Дело о пропавшем Перуне, медном котле и Золотом Полозе

Покраснел Кащей. Кожа его серо-зелёная оттенком стала как крыжовник спелый.

— Вы... вы не скажете никому? Особливо ей? А то я... я ещё не признался ей в чувствах своих по-настоящему...

— Тайна твоя с нами в могилу уйдёт, — хлопнул его Ратибор по плечу так, что Кащей присел, коленями хрустнув. — Не волнуйся ты. Чист ты перед Князем и Перуном-батюшкой.

Вышли они на улицу, оставив Кощея на пороге дома его железного стоять. Как дверь за ними закрылась, не выдержала Любава — расхохоталась звонко, ладошкой рот прикрывая.

— О боги светлые! Влюблён Кащей в Бабу—Ягу! Видал ты лицо его? Ровно дитё малое, что леденец украло!

— А я-то думал, — усмехнулся и Ратибор широко, —сердце у Кащея из камня да льда, да мечты о монетах да злате. А оно вишь как...

Переглянулись они и снова рассмеялись. Отступило на миг напряжение сыска их тяжкого.

— Врёт он али нет? Уж больно прозрачен для дела такого...

— Да просто скряга он старый с сердцем большим, где не токмо монеты, оказывается, — хмыкнула Любава и коснулась руки Ратибора, когда со ступенек спускалась.

Ёкнуло у сыскаря сердце от прикосновения того сильнее, чем от вида врага лютого али арбалета взведённого.

***

Не стоял Вышеград—на—Паровой на земле-матушке — парил над ней, одеялом туманным да паровым укутанный. В долине зелёной да уютной, меж двух хребтов могучих зажатой, чьи вершины вечным снегом убраны. То было сердце Лукоморья дивного, здесь-то и вырос град, где чары древние с механикой новой сплелись воедино.

Не простой стеной крепостной град был обнесён. То кольцо бастионов монументальное было, плющом увитое да трубами медными пронизанное, по ним водица горячая из недр земных под напором бежала. С башен высоких, флюгерами-драконами да солнцами увенчанных, вид открывался на пики горные величественные. Не давали горы на град — укрывали его, аки длани великана над самоцветом драгоценным. По ночам огоньки редкие на склонах мерцали — то посты сторожевые перевалы блюли. А с трёх сторон лес вековой град обступал. Но не бурелом то дикий был: лес тот ухоженный был, ровно парк дивный, деревья рядами стройными росли — то Леший-хозяин порядок любил. Меж корней дубов да сосен могучих трубки медные змеились, питали они «курьи ножки» его да баню-купальню паровую. Река там текла быстрая да полноводная — Паровая река та звалась, чиста водица была такова, что купола златые теремов в ней отражались как в зеркале. Через реку ту мосты каменные перекинуты были да конструкции изящные из железа кованого да медными узорами оплетённые.

В ворота града войдя, путник в мир удивительный попадал. В Нижнем посаде шум да грохот царили, улицы булыжником неровным мощены были, из-под мостовой шипение глухое доносилось — то система градская отопления да стоков трудилась. Кузни да мастерские механиков рядами плотными стояли, из труб дым валил разноцветный: синий от меди, рыжий от железа, белый от пара, пахло гарью да маслом машинным.

В Верхнем посаде тише было, улицы шире становились, дома выше да богаче, то терема боярские да купеческие красовались, купола их рядом с башенками-газгольдерами стояли, а на крышах иных системы зеркал да линз вращались — то обсерватории волхвов-астрологов али лаборатории механиков-изобретателей были.

А в Центре самом, на Площади Семи Ветров все пути-дорожки сходились, там Капище Перуна высилось, да мастерская приземистая Богдана Парокулака стояла (братца двоюродного самого князя Всеслава да друга первейшего Ратибора), откуда звон металла не смолкал.

Жил Вышеград—на—Паровой контрастами дивными, организмом живым он был, паром дышащим да историей пропитанный, спорили здесь волхвы древние с механиками о природе огня всесильного, а по вечерам на площади той костры в честь Перуна горели, да ровный свет белый фонарей газовых нового образца зажигался, то была эра новая Лукоморья — где чары с шестерёнкой в паре работать научались.

На самой окраине Вышеграда стоял постоялый двор «Избушка на курьих ножках», там, где улица мощёная дорогой ухабистой сменялась, к Кривому оврагу ведущая. Строение то приземистое было да широкое, из брёвен вековых дубовых срубленное. И «курьи ножки» те не метафорой были: из-под избы поршня два массивных из железа кованого торчали, сейчас они на подпорках деревянных покоились мирно, время от времени один из них с шипением вниз опускался на вершок-другой и снова поднимался — дышала «Избушка», уголь переваривая в утробе своей.

