Дочери Гнева. Печать ненависти

Цикл "Дочери гнева":

1. Пробуждения ярости - https://litnet.com/shrt/bXYk

2. Шепот злобы

3. Печать ненависти - заключительная часть

Тишина, повисшая над поляной после моего рассказа, казалась плотной и тягучей, словно смола. Даже ветер перестал шелестеть в кронах, будто сам лес затаил дыхание в ожидании развязки. Я смотрела в глаза Креслава, пытаясь найти в них хотя бы искру понимания, но наткнулась лишь на холодную стену отчуждения воина, привыкшего верить фактам.

— Красивая история, — наконец произнес он сухим трескучим голосом. — Жалостливая. О самопожертвовании и чудесном спасении. Любой бард в городище отсыпал бы тебе горсть медяков за такую сказку.

Чаростраж шагнул ко мне, его рука привычно легла на эфес меча. Аура мужчины полыхнула стальным оттенком скепсиса, смешанного с досадой. Он хотел верить, я видела это по дрожанию силовых линий вокруг его головы, но долг и приказ не позволяли ему принять на веру слова девчонки, которую еще вчера считали врагом.

— Где доказательства, Гаяна? — жестко спросил он. — Видения — это дым. Морок, который мог наслать гревень, или твоя собственная испуганная фантазия. Может, ты и правда видишь это в своей голове, но для князя Радомира, да и для меня, это не аргумент. Где гарантия, что ты не выдумала все это, чтобы спасти свою шкуру?

Я растерянно оглянулась на деда. Тихомир молчал, опираясь на посох с отрешенным видом. Он знал правду, но его слова для княжеских слуг весили не больше сухих листьев. Лютобор молчал, хотя в его напряженном взгляде читался тот же вопрос. Он сделал все, что мог, приведя нас сюда. Теперь ход был за мной.

Мне требовалось нечто материальное. Нечто такое, что нельзя списать на игру воображения или чары Изнанки.

Я медленно повернулась к гревню. Древний гигант возвышался надо мной, подавляя величием. Его кора, похожая на застывшие потоки лавы, казалась непробиваемой броней. Но я помнила то ощущение тепла и защиты, которое испытала в видении. Помнила, как его корни обнимали меня и слегка покачивали, как в колыбели. Гревень — не просто ожившее дерево, а хранитель памяти. И мой прародитель в каком-то смысле.

«Помоги мне», — мысленно позвала я, касаясь ладонью шершавого ствола. — «Ты спас меня однажды. Принял жертву моей матери. Пусть она не будет напрасной. Они не верят мне. Требуют подтверждение. Прошу тебя, великий гревень, дай мне знак. Покажи им, что я — та самая кровь, которую ты сберег».

Ответа не последовало. Лишь глухой гул где-то глубоко под землей, похожий на движение литосферных плит. Я закрыла глаза, концентрируясь на том чувстве родства, которое испытала, когда корни оплели меня минуту назад. Я не просила чудо ради власти. Я просила справедливости.

«Они убьют меня, если не поверят», — послала я импульс, вложив в него весь свой страх, который прятался глубоко внутри. — «И тогда дар хранителя исчезнет из этого мира. Изнанка победит».

Дерево дрогнуло.

Земля под ногами завибрировала, заставив чаростражей отступить на несколько шагов назад. Креслав выхватил меч, воины последовали его примеру, ощетинившись клинками против неподвижного исполина. Андреас и Славен тут же встали рядом со мной, готовые защищать от любой угрозы, но я жестом остановила их.

— Тихо, — прошептала я. — Он слышит. Отзывается на мою просьбу.

Среди переплетения мощных корней, у самого основания ствола, началось движение. Древесина застонала, расходясь в стороны, словно раскрывающаяся пасть диковинного зверя. Из темной, пахнущей сыростью и вечностью расщелины показался тонкий корневой отросток. Он двигался плавно, почти нежно, и не так агрессивно, как те корни, что поглотили Велиславу в моем видении.

Отросток вытянулся ко мне, и на его кончике, словно на подносе, лежало что-то маленькое, блестящее в лучах восходящего солнца.

Я протянула руку. Корень аккуратно уронил предмет мне в ладонь и тут же втянулся обратно в недра дерева. Расщелина сомкнулась, оставив на коре лишь едва заметный шрам.

