Дело о пропавшем Перуне, медном котле и Золотом Полозе

Перестали звать его с тех пор просто дружинником. Стал он теперь первым княжеским сыскарём: человеком, что правду ищет там, где другие лишь чары волхвов видят, козни нечисти, пар да шестерёнки...

Получив от князя Всеслава грамоту с печатью златой да звание первого княжеского сыскаря, пребывал Ратибор в радости лёгкой, сидела кольчуга на нём как влитая, а усы—пружинки топорщились, казалось, от важности великой.

Шёл он тот день последним патрулём Верхний посад проверяя, не шалят ли варяги у лавок ювелирных, день был солнечный, дым весёлый из труб валил, насвистывал Ратибор песню геройскую, шёл по брусчатке, поигрывая значком новеньким сыскаря на груди.

Вдруг тишину посада звон колокольчика возмущённый нарушил, да цокот копыт, вылетела из-за поворота кибитка крытая да резная, парой вороных запряжённая, герб боярина Искры красовался на дверце её.

Остановилась кибитка резко, прямо перед Ратибором, кучер поводья натянул так, что кони встали на дыбы, распахнулась дверца и вылетела оттуда девица, словно ветер буйный.

Была то Любава Искра, плащ дорожный с меховым подбоем был на ней, но даже он осанку горделивую скрыть не мог да формы девичьи аппетитные, держала она саквояж одной рукой, свитки торчали из него, инструмент медный циркулю подобный, другой рукой поводок держала, щенок механический бесновался на конце поводка того, пар пуская колечками да тявкая.

— «Опять!» — воскликнула она кучеру обращаясь, — «Опять регулятор паровой идиотский сбился! Тащились от Новограда со скоростью улитки больной! Дедушка будет в недовольствии!»

Замер Ратибор: никогда не видал он подобного, вместо того, чтобы охать жеманно али помощи просить, спорила та девица яростно с кучером о характеристиках технических кареты той!

Обернулась она резко и наткнулась взглядом на Ратибора, стоял он как вкопанный, просто смотрел на неё: на прядки огненные из-под шляпки выбившиеся, на очи гневом горящие, щенка смешного, дымящегося у ног её...

Встретились взгляды их лишь на миг единый: удивление мелькнуло в очах её («И чего уставился?»), а в очах его... перевернулся мир весь… слава первого сыскаря, мечты геройские, всё пылью ему показалось перед красой-девицей, живой, настоящей да сердитой такой!

Фыркнула она лишь, подобрала юбки, да ни словечка ему не сказав, взбежала по ступеням усадьбы Искры.

Остался стоять Ратибор посреди улицы, значок сыскаря вдруг тяжёлым ему показался без меры...

Влюбился он с первого взгляда в ту, что даже существования его не заметила...

Вынырнул Ратибор из воспоминаний, задул свечу, погрузилась комната во мрак, но сон не шел к нему. Лежал он на лавке, руки за голову закинув, смотрел во тьму, где отсветы далёкие градского газа по потолку плясали...

И видел он во тьме той не знаки постамента, не крылья паровые...

Видел очи её... И довольно ему было того, чтобы до самого рассвета глаз не сомкнуть...

***

Глава 3

Гридница7 князя Всеслава Чародея была одним из немногих мест в Вышеграде, где старина торжествовала над прогрессом. Здесь не шипели паровые трубы, а потрескивали поленья в огромном, выложенном изразцами камине. Свет шёл не от газовых рожков, а от сотен свечей, пламя которых отражалось в начищенных до блеска доспехах, развешанных по стенам. Воздух пах воском, старым деревом и едва уловимым ароматом сухих трав, которые волхвы жгли для очищения.

Князь Всеслав стоял у окна, глядя на просыпающийся град. Был он ещё не стар, но бремя власти и тайных знаний наложило на его лицо отпечаток вечной задумчивости. Услышав тяжёлые шаги Ратибора, он обернулся.