Вошли Ратибор с Любавой в зал просторный да полутёмный, пахло там щами да мясом жареным, но и металлом раскалённым пахло, маслом машинным и чем-то сладковатым, вроде жженого сахара. В углу вместо печи самовар-охладитель огромный стоял, от него трубы медные во все стороны тянулись, а на стене одной коллекция сковородок вперемешку с шестерёнками разного калибра висела.

За стойкой дубовой массивной стояла Баба Яга, хозяйка: женщина статная да властная, очи чёрные пронзительные были у неё, и руки такие сильные — кузнецу бы впору позавидовать, а на голове её ремешок кожаный красовался с лупой закреплённой заместо платка.

— Чего надобно? — гаркнула она басом властным, кружку огромную полотенцем протирая. Голос у неё под стать внешности был: низкий да зычный. — Комнаты токмо на ночь сдаются! Душ паровой до восьми вечера работает!

Ратибор шагнул вперёд: фигура его богатырская половину дверного проёма заняла.

— Не за комнатой мы пришли хозяйка-матушка! По делу государеву мы тут: идол Перуна пропал, да котёл медный!

Подняла Баба Яга очи свои пронзительные: смерила Ратибора взглядом оценивающим с ног до головы (на усах-пружинках задержалась).

— А—а—а... Железный Ус — сыскарь... Слыхала о тебе... сказывают усы ты маслом мажешь чтоб перед девками красоваться...

Покраснел Ратибор слово молвить хотел, но Любава ловко между ним и стойкой встала:

— Хозяйка Яга-матушка! Нам про гостя твоего узнать надобно: про Кощея Бессмертного-казначея!

Как имя то прозвучало, что-то в лице Яги переменилось: черты суровые смягчались на миг единый, а в очах искра тёплая мелькнула, но тут же спряталась она за строгостью привычной:

— А что с ним? — буркнула она кружку яростно вытирая уже сухую.

— Где он был ночью прошлой? — прямо спросил Ратибор.

— А мне почём знать? — фыркнула Баба Яга, — Пришёл-ушёл, гость он вольный...

— А мы слыхивали, — Любава ближе шагнула да голос понизила, — задержался он у тебя пирогами твоими угощался...

— Пирогами с капустой, да с соусом паровым... — добавил Ратибор.

Замерла Баба Яга, рука её с полотенцем в воздухе застыла. Медленно перевела она взгляд с Любавы на Ратибора и обратно, суровое лицо её замешательством крайним исказилось:

— Паровой соус?.. Кто... кто вам про соус тот сказал?..

— Слухами земля полнится, хозяйка, — усмехнулся Ратибор и плечами пожал безразлично, разглядывая ногти свои внимательно. — Весь посад гудит об том ...

— Вот ведь душонка казначейская! — швырнула Баба Яга полотенце своё так, что солонка подпрыгнула. — Проболтался! А я-то думала, язык за зубами держать умеет! — облокотилась она о стойку, и без злобы, уже скорее с досадой продолжила. — Да был он здесь всю ночь, как стемнело, так и пришёл, масло принёс для поршней лучшее, из казны спёр, не иначе... А я ему «Кащейка, зачем мне масло твоё?», а он мнётся, краснеет, тьфу ты, мне в мои-то годы!.. Пирогом я его угостила, чтоб не сидел бирюком, а он мне про весы свои, про баланс какой—то, тьфу, баланс у него в голове помутился!

— Значит алиби у него железное? — улыбнулась Любава ласково. — И весы, и поршни?

— Ты мне зубы не заговаривай, красавица, — прищурилась Баба Яга строго. — Алиби—то —алиби, но ежели вы ему скажете, что я тут распинаюсь про пироги да весы его, я вам такой баланс устрою, век помнить будете!

— Могила хозяйка, — Ратибор руки примирительно поднял, — мы по делу тут, а не по сердешным делам казначея...

— Ну идите—идите, с Перуном своим, — кивнула Баба Яга ответом довольная, — самовар мне чистить надобно.

— Я тут давеча потеряшку твою нашел, — Ратибор выложил на стойку клубок путеводный.

— От спасибо тебе, сыскарь, не чаяла я ужо найти пропажу-то! Ох ты ж мой маленький… — всплеснула руками Баба Яга, заворковала над клубком, забыв о гостях.