На моей ладони лежал тяжелый золотой перстень. Он был велик для женской руки — явно мужской. Массивный, с крупным рубином, в глубине которого, казалось, плясало живое пламя. Золотая вязь, оплетающая камень, формировала княжеский герб: сокол, взлетающий сквозь пламя. Камень сиял, сверкая алыми искрами, а по ладони растекалось приятное тепло.

— Что это? — настороженно спросил Креслав, не опуская меча.

Я молча протянула ему руку, позволяя рассмотреть находку. Сердце колотилось где-то в горле. Я никогда не видела этого кольца, но интуиция подсказывала, что гревень предоставил то самое доказательство, которое поставит точку в споре жизни и смерти.

Креслав приблизился с опаской, словно я держала ядовитую змею. Он бросил быстрый взгляд на мою ладонь, и его глаза расширились. Лицо, обычно бесстрастное и суровое, побелело, а шрам на щеке налился кровью.

— Не может быть! — выдохнул он изумленно. — Огненный сокол…

Лютобор, стоявший чуть поодаль, резко шагнул вперед. Он бесцеремонно схватил мою руку и поднес перстень к глазам. Его всегда холодная аура полыхнула таким удивлением и узнаванием, что меня обдало волной жара.

— Это личная печать князя Добромира, — произнес наставник глухим, но твердым голосом, в котором звенела сталь окончательного приговора. — Он не снимал ее даже во сне. Перстень считался утерянным вместе с князем пятнадцать лет назад. Никакие чары не смогли бы подделать печать рода Аракчеевых так, чтобы она отозвалась теплом на родственную кровь.

Лют отпустил мою руку и посмотрел на меня. Впервые за все время нашего знакомства в его взгляде не было ни оценки, ни подозрения, ни учительской строгости.

— Княгиня Велислава забрала его у мужа или он сам отдал печать перед отъездом, — пробормотал Тихомир, подтверждая догадки. — Чтобы сохранить для наследника.

Креслав медленно вложил меч в ножны. Лязг стали прозвучал неестественно громко в лесной тишине. Чаростраж смотрел на меня так, словно в его голове рушилась картина мира, где я была угрозой, и выстраивалась новая, где я оказалась той, кого он клялся защищать ценой жизни.

Внезапно он опустился на одно колено. Тяжелые доспехи глухо звякнули о землю, поросшую мхом. Он склонил голову, прижимая кулак к сердцу — жест высшей покорности и верности.

— Я, Креслав, сотник княжеской дружины, признаю в тебе кровь Властителей, — его голос звучал торжественно и хрипло. — Прости мне мою слепоту, княжна Гаяна. Мой меч — твой меч. Моя жизнь — твоя жизнь. Отныне и до последнего вздоха.

Следом за ним, плавно и с достоинством, опустился на колено Лютобор. Он не произнес клятвы вслух, но его взгляд говорил громче любых слов. Он нашел то, что искал. Он выполнил свой истинный долг перед памятью Добромира.

Позади меня послышалось шуршание. Я обернулась и увидела, как Андреас, Славен и Ирия тоже опускаются на колени. В глазах Андреаса читалась гордость, смешанная с легкой грустью. Ирия плакала, не скрывая слез радости, а Славен смотрел на меня с благоговением, как на ожившую легенду.

Я стояла посреди древнего леса, сжимая в руке теплое золото отцовского кольца, и чувствовала себя бесконечно одинокой и одновременно наполненной силой. Я не просила этой власти. Я не искала трона. Но судьба, прописанная в корнях этого дерева, не оставила мне выбора.

Глава 2

— Встаньте, — тихо попросила я. — Пожалуйста. Мне не нужны слуги. Мне нужны соратники.

Креслав поднял голову, собираясь что-то ответить, но его слова потонули в яростном крике, раздавшемся со стороны тропы, ведущей к деревне.

— Предатели! Ироды! Измена!

Мы все резко обернулись. На краю поляны возник один из воинов — молодой парень по имени Рогволд, которого Креслав оставил в деревне. Видимо, любопытство или подозрительность заставили его покинуть пост и проследить за нами.