— Докладывай, Железный Ус, — голос князя был спокоен, но в нём слышались стальные нотки. — Град гудит, как растревоженный улей. Сам понимаешь, без идола Перуна Купальская ночь под угрозой. Народ ропщет.

Ратибор вытянулся по струнке. Был он в полной броне, но без шлема. Усы—пружинки уныло свисали — механизм подачи соли заел ещё со вчерашнего дня.

— Мой князь, — начал он твёрдо. — Расследование движется. Проверил пару основных версий.

— И что же нарыл? — князь отошёл от окна и сел в резное кресло, жестом приглашая Ратибора сказывать свободнее.

— Во-первых, казначей Кащей. Подозрение с него снято. У него железное алиби.

— Вот как? — Всеслав удивлённо вскинул бровь. — И кто же его свидетель? Неужто летописец?

Ратибор позволил себе лёгкую усмешку.

— Свидетель куда надёжнее летописца, мой князь. Баба Яга. Хозяйка «Избушки». Он был у неё всю ночь.

Князь тихо рассмеялся.

— Ах, вот оно что... Ну что ж, одной заботой меньше. Пусть будут счастливы. Дальше. Что там с мастерской Богдана? Я слышал, его механический петух снова вырвался на волю.

— Петух ни при чём. Он просто ревнивый механизм. Принял идола за конкурента из-за того, что того смазывают маслом, и пытался его «клевать». Богдан подтвердил: у петуха нет ни сил, ни ума для такой кражи.

Князь встал и медленно прошёлся по гриднице, сцепив руки за спиной.

— Значит, казначей чист, кузнец и его птица не виновны... Кто же остаётся?

— У меня есть пара версий, но я пока остерегусь...

— Я понял. Ну что ж, иди, сыскарь. Жду тебя вечером на доклад.

— Слушаюсь! — Ратибор щёлкнул каблуками.

— Иди, Ратибор. Иди и верни Перуна на его законное место. Но помни: действуй мудро. Не железом единым жив Вышеград—на—Паровой.

Ратибор поклонился и направился к выходу.

— И ещё кое-что, Железный Ус! — окликнул его князь.

Ратибор обернулся.

— Твои усы... Они выглядят грустными. Смажь их наконец. Негоже первому сыскарю ходить с неисправным снаряжением.

Ратибор коснулся пальцем пружинки механизма, и усмехнулся:

— Будет исполнено, мой князь. Сразу после того, как мы вернём идола.

***

Токмо и успел выйти Ратибор за ворота княжеского терема, как на него налетел вихрь в красном сарафане по имени Любава.

— Так и знала, что ты на докладе у князя был! — сверкая глазами, скороговоркой выпалила барышня. — А я поняла! Поняла, что там за следы были! Леший! Лесной дух! Я слышала, что он боится электричества, но обожает смазку! Что ежели он... модернизироваться решил?

— Леший не стал бы красть идола Перуна, — покачал головой Ратибор. — Он — дух природы. Перун — бог. Они ж сторонники.

— Но вот медный котёл... — со значением посмотрела Любава на него. — Котёл тяжёлый, его не унести незаметно... — видя, что её слова не доходят до сыскаря, девушка встала в излюбленную женскую позу «руки в боки». — Масло! Ратибор! Масляные пятна! И следы копыт! И котёл! Леший украл котёл не для того, чтобы переплавить его! Он украл его для смазки! Ну, смазку в нём он хранить будет!

— Ты гений, Любава Искра! — Ратибор посмотрел на неё с восхищением и лёгкой досадой от того, что сам не додумался.

***

Лес у Кривого оврага встретил их прохладой и запахом прелой листвы, смешанным с едва уловимым ароматом машинного масла. Не диким буреломом был тот лес, а парком ухоженным, по воле хозяина устроенным. Росли деревья рядами стройными, ровно солдаты на плацу, а меж корней дубов да сосен могучих трубки медные змеились — то из бань градских водица горячая подавалась. Любил комфорт Леший—хозяин.

