повалялась. Да и выбесил он меня знатно своими унизительными подколами.
Оттого я ответила Ирвину:
– Да, конечно. Буду рада, если ты мне поможешь!
***
– Сегодня мы будем синтезировать магические чернила для самописцев, – провозгласила тощая гранна Эрисс, поправляя лабораторную мантию и натягивая перчатки на паучьи пальцы. – Чернила эти уникальны тем, что исчезают, если пишущий сознательно искажает правду. Да-да: это тот самый артефакт, что используется в судах. Не только в Фергазии, но и по всему Эглерону.
– Наивная, – усмехнулся Ирвин беззлобно. – В Аэрии на них санкции.
– Надо будет – без вас сварим! – Я огрызнулась, давая понять, что не потерплю оскорблений в адрес родного государства.
– Не думаю: у вас недавно запретили ввоз Крушинбэйских ракушек.
– А при чём тут ракушки? – удивилась я.
– Сейчас увидишь!
– Адепты, попрошу объединиться в пары и надеть защитные мантии!
Я потянулась к своей мантии – и обнаружила лишь пустую спинку стула. Подняла глаза, не понимая, что произошло, и обомлела: Ирвин с довольным видом держал мою мантию за плечики, явно собираясь помочь ей поглотить моё тщедушное тельце.
Сердце стукнулось о рёбра и замерло. Но не потому, что это было весьма трогательно и обещало куда больше, чем совместный практикум. Уже пару минут мои мысли целиком занимало другое: Юдиас, напросившись в пару к вспыльчивой орчанке Мойре, стоял по ту сторону стола напротив нас. И то и дело поглядывал на меня так, будто я только что продала бескрайнюю Аэрию за булочку с джемом.
О, Филлагория, почему этот мутный тип меня так волнует?! Подумаешь: под одеялом пару секунд вместе полежали? За такое ведь не наказывают. И не делают лоботомию взглядом!
Намеренно громко поблагодарив Ирвина, я придвинула к себе ящичек с реактивами. Что тут у нас? Слёзы ласточки, экстракт синего хмеля, гемолимфа кладбищенской мухи, тринадцать пробирок с зубодробительными этикетками. И да: коробочка с пигментом из Крушинбэйских ракушек. Нам по иронии судьбы достался самый неромантичный цвет – коричневый.
– Обратите внимание на эссенцию чистого намерения, – гранна Эрисс повертела перед глазами колбой с чёрными кристаллами. – Это редкий реактив, поэтому на весь стол у вас лишь две колбы. Передавайте их друг другу в процессе работы.
Отлично. Сильнее всего я ненавижу просить. Потому что не умею. Оставалось лишь надеяться, что за меня это сделает Ирвин. Или на то, что если Шарлотта не придёт к колбе, колба явится к Шарлотте, отрастив ноги и совесть.
– Не отказался бы я от такой эссенции на сессии, – хохотнул Ирвин. – Чтобы лень обуздать. А то материала слишком много, а свободного времени – мало.
– Можешь рискнуть и стащить, – парировала я.
Папаша крошки Роттильды слева от меня подозрительно навострил уши.
– У каждого из вас на рабочем месте – инструкция по приготовлению чернил, – гранна Эрисс медленно двинулась вокруг стола. – Закрепите самую большую колбу на штативе, предварительно налив туда тридцать миллилитров обычной воды. Тридцать! Не больше и не меньше. Затем зажгите огнёвку под колбой и поддерживайте постоянную температуру раствора: сорок два градуса. Строго сорок два!
Ага. Ясно то, что ничего не ясно.
– Лотта, – шепнул Ирвин. – Ты случайно не перепутала пипетку с кинжалом?
Я опустила глаза. Рука сжимала пипетку так крепко, что побелели ногти. Острым кончиком я неосознанно целилась в левый глаз Юдиаса. Совпадение? Не думаю.
– Просто я ни низшего не понимаю в алхимии, – попыталась я отговориться. Глупее и не придумаешь.