Он стоял метрах в пяти, с перекошенным от ненависти и фанатичного ужаса лицом. Рогволд явно пропустил момент, когда гревень передал мне кольцо. Деревья скрывали от него сам момент чуда. Но он прекрасно видел другое: его командир, сотник Креслав, и княжеский проверяющий Скуратов стоят на коленях перед «дикаркой», которую Радомир приказал уничтожить.

— Вы продали честь! — визжал Рогволд, брызжа слюной. Его аура была грязно-багровой, пульсирующей от слепой верности ложным идеалам. — Вы кланяетесь ведьме! Князь узнает! Я сам принесу ему ее голову!

Он выхватил меч и бросился в безумную атаку. Одиночка против опытных бойцов и чародеев. Но фанатизм часто граничит с безумием. Он бежал прямо на меня, замахнувшись клинком для удара. В глазах горело желание убить любой ценой.

— Стоять! — рявкнул Креслав, вскакивая с колен и вытаскивая меч, но он не успевал перехватить своего подчиненного.

Андреас вскинул руку, формируя огненный шар, Лютобор создал защитный купол, но он развеялся под действием древней силы. А Рогволд уже был рядом, подгоняемый адреналином.

Однако гревень оказался быстрее. Он не нуждался в заклинаниях и не терпел угроз на священной земле.

Земля под ногами бегущего воина вздыбилась. Корни, толстые, как удавы, и быстрые, как молнии, вырвались из почвы. Рогволд даже не успел вскрикнуть. Один корень обвился вокруг лодыжек, сбивая с ног с тошнотворным хрустом. Второй перехватил руку с мечом, сжимая ее с такой силой, что клинок выпал из ослабевших пальцев.

— Нет! — только и успел прохрипеть парень, прежде чем третий корень, самый толстый, обвился вокруг его торса, выжимая воздух из легких.

Гревень не стал убивать нарушителя на месте. Он утянул добычу вниз. Земля под Рогволдом разверзлась, превращаясь в жидкую грязь. Корни неумолимо тащили жертву в глубину, в черную пасть подземного мира, туда, где переплетались жизнь и смерть.

— Помогите! Командир! — его крик захлебнулся землей.

Мы стояли, оцепенев от ужаса, наблюдая, как тело исчезает под дерном. Сначала ноги, потом туловище, потом искаженное ужасом лицо. Еще мгновение — и над поверхностью осталась только рука, судорожно скребущая воздух, а потом исчезла и она.

Земля сомкнулась. Трава выпрямилась. Лес снова погрузился в тишину, нарушаемую лишь пением птиц, которые, казалось, вовсе не заметили, как живой человек стал удобрением для древних корней.

Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Тяжесть в груди стала невыносимой. Это была жестокая, первобытная сила, не знающая пощады. И эта сила защищала меня.

— Сварог всемилостивый… — прошептал Славен, лицо которого приобрело зеленоватый оттенок.

Креслав стоял, отрешенно глядя на то место, где исчез чаростраж. Его кулаки были сжаты до белизны костяшек.

Гревень сам вынес приговор предателю. И если бы у кого-то еще оставались сомнения в моей связи с этим местом, то теперь они развеялись самым кровавым образом.

— Уходим, — резко скомандовал Лютобор, нарушая оцепенение. — Здесь нам больше делать нечего. Гревень дал ответ. И он не потерпит чужаков дольше необходимого.

Я бросила последний взгляд на гигантское дерево. Мне показалось, или в шелесте его листвы прозвучало что-то похожее на удовлетворенный вздох? Я поклонилась ему — низко, в пояс, благодаря за жизнь и за жуткий урок.

Мы покидали священную рощу в полном молчании. Никто не смел проронить ни слова. Каждый из нас понимал: мир, который мы знали, рухнул. Чаростражи возвращались в Тихомировку не отрядом карателей, а свитой наследницы, чье право на жизнь было подтверждено самой древней магией этого мира.

Я сжимала в кулаке перстень отца, и его металл жег ладонь. Теперь я знала, кто я. Но вместе с этим знанием на мои плечи легла тяжесть, сравнимая с весом могильной плиты. Князь Радомир не обрадуется моему возвращению. И теперь, когда за моей спиной стояла не только правда, но и древний ужас леса, наша встреча обещала стать началом конца прежнего порядка.

Обратный путь до Тихомировки мы проделали в гнетущем молчании, которое нарушалось лишь хрустом валежника под сапогами да тяжелым дыханием людей, только что заглянувших в бездну.