Вышли они на улицу, Любава со смеху прыснула, ладошкой рот прикрывая:

— «Паровой соус»?! Ты гений, видел лицо её? Испепелить нас взглядом готова была!

— Зато теперь знаем, точно чист Кащей, — усмехнулся Ратибор в усы, — всю ночь поршни своей зазнобушки смазывал, хозяйке «Избушки» помогал.

Посерьёзнела Любава, к башне Велимудра Громобоя взгляд обратив, что над теремами возвышалась:

— Выходит, казначей отпадает, петух Богданов —просто ревнивец механический... Целый день коту под хвост...

— Может и не совсем коту под хвост... — Ратибор руку Любавы взял.

— Ты чего? — спросила Любава чуть испуганно. — Нам возвратится надобно дотемна...

Слова застряли у неё в горле: Ратибор к ней шагнул стремительно, расстояние меж ними одним махом сократив, фигура его огромная свет заслонила, Любава инстинктивно шаг назад отступила, пока спиной в брёвна шершавые стены «Избушки» не упёрлась...

— Ратибор? — голос её дрогнул.

Он же молчал, просто смотрел сверху вниз. И не было в очах его серых ни насмешки привычной, ни усталости воинской в них боле. Буря в них бушевала.

— Ты... ты… чего? — прошептала она уж без страха, а сердечко её чуть ли не в горле колотилось.

Вместо ответа он руку поднял, коснулся щеки её, ладонь огромная шершавая, прикосновение нежное оказалось, локон ей за ухо убрал...

Склонился он ниже, лицо его так близко было, что видела она искорки серебристые в очах его серых, запах кожи его чуяла, пот, железо, и что-то неведомое —родное, мужское неуловимое...

— Ратибор... — выдохнула она последний раз, к здравому смыслу взывая.

Его губы были твёрдыми и горячими, и от того касания по её телу, от макушки до самых пяток, пробежал огненный вихрь. То было похоже на короткое замыкание в сложнейшем механизме: все шестерёнки её самообладания, все защитные барьеры, которые она так старательно возводила вокруг своего сердца, заискрили и намертво заклинили. Мир вокруг —шипение пара из труб «Избушки», запах жжёного сахара и металла —исчез, растворился в тумане. Остались токмо он и то ощущение огненной волны, прокатившейся по венам.

Сердце её, будто сломанный механизм, сорвалось с ритма. Оно пропустило удар, а затем забилось с бешеной скоростью, словно паровой молот, вышедший из-под контроля. Щёки обожгло таким жаром, что, казалось, от неё сейчас пойдёт пар, как от перегревшегося котла. Ноги, до того момента твёрдо стоявшие на земле, вдруг стали ватными, и она была безмерно благодарна за то, что его огромное тело прижимало её к стене, не давая упасть.

В тот миг Любава перестала быть механикессой. Она перестала быть внучкой строгого боярина. Она была просто женщиной, которая чувствовала себя одновременно и хрупкой былинкой, и целой вселенной. В его поцелуе не было робости али сомнений. В нём была сила воина, нежность мужчины и что-то ещё — собственническое, уверенное и до дрожи правильное. Он словно говорил ей без слов: «Моя».

И самое удивительное, что она не хотела ему возражать.

Когда ж он наконец отстранился, чтобы глотнуть воздуха, она смотрела на него огромными, потрясёнными глазами. Её губы, припухшие от поцелуя, приоткрылись, но ни звука не вырвалось наружу. Дыхание сбилось, превратившись в рваные вздохи.

— Твои усы... — прошептала она первое, что пришло в голову. Слова казались глупыми, но то было единственное, что её разум смог сформулировать после такого сокрушительного удара чувств.

— Что с ними? — Ратибор усмехнулся —тихо, самодовольно и в то же время нежно.

— Они... они пахнут машинным маслом и мятой... — пробормотала Любава растерянно.

И сама, не в силах противиться тому новому, горячему желанию, потянулась к нему за новым поцелуем. В тот момент «Избушка» решила сменить режим вентиляции, и из трубы на крыше вырвалось облачко пара с запахом капусты, окатив их обоих.

Они отпрянули друг от друга будто застигнутые врасплох отроки. Любава залилась краской и спрятала лицо у него на груди. Ратибор лишь крепче обнял её и тихо рассмеялся.

— Кажется, Баба Яга одобряет.

Любава подняла голову и несмело улыбнулась ему в ответ. В том смущённом смехе и робкой улыбке было больше страсти и нежности, чем в любом самом страстном признании. Её мир перевернулся и встал на место одновременно. И то новое место ей очень-очень нравилось.