Шёл Ратибор первым, ступал по мху мягкому бесшумно. Ладонь его на эфесе сабли покоилась, но взгляд был спокоен. Следовала за ним Любава: сарафан её с шестерёнками вшитыми тихо позвякивал, а в руке держала она щуп медный длинный — инструмент механика, что в руках её в оружие грозное превращался.

— Тс—с! — Ратибор руку вскинул резко, останавливая её.

Впереди, на поляне небольшой, действо странное творилось. Посреди поляны стоял Леший—Механик: дух коренастый, на пень замшелый похожий, мхом зелёным обросший. Но заместо ног «курьих» поршни мощные из железа кованого были, ходили они вверх-вниз мерно.

Перед ним стоял котёл их медный. Да токмо не узнать его было: трубки к бокам приварены были, насос паровой сбоку крепился, а сверху манометр торчал. Леший рычаг насоса качал одной рукой (в другой трубка его неизменная была), а из носика котла струя масла тонкая да мощная била.

«Тук—тук—пшшш—тук», — поршни ходили вверх-вниз в смазке идеальной.

— Эге—гей! Хозяин леса! — крикнул Ратибор, из-за деревьев выходя.

Вздрогнул Леший и обернулся. Забегали глазки его бусинками испуганными.

— Ась? Кто тут? А—а—а... Сыскарь да механикесса? Чего пугаете? У меня тут техобслуживание! Видали! — он трубкой на котёл указал: — Кака вещь отличная! Градские горшок свой потеряли? А я нашёл! Он же медный! Самый лучший материал для смазки поршней! Красота!

Любава руки в боки упёрла: лопнуло терпение её.

Подошла она к котлу да дёрнула с силой за трубку одну из приваренных.

— Дедушка Леший! То же котёл священный! Без него кулеша не сварить на Купаву! Весь град без угощения праздничного останется!

— Кулеш? То еда такая? — Леший затылок почесал, на корень узловатый похожий. — Ну ладно-ладно... Забирайте горшок ваш. Токмо дайте мне чертежи того насоса потом переписать? А то у меня поршень клинит иногда...

На Ратибора Любава глянула: тот лишь плечами пожал — важнее котёл был сейчас споров дипломатических о смазке.

— По рукам, лесной дух, — сказала Любава. — Чертежи я тебе пришлю. А ты взамен нам с одним делом поможешь... И не будешь больше казённое имущество таскать.

— Дело? Какое дело? — оживился Леший. — Я страсть как люблю дела! Особливо коли там маслом пахнет али пирогами!

— Пропал идол Перуна. Мы ищем того, кто его украл. Ты ничего не видал? Не слыхал? Может, грохот слыхал али огни странные видал?

Нахмурился Леший и колечко дыма выпустил.

«Тук—тук—пшшш—тук», — продолжали ходить поршни его.

— Чужаки в лесу были, то да... в железо облаченные, — проскрипел Леший. — Да токмо не люди то. Шипят, гремят... Кикиморы от них разбежались, русалки жалуются — водица в ручье стала горячей да ржавой. Но чтоб идол тащили... Нет, такого не видал. Я бы запомнил, — он хитро прищурился. — Хотя... Был один старик. Волхв. Велимудр, кажись. Он тут кружил на прошлой неделе, травки какие-то искал... али детали? Бормотал про «величие» да «обновление». Я ему: «Ты, дед, лес не порти!». А он мне: «Я природу улучшаю!».

Ратибор и Любава переглянулись.

А Леший, заметив их переглядывания, и сам хитро прищурился. И всем стало ясно как день: отдавать котёл он не желает ни по-хорошему, ни по-плохому.

Ратибор, до того молча за сценой наблюдавший, шагнул вперёд. Тень его богатырская пала на лесного духа.

— Послушай, хозяин лесной, — голос его был низок и спокоен, как рокот грома далёкого. — Можем мы договоримся. По-хорошему.

Леший попятился, упёршись поршнем в котёл.

— А чего то ты мне указываешь? Я тут хозяин! Лес мой! Что хочу, то и ворую... то бишь, нахожу!