Лес, еще недавно казавшийся мне родным и приветливым, теперь ощущался иначе. В каждом шорохе листвы мне чудился шепот гревня, а тени от сплетенных ветвей напоминали извивающиеся корни, утащившие Рогволда в ненасытное чрево земли.

Перстень отца я повесила на шнурок и спрятала за пазуху, подальше от любопытных глаз. Металл казался раскаленным, словно хранил в себе жар огненного дара Аракчеевых.

Я чувствовала, как менялись ауры моих спутников. Спесь и недоверие выветрились, уступив место растерянности и благоговейному страху. Даже Лютобор, привыкший контролировать каждый шаг и вздох, сейчас выглядел человеком, чей мир перевернулся с ног на голову.

— Что мы скажем остальным? — тихо спросил Андреас, поравнявшись со мной. Его голос звучал глухо, а во взгляде, брошенном на меня, читалась странная смесь заботы и отчуждения. Я больше не была просто «дикаркой» из леса. Между нами пролегла новая пропасть сословных различий, древней магии и пролитой крови.

— Правду, — отрезал Креслав, шагавший чуть впереди. Он не оборачивался, но его спина была прямой, как натянутая тетива. — Но не всю. О смерти Рогволда — ни слова, пока не окажемся за закрытыми дверями. Не стоит сеять панику среди людей раньше времени. Они верны присяге, но древний ужас леса может сломить даже самую крепкую волю.

Глава 3

Когда мы вышли на окраину деревни, солнце уже стояло высоко, заливая бревенчатые крыши безмятежным золотым светом. Контраст между мирной жизнью Тихомировки и тем мраком, что мы оставили в священной роще, резанул по глазам. Оставшиеся в дозоре чаростражи встретили нас настороженными взглядами, явно ожидая увидеть пленницу в кандалах, а не странную процессию, где их командир шел плечом к плечу с бывшими врагами.

Креслав отдал короткий приказ оставаться на постах и никого не впускать и не выпускать. Его тон не терпел возражений, и воины, привыкшие к дисциплине, лишь молча кивнули, хотя в их глазах застыли невысказанные вопросы: где Рогволд? Почему проверяющий Скуратов выглядит бледнее смерти?

Мы вошли в избу деда, и только когда тяжелая дверь захлопнулась, отрезая нас от внешнего мира, напряжение, сдерживаемое всю дорогу, прорвалось наружу.

Лютобор первым нарушил тишину. Он прошел к столу, снял перчатки и бросил их на лавку с такой силой, словно они жгли ему руки. Затем он повернулся к нам, и его обычно бесстрастное лицо исказила гримаса горького осознания.

— Мы в ловушке, — произнес он, и каждое слово падало в тишину тяжелым камнем. — Радомир не просто так отправил нас в Тихомировку. Он знал.

— Что знал? — переспросил Славен, прижимаясь спиной к печи. Парень все еще не мог отойти от увиденного в лесу.

— Он знал, что Гаяна — истинная наследница, — Лютобор начал мерить шагами тесную горницу. — Вспомните приказ: «Уничтожить угрозу». Не задержать, не привести для допроса, не разобраться. Уничтожить. Если бы князь действительно боялся пророчества о разрушении мира, он бы потребовал доказательств одержимости. Но он боялся не Изнанки. Он боялся претензий на трон.

Я достала перстень и положила его на грубый деревянный стол. Золото с рубином тускло блеснуло в полумраке избы. Огненный сокол, символ рода, казалось, насмехался над нашим бессилием.

— Это меняет все, — глухо проговорил Креслав, не сводя глаз с артефакта. — Если Радомир отдал приказ убить законную дочь своего брата, зная о ее происхождении — это не защита городища, а узурпация власти. Предательство крови.

— И мы теперь соучастники, — добавил Андреас, сжимая кулаки. — Или свидетели, которых нужно убрать. Вернуться в Донское городище сейчас — значит сунуть голову в пасть злыдню. Радомир не станет слушать наши оправдания. Ему не нужны живые доказательства его преступления. Как только мы подойдем к воротам, нас объявят одержимыми, предателями, пособниками Изнанки — кем угодно, лишь бы оправдать казнь.