— Идём, — кивнул Ратибор, — но теперь вместе идём, и боле не позволю тебе во мне сомневаться!

Взял он её за руку, пошли они по улице Вышеграда—на—Паровом уже не как напарники по розыску, а как двое влюблённых, коим теперь любая тайна по плечу была.

***

Солнце, похожее на раскалённый докрасна паровой котёл, медленно опускалось за окоём6, окрашивая медные крыши Вышеграда в багряные тона. Шли Ратибор с Любавою по улице, воздух был густ и тёпел, пах он пылью дорожной, металлом остывающим да травой скошенною с лугов, что за стеной градской раскинулись.

Шли они молча, ибо слова были не надобны. Рука Ратибора, большая да надёжная, крепко сжимала ладонь Любавы. Чувствовала девица тепло его кожи даже через перчатку. И казался ей весь мир — и идол пропавший, и знаки странные, и следствие их — далёким да неважным. Важен был лишь тот закатный час да молодец, что рядом шёл.

У ворот усадьбы боярской остановились они. Неохотно выпустил Ратибор руку её из своей.

— Тебе бы отдохнуть надобно, — молвил он тихо, на неё сверху вниз глядя. В очах его серых, что сталь булатная, огонь закатный отражался. — День завтрашний труден будет.

— Не страшно мне, — отвечала Любава. И не бравада то была в голосе её, а нежность.

Улыбнулся Ратибор лишь уголком губ. Не поцеловал он её снова, хоть и желали того оба. Негоже то было у ворот боярских. Лишь коснулся легонько щеки её тыльной стороной ладони, развернулся да пошёл прочь по улице — плечистый молодец, чей силуэт на фоне неба пылающего высился.

Смотрела Любава ему вслед, пока за поворотом не скрылся он, а после толкнула калитку тяжёлую.

***

А в усадьбе переполох стоял. Слуги сновали туда-сюда с подносами, из кухни же ароматы умопомрачительные жареного мяса да выпечки свежей доносились. В тереме главном все огни горели.

Навстречу ей по лестнице дедушка её спускался — боярин Искра. Старик статный, с бородой седою окладистою, да очами голубыми, проницательными. Увидел внучку — и лицо его, обычно строгое, улыбкой тёплой расплылось.

— Любавушка! Вернулась! А у нас гости! Важные!

— Гости? — удивилась Любава. — Не слыхала я о приёме.

— То не приём! — дедушка хитро прищурился. — То сваты! Из самого Новограда прибыли! Купец первой гильдии Гаврила Щедрый сына своего сватает!

— Сына? Да я ж его и в глаза не видывала! — похолодело всё у Любавы внутри.

— Вот и познакомишься! — весело гремел дедушка, подталкивая её к дверям трапезной. — Красавец он писаный! И доход такой, что полказны княжеской!

Усадили Любаву на место почётное во главе стола. Напротив неё жених будущий сидел. Красив был: кудри светлые до плеч, кафтан бархатный, на пальцах перстни с каменьями. Улыбался он ей приторно-сладко, манжеты кружевные то и дело оправлял.

Говорил жених без умолку за ужином: о конях своих заморских с подковами медными, о делах торговых (как перекупщиков в Царьграде обманул), о нарядах своих (какой воротник-жабо ныне в Ганзе в моде).

Ковыряла Любава вилкой жаркое из перепелов. Влетали слова жениха в одно ухо да в другое вылетали. Механическая кукла он был: фасад красив, а внутри пустота да скрип шестерёнок самолюбия. Не было в нём ни страсти к механике, как у неё, ни чести воинской, как у Ратибора. Пуст был.

Подняла она очи и встретилась взглядом с дедом. Смотрел на неё боярин Искра внимательно, без тени веселья. Видел всё: и вид скучающий её, и кубок с вином заморским отодвинутый, и пальцы, что край скатерти теребили.

Поднялся он тогда со места своего и голос его громом прогремел:

— Благодарствую вам, гости дорогие, за честь оказанную! Знаменита семья ваша хваткой купеческой да богатством!

Приосанился жених.

— Однако! — продолжал боярин, и сталь в голосе его зазвенела. — Внучка моя — девица с характером! Ум её острее бритвы вострой, а душа не злата да каменьев жаждет, а знаний да свершений! Не смею я сердце её принуждать!

В трапезной тишина повисла.