— Мы обмен предлагаем, — продолжил Ратибор, на браваду его внимания не обращая. — Обмен справедливый. Ты котёл граду возвращаешь. А град, то есть казна князя Всеслава, будет тебе масло машинное поставлять. Лучшее! Сколько надобно для поршней твоих.

Задумался Леший. Мысль заманчивая была. Но вредность природная верх взяла.

— А охрана? А браконьеры? Эти ваши... механики! Ходят по лесу с пилами да топорами! Деревья портят! Трубки мои топчут!

— Охрану границ мы обеспечим, — кивнул Ратибор. — Дружинники лес патрулировать станут. Ни один браконьер-механик не проскочит. В безопасности лес будет.

Пожевал Леший мундштук трубки. Предложение щедрое было. Но котёл таким удобным казался...

— Не—а... — протянул он. — Не пойдёт. Мне и с котлом хорошо. И лес я сам оберегу. А вы идите—идите... Не мешайте техобслуживанию.

Он демонстративно отвернулся и снова дёрнул рычаг насоса.

Посмотрела Любава на Ратибора с отчаянием. Тот лишь плечами пожал: «Я всё, что мог, сделал». И тут осенило Любаву. Хитро улыбнулась она и шагнула к трубке медной, что от котла в чащу змеилась.

— Значит так, да? — голос её холодным да деловым стал. — Не хочешь по-хорошему?

— Ты чего удумала, девица? — замер Леший с рукой поднятой.

Не ответила Любава. Присела на корточки, соединение трубки с котлом внимательно осмотрела. Затем взгляд её выше скользнул, к кронам древесным.

— Ратибор... — позвала она тихо.

Подошёл сыскарь, глянул — и сразу смекнул, что удумала девица.

— Ага... Вон оно что.

Подняли они головы. Высоко над поляной, меж ветвей дубов вековых, труба главная проходила — магистраль горячего водоснабжения градская. Толстая труба медная в бересте-изоляторе. Та самая, что всю систему Лешего питала.

Выпрямилась Любава и на духа лесного с торжеством глянула.

— Дедушка Леший... А знаешь ли ты, что будет, коли мы вентиль перекроем?

Бледен стал Леший. Вернее, кожа его мшистая на оттенок светлее стала.

— Ты... ты не посмеешь!

— Ещё как посмею! — Любава руки в боки упёрла. — Я механикесса! Град я выучила, как свои пять пальцев! И каждую трубу в нём ведаю! Одно слово моё князю Всеславу — и завтра поутру поршни твои колом встанут! Ни душа горячего для русалок, ни смазки для ног твоих! Обратишься ты в пень трухлявый да корявый!

— Она может, — Ратибор для пущей убедительности ладонь на эфес сабли положил. — И я ей подсоблю вентиль тот найти.

Переводил Леший взгляд с Любавы на Ратибора и обратно. Паника в очах его бусинках читалась. Представил он утро без пара горячего, без мягкого хода поршней... Невыносимо то было.

Горестно вздохнул он, облако дыма огромное выпустив:

— Эх... Ладно уж... Забирайте свой горшок... Чертежи токмо пришлите опосля...

Пнул он котёл ногой-поршнем. Котёл обиженно звякнул и на валуны приземлился. Подошла Любава и сняла его с валунов. Тяжёлый был котёл, но справилась девица.

Котёл Ратибор на плечо могучее водрузил, и токмо они к опушке подошли сзади голос Лешего жалобный раздался:

— Эй! А про масло-то не забудьте! И про охрану! А то я вас ведаю... Вы ж градские... Вам лишь бы лес эксплуатировать!

— Не забудем, — усмехнулся Ратибор в усы. — Слово сыскаря.

Лишь хитро улыбнулась Любава про себя. Дипломатия, она ведь разная бывает: где маслом для поршней обойтись можно, а где и холодной водицей... в самом прямом смысле.

Когда же поляна за деревьями скрылась, тихо сказала Любава:

— Велимудр здесь был. Искал он что-то в лесу.

