Дело о пропавшем Перуне, медном котле и Золотом Полозе

— Ах, да! Богдан! Нас тут просили передать, что твой вечный гвоздь — то метафора твоей личной жизни. Так же изогнётся, любо-дорого будет глянуть! — догоняя Ратибора, крикнула Любава, оставив друга в полном недоумении.

— Вечный гвоздь… — почесал в затылке Богдан. — Вечный гвоздь… и как-то я сам не додумал?! Вечный гвоздь!..

***

Капище Перуна встретило их тишиной гулкой да звенящей. Пуст постамент был, раной незаживающей на теле града казался он. Вокруг младшие волхвы суетились, к обряду вечернему готовясь, но как увидели Ратибора, котёл медный несущего, так и замерли все.

Старец седобородый —верховный волхв, тот самый, что причитал о горестях всяких, навстречу бросился, очи его от бессонной ночи красные слезами наполнились:

— Дети мои! Неужто свершилось чудо?!

— Не чудо то было, а работа княжеского сыскаря! — пробасил Ратибор, котёл аккуратно на алтарь каменный ставя, глухо звякнул котёл тот, звук сей сладчайшей музыкой всем волхвам показался.

Отряхнула руки Любава да волхву улыбнулась:

— Вернулся котёл наш! Леший его «одолжил» для нужд хозяйственных, но мы договорились с ним, теперь казна ему масло поставлять будет бесперебойно!

Загомонили волхвы вокруг котла, кто травы сухие для окуривания тащил, кто манометр приваренный проверял (решали его оставить как «дар лесного духа»).

Отошёл Ратибор в сторону за суетой наблюдая, облегчение великое чувствовал он: одна загадка решена была, но главная тайна —пропажа идола —всё ещё висела в воздухе паром над котлом не осевшим.

Отыскал он взором Любаву, стояла она у края капища, на башню Велимудра Громобоя глядя, что над посадом возвышалась, солнце уж почти село, башня чёрным зубом на фоне неба багряного высилась.

Подошёл к ней Ратибор рядом встал, молчали они некоторое время.

— Устала? — тихо спросил он наконец.

Покачала головой Любава, от башни взор не отрывая:

— Нет, думы думаю, Ратибор, всё сходится. Масло, слова Лешего про «обновление», странное поведение петуха. Всё сходится. Мы Богдана с петухом его исключили, Кащей, мы знаем, у Бабы—Яги был, алиби у него хоть и пикантное весьма, но надёжное. Леший котёл для поршней своих взял — то мы тоже выяснили, на него следы ножек малых да копыт указали, да пятна масляные высшей очистки. А знаки на постаменте руна «Сила» с шестернёй, вписанной круг с молниями, что нам сказывают?

Слушал её Ратибор, руки могучие на груди скрестив, кольчуга тихо звякнула.

— И что сказывают тебе знаки те? Ты ж у нас умная механикесса...

В голосе его насмешки не было, лишь усталость, констатация факта да восхищение скрытое мелькало, будто тень лёгкая.

На миг смутилась Любава от слова «умная», но быстро опомнилась:

— А сказывают мне знаки те то, что кто-то удумал соединить несовместное! Чары да механику! Дух да железо! Да не абы как! А в услужение сил тёмных! И не простой то человек. Кто-то смелый али безумный, чтоб шестерню вписать в руну древнюю. Должен быть тот человек уважаемым весьма, чтоб доступ иметь и к капищу, и к механизмам сложным, чтоб никто странностей не заподозрил... Велимудр задумал дело великое али ужасное…

Замер Ратибор, взор его острым стал, наконечнику копья подобным, медленно голову поднял к башне Велимудра Громобоя, что над теремами посадскими плющом увитая возвышалась:

— Велимудр... — выдохнул он имя старца, словно приговор вынося.

— Велимудр Громобой… — кивнула Любава, очи её расширились испуганно. — Старец—волхв тот, что шестерни в бороду вплетает, бормочет про «потоки паровые» да «силы древние» тот, кто идола маслом окропляет... Токмо как же мы с этим разбираться-то будем?

— Разберёмся, завтра обязательно разберёмся, — твёрдо сказал Ратибор. — А сейчас тебе отдохнуть надобно.

Руку ей предложил согнутую в локте, как кавалеру подобает. Помедлила Любава секунду, не стала класть ладонь на локоть мужской, а свою вложила ладошку в ладонь его огромную, то было правильно, и так естественно.

***

Шли они по улице Вышеграда—на—Паровой, а град вечерний огни зажигал: фонари газовые на площади шипели, разгорались светом ровным, белым, а из окон домов сияние тёплое жёлтое лилось.

— Знаешь, — сказала Любава, когда от капища отошли прилично. — К дедушке вчера сваты из Новограда приезжали. Отказала я им…

— Ведаю, — ответил Ратибор руку её чуть крепче сжимая.

— Да?! Откуда знаешь?!

— Мудр твой дедушка, видит больше, чем кажется.

— А ты? Ты видишь больше, чем кажется?

Остановился Ратибор повернулся к ней, лицо его в свете фонаря будто из камня высечено было, но очи тёплыми глубокими были.

— Вижу тебя, Любава Искра, и сего довольно мне.

Они стояли друг перед другом на людной улице Вышеграда—на—Парового, и весь мир сузился до того крошечного пятачка брусчатки. Ратибор возвышался над ней, как вековой дуб над нежной рябинкой. Он не говорил ни слова, но в его серых глазах, цвета грозового неба перед дождём, Любава же увидела целую вселенную, открытую токмо для неё.

То не был пустой, хищный взгляд охотника. И то не был равнодушный взор уставшего воина. В глубине его зрачков бушевал настоящий пожар, сдерживаемый лишь невероятной силой воли. То была сталь, обернутая в серебристый бархат. Снаружи — суровая твердость, а внутри — плавящийся жар. В его взгляде смешалось всё. Там была тревога — острая, почти болезненная забота о ней. Уж кто-кто, а Ратибор знал, что чудом они убереглись от Кота-Баюна. Он винил себя за то, что подверг её опасности, и эта вина плескалась на самом дне его очей темной, свинцовой тяжестью. Но над той тревогой сияло восхищение. Он смотрел на неё не как на хрупкую девицу, а как на равную. В его глазах читалось чистое, незамутнённое изумление перед её умом, её смелостью и той яростной страстью, что горела в ней ярче любого газового фонаря. Он видел в ней не просто красавицу, а огненную Искру, способную зажечь целый город. И, конечно, там была любовь. Но не та, о которой поют скоморохи на торгу, про «очи ясные» да «стан лебединый». Его любовь была земной, тяжелой и настоящей. То было чувство мужчины, который нашёл свой якорь. В его взгляде читалось: «Ты — мой дом. Ты — то место, где все мои шестерёнки встают на место». То была нежность огромного медведя, который боится случайно сломать хрупкий цветок, но готов умереть, защищая его от любой бури.

И всё то —тревога, восхищение и любовь —сливалось в одно всепоглощающее чувство: обожание. Он смотрел на неё так, словно она была самым сложным и прекрасным механизмом во всем Лукоморье, секрет работы которого он пытался разгадать всю свою жизнь. И наконец—то понял.

Он молчал. Слова были не нужны. Его взгляд говорил громче любого крика: «Я люблю тебя не за то, что ты внучка боярина. Я люблю тебя за то, что ты — то ты. Моя огненная Искра».

Примечания