— А потому... — поклонился боярин гостям. — Без воли её согласия не дам! Но… ежели сама она захочет, ежели мил по сердцу…

— Нет! — вскричала тут же Любава.

Ахнула мать женихова. Побагровел сам жених от злости да унижения. Вскочили гости из-за стола и шумно удалились.

— Дедусечка! Спасибо тебе! — бросилась Любава к деду, обняла его за шею.

— Иди спать, егоза, — погладил старый боярин её по волосам. — И пусть приснится тебе тот, кто очи твои заставляет сиять ярче фонарей газовых.

Смутилась Любава от слов деда, чмокнула в щеку, да и убежала в горницу свою.

Долго стояла она у окна, на луну огромную глядя, что на небе звёздном, словно бриллиантами усыпанном, сияла. Сон подкрался незаметно. Снился ей Ратибор. Не в кольчуге да при сабле, а в рубахе простой. Шли они по лугу цветущему (чего в Вышеграде—на—Паровом отродясь не бывало), и усы—пружинки его шею ей щекотали, когда шептал он ей на ухо слова нежные да глупые. Не было во сне том ни идолов, ни котлов тайных — лишь они вдвоём да небо летнее над головою.

***

Дом Ратибора Железного Уса стоял на отшибе, ближе к стене крепостной, чем к центру шумному Вышеграда. Строение то было простое, но крепкое, из сруба, потемневшего от времени. Пахло внутри воском, кожей да смазкой оружейной. Не стал он верхних фонарей зажигать. Одна лишь свеча на столе горела-мерцала, тени длинные да пляшущие на стены бросая.

Стоял Ратибор у окна горницы своей небольшой. Был он без кольчуги, в рубахе льняной простой, что мощь плеч его скрыть не могла. Повисли усы-пружинки безвольно — механизм подачи соли нюхательной заело ещё утром, но не было ни сил у него, ни желания чинить его.

Смотрел он на луну огромную, серебряную, что над башней часовой висела. Затихал внизу град: шипение пара, стук молотков да песни пьяные из трактиров доносились. Засыпал Вышеград—на—Паровой.

А Ратибор — нет. Стояло перед очами его лицо Любавы Искры: волосы золотистые с прядками червонными из косы выбившиеся, губы упрямо сжатые в споре с ним, улыбка солнечная редкая... Вспомнил он руку её в ладони своей — маленькую, но сильную, вкус губ её вспомнил — сладкий, с ноткой пирога яблочного.

Усмехнулся он тихо в темноте на отражение своё в стекле оконном.

«Волокита», — прошептала она тогда с презрением таким, будто хуже кляксы он был в чертежах её драгоценных.

Сжал он кулак и легонько ударил им по подоконнику.

«Как же доказать ей? Как упрямицу эту убедить поверить? Видит Перун—батюшка: всё то время лишь она пред очами моими была! А улыбки другим — то лишь маска была».

Отвернулся он от окна и сел на лавку, устало лицо руками потерев. И припомнилась ему та деваха злосчастная…

На Торговой площади, где воздух был густо замешан на запахах жареных пирогов, свежей рыбы и раскалённого металла, Ратибор пробирался сквозь толпу. Вдруг путь ему преградила девица. Была она разодета в пух и прах: сарафан из заморского шёлка, мониста на шее звенят, а в глазах — шалый огонёк.

— Ах, Ратибор! — воскликнула она, картинно всплеснув руками и преграждая ему дорогу. — А я тебя по всему посаду ищу! Говорят, ты на докладе у князя был? Устал, поди?

Она попыталась было повиснуть у него на шее, но Ратибор, обладая выучкой опытного дружинника, ловко и аккуратно отступил на полшага в сторону. Её руки схватили лишь пустоту.

— Здрава будь, Варвара, — спокойно и прохладно ответил он, даже не пытаясь улыбнуться своей знаменитой белозубой улыбкой. — Дела у меня. Не досуг мне нынче.

Все то знали ту Варвару — дочку купца, известную на весь Вышеград тем, что ни один молодец не мог пройти мимо её лавки с лентами без того, чтобы не быть осмотренным с ног до головы.

— Какие ж то дела могут быть важнее беседы задушевной? — не унималась Варвара, надув губки и строя глазки. — Помнится мне, ты мне намедни комплимент делал... про очи мои ясные.

— Очи свои ясные, Варвара, для другого молодца прибереги, — всё так же твёрдо ответил Ратибор. — А нам с тобой не по пути. Не обессудь.

Кивнув на прощание, пошел дальше, оставив Варвару стоять посреди дороги.