— Лес — источник силы для волхвов, — задумчиво молвил Ратибор. — Возможно, дух лесной что-то напутал, и искал волхв не детали железные, а нечто магическое для опытов своих да изысканий.

— Сочетание магии лесной да механики паровой... Странно то, и непонятно...

— Разберёмся, — твёрдо сказал Ратибор, поудобнее перехватывая котёл.

— Мы тут уже проходили, — через какое-то время шепнула Любава, остановившись у старого замшелого дуба.

— Думаешь Леший чудит? — окинул пристальным взглядом гигантское дерево Ратибор.

— Мя—я—я—у... — раздалось сверху громкое, протяжное и невероятно ленивое.

Ратибор и Любава замерли на месте и синхронно задрали головы. На толстой, древней ветви многовекового дуба, свесив вниз все четыре лапы, возлежал он. Кот. Не просто Кот, а Кот—Баюн! Истинный царь того леса, воплощённая лень и мудрость в пушистой оболочке.

Шерсть его была чудом, достойным песен гусляров. В тени листвы она казалась матово-серой, но стоило лишь случайному лучу солнца пробиться сквозь кроны, как весь зверь вспыхивал холодным, благородным светом. То было не просто серебро — то был живой, текучий лунный свет, сплетённый в миллионы тончайших нитей. По бокам и на мощной груди шерсть переливалась перламутром, играя всеми цветами радуги, словно внутренняя сторона речной раковины. В тот миг он был не живым существом из плоти и крови, а ожившей статуей из драгоценного металла и лунного сияния.

Но самым поразительным были его глаза. Огромные, круглые, с вертикальными зрачками—щёлками, они горели на морде двумя расплавленными изумрудами. То было чистое, не замутнённое ни единым вкраплением, изумрудное сияние. В тех очах не было тепла — лишь вековая скука, вселенская мудрость и лёгкая, аристократическая насмешка над суетой мира. Когда он медленно моргал, веки его опускались с тяжестью заслонок в доменной печи, гася тот изумрудный огонь.

Он был огромен. Размером с доброго телёнка, с мощными лапами, каждый коготь на которых был подобен изогнутому кинжалу из чёрной стали. Но вся эта первобытная мощь была абсолютно расслаблена. Он не сидел и не лежал — он возлежал, словно падишах на шёлковых подушках, позволяя миру крутиться вокруг него.

От него расплёскивалась аура абсолютного спокойствия и власти. Воздух рядом с ним казался гуще, тяжелее. Казалось, сам лес замирал в его присутствии: переставали петь птицы, стихал ветер в ветвях, и даже шум города на горизонте превращался в едва слышный гул. Он был здесь хозяином, философом и судьёй в одном лице, то бишь морде. И сейчас тот златой взгляд лениво скользнул по двум путникам у подножия дерева, оценивая их так же, как он оценивал всё в том мире: с точки зрения потенциальной скуки или мимолётного развлечения.

— Ц! Догулялись… — пробасил Ратибор, опуская котёл.

Кот медленно, с явным усилием, повернул голову и смерил их оценивающим взглядом. Затем он широко, с хрустом челюсти, зевнул, обнажив клыки размером с хороший кинжал.

— Мя—я—я—у... — повторил он на тот раз с отчётливой вопросительной интонацией.

— Кот Баюн, полагаю? — предположила Любава, с научным интересом разглядывая легендарное создание. — Нянюшка сказывала, ты сказки сказываешь да путников убаюкиваешь.

Кот презрительно фыркнул. Звук был похож на то, как пар выходит из клапана.

— Убаюкиваю? — его голос оказался на удивление низким и бархатистым. — Я — элита фелинологии8 энтого леса. Я — хранитель мудрости и сарказма. А вы... вы несёте… кастрюлю?..

— То не кастрюля, а священный котёл Перуна! — Ратибор нахмурился.

Кот Баюн закатил глаза.