Ирия испуганно всхлипнула, прикрыв рот ладонью. Понимание того, что пути назад нет, накрыло нас ледяной волной. Мы были героями, спасшими город от малого разлома, а стали изгоями, на которых вот-вот объявят охоту.

— Но мы не можем просто сбежать! — воскликнул Креслав, ударив кулаком по ладони. В нем говорил воин, чья честь была задета. — У нас есть доказательства! Есть свидетели! Боярич Туманов, я, Лютобор Скуратов. Неужели слово стольких достойных мужей ничего не весит против страха одного узурпатора? Мы должны собрать верных людей. В гарнизоне многие помнят Добромира. Если мы предъявим перстень и расскажем правду…

— И кто нам поверит? — перебила чаростража. Мой голос прозвучал на удивление спокойно, хотя внутри все сжималось от страха. — Радомир запросто обвинит меня в том, что я украла перстень. Или что это подделка, созданная магией Изнанки. Он скажет, что я околдовала вас всех «диким» даром. У него власть, войско и контроль над Советом. А у нас — старая легенда и кучка людей, которые только что нарушили прямой приказ князя.

Лютобор остановился и посмотрел на меня с неожиданным уважением.

— Она права, Креслав. Прямая конфронтация —самоубийство. Радомир не допустит, чтобы мы даже рта раскрыли на площади. Нас убьют еще на подступах к цитадели, списав все на несчастный случай или атаку гневов. К тому же… — он замялся, подбирая слова. — У нас нет войска. Твоих бойцов мало. Мы не продержится и часа против гвардии чаростражей Радомира.

Тихомир, который все это время сидел в углу, молча перебирая сушеные травы, вдруг поднял голову. Его глаза, обычно добрые и лучистые, сейчас напоминали два глубоких колодца мудрости.

— Вы забываете, чья кровь течет в Гаяне, помимо отцовской, — проскрипел он, и все взгляды обратились к старику. — Добромир дал ей имя и перстень, но жизнь ей подарила Велислава. Она родом из древнего рода Казариных.

Славен нахмурился, вспоминая уроки истории.

— Казарины? Это те, что правят в Казакоградском городище?

— Именно, — кивнул Тихомир. — Велислава — любимая дочь тамошнего правителя. Их род древен и могуч, почти как Аракчеевы. И у них с Радомиром старые счеты. Они так и не простили ему того, что Велислава «пропала» на его землях. Слухи ходили разные, и в Казакограде многие считали, что Радомир не уберег невестку намеренно.

В комнате повисла звенящая тишина. Идея, брошенная дедом, была простой, но удивительно логичной.

— Ритуал крови, — медленно произнес Андреас, и его лицо просветлело. — Если Радомир отказался его проводить, то родственники по материнской линии вправе провести собственную проверку. Кровь Казариных отзовется в Гаяне так же сильно, как и кровь Аракчеевых.

Лютобор задумчиво потер подбородок.

— Казакоград… Это далеко. Путь лежит через дикие земли, кишащие гневами. Но это наш единственный шанс. Там у Гаяны есть законная родня, которая не подчиняется приказам Радомира. Если мы доберемся до них и предъявим перстень, они не смогут отмахнуться. Для них появление живой внучки — не угроза, а возможность усилить влияние и потребовать ответов от Донского городища.

— Значит, решено, — Креслав выпрямился, принимая новую цель. — Мы не возвращаемся в Донское городище. Идем на восток. Но как быть с моими людьми? Я не могу просто сказать им, что мы дезертируем. Среди них есть те, кто верен Радомиру до фанатизма, как покойный Рогволд.

— Им не обязательно говорить все прямо сейчас, — ответил Лютобор, и в его голосе снова зазвучали нотки жесткого стратега. — Мы скажем, что получили новые сведения. Что угроза исходит не от Гаяны, а извне, и наш долг — идти по следу. А когда отойдем достаточно далеко от границ влияния Радомира, тогда и поставим перед выбором.

Глава 4

Я смотрела на карту, висевшую на стене избы — грубый рисунок углем на выделанной шкуре. Казакоград находился далеко, за грядой холмов и густыми лесами. Путь туда был опасен, но возвращение назад означало верную смерть.