Как токмо он скрылся за спинами торговцев горшками, лицо Варвары изменилось. Улыбка сползла с него, как масло с горячей сковороды. Глаза сузились.

— Ах так! — прошипела она вслед удаляющейся парню. — Железный Ус, значит? Важный стал, значит. Ну погоди... Не хочешь по-хорошему? Ну так ладно!

Она поправила платок и решительно направилась в другую сторону — туда, где под навесом сидели её товарки с пирогами.

— Ох, девоньки! — понесся по торгу голос Варвары. — Что твориться-то?! Я-то думала, всё честь по чести! А он... он аки ветер в поле!

— Что такое? Что стряслось? — загомонили кумушки.

— Да как, что? — голос Варвары стал громким и наигранно—скорбным. — Гулять меня намедни Ратибор под луной звал! А я девица честная. Отказала я. Слыхивали ж все, что на боярскую внучку он зарится? Да токмо не видать ему Искры, как своих ушей!

— Да как не видать-то! — всплеснула руками одна из торговок. — Тепереча он не простой дружинник, а первый сыскарь, да герой каких мало! Всё ж таки вызволил из полона внучку боярина Искры…

— Ты смотри, никак Боги светлые его обласкали! За одну зиму, и так возвысился!

Случилось то зимой прошлой, лютой такой, что трубы паровые Вышеграда не выдержали мороза, да и лопнули, окутал Нижний посад туман ледяной. В ту пору Ратибор простым десятником в дружине был: службу исправно нёс да мечом на плацу махал, о славе мечтал он тогда больше, чем о деле сыскном, волхвы били в бубны, мор предсказывая, механики котлы чинили, матерясь почём зря.

И в ту пору пропажа случилась великая: исчез из казны княжеской «Златой Оракул». Не просто драгоценность то была — жемчужина Вышеграда—на—Парового: хронометр механический, размером с голову бычью, корпус его из червонного золота отлит был, а внутри за стеклом сапфировым механизм сложнейший вращался: планеты серебряные вокруг солнца златого кружились, стрелки—молнии Перуна время показывали да фазы луны.

Рвал и метал князь Всеслав, стража поднята была по тревоге, дружинники град прочёсывали — но «Оракул» как сквозь землю провалился. Пало подозрение на варягов из дома торгового «Топор и Крендель», токмо алиби их крепче мёда их медовухи оказалось.

Стоял тогда Ратибор в карауле у ворот западных, кутался в тулуп от скуки да следы на снегу свежевыпавшем разглядывал. И зацепился орлиный глаз его за странность одну: следы полозьев саней вели от терема княжеского к лавке меховщика... а вот обратных следов-то и не было!

Уходила от лавки цепочка следов обычных, снегом присыпанная... Но заметил Ратибор то, что другие упустили: капли крошечные на снегу виднелись едва приметные.

Присел он на корточки, каплю одну растёр пальцами да принюхался: «Масло для осей смазочных... Чистое... Не замёрзшее».

Логика проста была: доехали сани до лавки меховщика, там груз тяжёлый (механизм златой) перегрузили на иное что-то... На то, что едет тихо, следов широких не оставляет... На то, что смазывать надобно даже в мороз лютый...

Вспомнил Ратибор слухи об изобретении новом боярина Скупина: повозке самодвижущейся паровой ходкой, капризна она была, часто ломалась, масла много требовала...

Бросился он к усадьбе Скупина, спала усадьба та, но из сарая каретного струйка пара тонкая пробивалась... Налёг Ратибор плечом аккуратненько на дверь... И увидел картину дивную: боярин Скупин сам красный от натуги пытался «Златого Оракула» впихнуть в отсек багажный повозки своей паровой! Не лез механизм тот, цеплялся стрелами—молниями за трубки котла медные!

— «Не идёт зараза!» — шипел боярин, — «Князь всё одно не заметит! Скажем сломался!»

Кашлянул тут Ратибор, подпрыгнул боярин обернулся:

— «А... то ты... Железный Ус... Ты то... того... не видел ничего».

— «Я-то не видел... — скрестил Ратибор руки на груди. — А вот Оракул... он правду показывает всегда... И сейчас показывает он, что вор ты».

Так поймал Ратибор Железный Ус вора великого не мечом острым, а умом своим да наблюдательностью зоркой.

Радостен был князь Всеслав от возврата сокровища да смекалки дружинника, издал указ наутро особый: создать при князе должность новую — сыскаря особого! И первым человеком на посту том стал Ратибор.