— Какая разница? Тяжесть земная. Суетность. Вы идёте, пыхтите... От вас пахнет потом и машинным маслом, — смешно сморщился да пошевелил усами Кот. —Отвратный букет.

Любава упёрла руки в боки. Её сарафан тихо звякнул шестерёнками.

— Послушай, усатый философ! Мы токмо что от Лешего ушли. Мы котёл вернули! А ты тут лежишь и критикуешь?

Кот медленно моргнул.

— Леший — невоспитанный грубиян. Вечно топает своими поршнями. А вы... вы просто шумные. И кастрюля ваша гремит.

Он лениво потянулся, выпустив когти размером с ножи для разделки мяса.

— Впрочем... — Кот прищурился. — Раз уж вы меня потревожили... извольте заплатить пошлину за проход по моей территории.

— И какова же пошлина? — вздохнул Ратибор.

Кот Баюн хитро сощурился:

— Сказку хочу. Новую. Про механизмы. Чтобы я заснул от скуки. Начинай, Железный ус.

Ратибор беспомощно посмотрел на Любаву. Та хитро улыбнулась и шагнула вперёд.

— Слушай, о великий Баюн. Живёт—поживает в Вышеграде кузнец-кудесник по имени Богдан...

Она начала рассказывать самую нудную историю из возможных: про то, как Богдан пытался настроить регулятор давления в паровой бане, и как у него три дня подряд взрывались предохранительные клапаны. Она вдавалась в такие технические подробности (проходное сечение трубок, коэффициент расширения), что даже у Ратибора начали слипаться глаза.

Кот Баюн слушал. Сначала его веки опустились наполовину. Затем он начал мерно посапывать. Наконец, он издал последний протяжный храп-вздох:

— Мр—р—р... хр—р... клапан... давление... ску—у—ука...

И громадная серебристая туша обмякла на ветке, погрузившись в глубокий сон. Ратибор и Любава уже собирались на цыпочках уйти, как вдруг Кот Баюн, не открывая глаз, пробормотал:

— Постойте... А вы Водяного давно видели?

Ратибор удивлённо переглянулся с Любавой.

— Давненько. А что?

Кот приоткрыл один жёлтый глаз.

— А то... Ходят слухи по лесу… м-м-м… пикантные. Говорят, наш Водяной завёл себе новую пассию. Русалку из градского фонтана.

Любава хмыкнула:

— Из того, что с паровым приводом?

— Именно! — Кот открыл второй глаз и сел, явно оживившись. Спать ему расхотелось. — Представляете? Он теперь к ней на свидания ходит. Приплывает к сточной трубе под площадью Семи Ветров. Тащит ей водоросли да кувшинки из чистого пруда... А она ему включает режим «танец водяных струй»! Говорят, от того у него вся чешуя дыбом встаёт. И не токмо чешуя.

Ратибор закашлялся, пытаясь скрыть смех.

— А ещё я слыхивал, — Кот понизил голос до заговорщического шёпота, — что он пытался подарить ей жемчужину. Но то оказалась шестерёнка от старых часов с ратуши! Она её проглотила, и теперь у неё несварение и романтическое настроение одновременно!

Любава что есть сил пыталась сдержать смех, закусив губу. Ибо все знали, как рассмеёшься один раз от байки Кота, так и будешь смеяться пока не лопнешь.

— А самое смешное было на прошлой неделе! — Кот аж мурлыкал от удовольствия. — Он решил произвести на неё впечатление своей силой! И что вы думаете? Попытался закрутить вентиль на главной градской трубе с горячей водицей! Чуть весь Нижний посад не затопил! Еле Леший его оттащил. Теперь Водяной ходит весь в ожогах от кипятка и страшно этим гордится! Говорит: «Шрамы украшают кавалера»!

Кот Баюн самодовольно облизнул лапу.

— Вот то я понимаю — служебный роман в условиях пара и магии! Куда интереснее ваших рассказов про клапаны, — он снова принял величественную позу и закрыл глаза. — Ну всё, идите уже. Развлёкся я сплетнями не хуже, чем нудной механикой. Мя—я—у—у—у. И передайте Богдану, что его вечный гвоздь — то метафора его жизни. Так же изогнётся, любо-дорого будет глянуть!