— Я готова, — твердо сказала я, накрывая ладонью перстень. — Если в Казакограде остались те, кто еще помнит мою мать, мы их найдем. Я не хочу войны, но Радомир не оставил выбора. Чтобы выжить, мне придется стать той, кем он так боится меня видеть.

— Радомир не поверит в простое исчезновение, — глухо произнес Креслав, уперев тяжелые кулаки в столешницу. Его лицо в неверном свете лучины казалось высеченным из камня, а шрам на щеке пульсировал, выдавая внутреннее напряжение. — Он отправил меня с конкретным приказом: уничтожить и принести доказательство смерти. Если вернусь с пустыми руками или просто исчезну вместе с отрядом, он поймет, что мы предали его. Следующим шагом князь отправит новый отряд чаростражей. Не десяток, а сотню. Они перевернут каждый камень, сожгут каждую деревню на пути.

Тихомировка.

Я подняла глаза на деда. Он стоял у печи, спокойный и неподвижный, как вековой дуб, но я чувствовала, как сжалось его сердце. Деревня, приютившая меня, люди, ставшие семьей — все окажутся под ударом. Радомир не пощадит никого, чтобы выжечь даже память о «дикарке» и ее сообщниках.

— Мы не можем этого допустить, — твердо сказала я, чувствуя, как холодная решимость сковывает внутренности ледяным панцирем. – Я не позволю, чтобы из-за меня пострадали невинные. Если цена спасения — пепелище на месте моего дома, то я лучше сдамся сама.

— Не болтай ерунды! — резко оборвал Лютобор. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и наблюдал за улицей, где несли дозор верные Креславу люди. — С этого момента твоя жизнь тебе не принадлежит. Ты — носитель крови Аракчеевых и Казариных. Ты — единственная надежда закрыть разломы. Сдаться — значит обречь на гибель не одну деревню, а все городище.

Наставник повернулся к нам, и в его глазах блеснул холодный огонь стратега, просчитывающего ходы наперед. В этот момент я увидела не жестокого проверяющего, а человека, готового пожертвовать фигурами ради победы в партии.

— Креслав прав, — продолжил Скуратов, чеканя каждое слово. — Князю необходимы доказательства. Или свидетели, чьи слова не вызовут подозрений. Мы предоставим их. Вернее, дадим ему легенду, в которую он захочет поверить, потому что она успокоит его страхи и потешит самолюбие.

— Какую легенду? — нахмурился Андреас, стоявший за моим плечом. Его теплое дыхание коснулось моей шеи, и это простое ощущение живого человека рядом придало мне сил.

— Легенду, в которой мы погибли, — Лютобор пожал плечами, словно говорил о погоде. — Я и Гаяна сгинули в лесу. Нападение высших гневов. Вулкары, а может, и кто-то пострашнее, выбравшийся из глубин Изнанки. Тел не осталось — твари утащили или сожрали без остатка. Креслав вернется в Донское городище и доложит об этом. Он расскажет, как героически защищался, как погиб Рогволд и остальные воины.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском лучины. Я представила, как мое имя вычеркивают из списков живых, как шепчутся за спиной, обсуждая бесславную кончину «дикого отродья».

— А мы? — тихо спросила Ирия, нервно теребя край передника. Ее глаза, полные слез, перебегали с меня на Лютобора.

— А вы, — жестко припечатал Лютобор, глядя прямо на целительницу и Славена, — вернетесь вместе с Креславом и подтвердите его слова. Вы будете плакать, скорбеть и рассказывать в Чародемии, какой ужасной смертью погибла ваша подруга и наставник.

— Нет! — воскликнул Славен, делая шаг вперед. Его лицо покраснело от возмущения. — Мы не бросим Гаяну! Мы команда! Мы прошли через катакомбы, сражались с встречниками и переругами! Мы пойдем с вами в Казакоград!

Лютобор медленно подошел к парню. Разница в росте и мощи была очевидна, но давил наставник не физической силой, а тяжестью авторитета и логики.

— Посмотри на карту, Славен, — голос Лютобора сделался тише, но от этого еще страшнее. — Путь до Казакограда лежит через дикие земли. Там нет куполов, а магический фон нестабилен настолько, что слабый чаровник сойдет с ума за пару дней или превратится в монстра. Гневы там не прячутся по подвалам — они хозяева тех лесов. Там бродят стаи, способные разорвать чаростража в полном доспехе.