Ратибор и Любава, с трудом сдерживая смех, поспешили прочь от дуба.

— Представляю эту картину... — сквозь тихие смешки проговорила Любава. — Водяной с ожогами и русалка с шестерёнкой в желудке...

— Тише ты! — Ратибор тоже улыбался во весь рот. — А то Баюн услышит и потребует рассказать ему про роман Кащея с Бабой—Ягой! Вот где главная сплетня века!

— А что он про Богдана говорил?

— Да кто ж его разберёт-то, — пожал плечами Ратибор. — Что-то про гвоздь, метафоры, да про жизнь…

***

Солнце уж к закату клонилось, багрянцем медные крыши Вышеграда окрашивая, когда вышли Ратибор с Любавой из лесу. Котёл медный хоть и лишён был «улучшений» незаконных, а тяжёл был изрядно. Нёс его Ратибор на плече играючи, а Любава рядом шла, с подола сарафана листья да веточки мелкие отряхивая.

Как раз мимо кузнечного квартала проходили они, когда воздух звук пронзил такой, что стёкла в теремах задрожали. Не «ку—ка—ре—ку» то было обычное, а рёв механический да скрежет металла, усилен он был клапаном паровым до грома невиданного.

«Ку—ка—ре—КУ—У—У!» — звук тот был подобен скрежету шестерёнок несмазанных да шипению котла пробитого.

Из ворот мастерской Богдана Парокулака вылетел виновник шума. Петух механический был как новенький: оперение медное до блеска начищено, глаза-фонари ровным красным светом горят, шёл он гордо по улице, из-под хвоста колечки пара отработанного выпуская.

Вслед за петухом из кузницы и сам Богдан вышел. Лицо его сажей было перепачкано пуще прежнего, а в руках маслёнку держал.

— А, вот и вы! — прогудел он, друзей завидевши. — А я как раз закончил! Слышали? Каков голосок? Резонатор новый я ему поставил! Теперь его за три версты слыхать!

— Слышали мы, — поморщился Ратибор котёл придерживая. — Весь посад небось слышал. Глушитель бы хоть придумал какой...

— Глушитель? — возмутился Богдан. — То ж петух боевой! Ему броня нужна! А не глушитель! Кстати, о боевых... — понизил он голос да прищурился хитро. — А ведаете ли вы, на кого он так давеча орал? Прямо заходился!

— И на кого же? — Любава головку вскинула заинтересованно.

Наклонился к ним Богдан да прошептал заговорщически:

— На Велимудра Громобоя! Вчера вечером идёт мой петух чин—чином. А тут из-за угла — Велимудр! Шагает, бородой трясёт, колокольцами звенит! Петух как узрел его — так и взвился! «Ку—ка—ре—КУ—У—У!» На всю улицу! Я думал, у старика борода от испуга отвалится! А ещё Лукерья старая сказывает: странное деется с волхвом-то нашим! Будто вплёл он в бороду к колокольцам шестерёнки да компасом посох оснастил с фляжкой квасной! Бормочет формулы под нос себе да путает заклинания с заговорами, начинает вместо них инструкции к котлам паровым шептать!

Переглянулись Ратибор с Любавой. Понимание во взоре девицы мелькнуло.

— Ратибор... — тихо молвила она. — Масло-то помнишь? Идол Перуна маслом для блеска смазывают ведь...

— Верно мыслишь, — кивнул Ратибор медленно, лицо его суровым стало да сосредоточенным.

— Эй, вы о чём? Я что-то пропустил? — Богдан непонимающе на них глянул.

— Ничего ты не пропустил, друже! Очень ты нам помог! Вернее, твой петух! — хлопнул Богдана Ратибор по плечу так, что кузнец присел слегка. Поправил сыскарь котёл на плече да зашагал решительно к центру града.