Фазы Сна

Кладбище не терпит суеты.

Сегодня надо выкопать три могилы. Три колыбели для тех, кто больше не увидит рассвета. Кто-то уходит в мир иной от старости, другие — из-за болезни, а третьи просто по воле случая. Артем гонит эти мысли, но они, как всегда, цепляются за ноющее сердце.

Он привычно берется за лопату. Работает ритмично и размеренно, удар за ударом, словно отбивая такт. Комья земли отваливаются, обнажая темную влажную глубину.

Серый рассвет едва пробивается сквозь низкие тучи, окрашивая кладбище свинцом. Туман стелется между могилами, накрывая их вуалью, скрывая тайны ушедших. Артем всегда начинает работу в пять часов утра. В руках потемневшая от времени лопата с чуть потертой рукояткой. На плечах рюкзак, промокший от утренней росы.

Воздух пахнет влажной землей и прелыми листьями, со слабой примесью чего-то древнего и вечного, будто само время осело здесь пылью на каменных плитах. Изредка кричат вороны, и их недовольные крики эхом отдаются в тишине, нарушая окружающий покой.

Артем работает сосредоточенно, как в трансе. Движения отточены временем. Он чувствует, как сделать яму ровной, аккуратной, почти уважительной. Да и не просто яму, а последнее пристанище. Для него каждая могила это нечто большее. Это возможность проявить уважение к тому, кто уже не может поблагодарить.

Здесь не нужно слов — только руки, умеющие копать, и сердце, способное помнить.

Лопата вновь вонзается в землю, и Артем на мгновение замирает, прислушиваясь к себе. Где-то глубоко внутри шевелится странное чувство — не горечь и не злость. Он не знает, справедливо ли все вышло, но понимает, что именно здесь, среди могил, нашел то, чего не мог отыскать в шумном мире за оградой. Настоящий покой.

Туман, наконец, понемногу рассеивается, и лучи солнца рвутся сквозь тучи, бросая длинные тени. Артем смотрит на две свежие могилы. Время передохнуть.

Каждое утро он приходит поздороваться с Андреем. Мраморный памятник с овальным портретом, неувядающие гвоздики, кованая ограда. Памятник строгий: темный мрамор с тонкой серебряной окантовкой. На портрете Андрей всегда улыбается вопреки смерти. Артем помнит его смех, но никак не может припомнить, когда сделано фото.

«Андрей», — хочет сказать он и не может вымолвить ни слова. Его друг. Его коллега. Человек, погибший по нелепой случайности. По вине системы, где человеческая жизнь стоит дешевле мешка цемента.

Артем молча гладит холодный камень. Иногда, когда особенно тошно, ему кажется, будто Андрей все еще рядом. Что вот сейчас встанет за спиной и хлопнет по плечу. В эти мгновения Артем почти слышит голос, такой живой и настоящий, что ненароком хочется обернуться. Но позади — лишь тишина кладбища.

Пальцы касаются мрамора, задерживаясь на дате. Короткая строка: два числа, разделенные тире. Всего несколько цифр, но за ними целая жизнь. Школа, служба на флоте, болезненный развод. Смех, мечты, планы…

Он закрывает глаза. В памяти всплывают запах краски на стройке, скрип лесов под ногами, голос Андрея, напевающего какую-то песню. Артем так и не узнал, что это была за песня. Теперь уже и не узнает.

Он глубоко вздыхает, пытаясь унять боль в груди. Разговор с Андреем никогда не заканчивается. Каждый раз стоя у могилы, Артем будто заново проживает их дружбу, службу, работу. И тот роковой день… Он находит в этом какую-то горькую необходимую опору. Несмотря ни на что, чувствует, что его друг все еще здесь. Не в камне, не в земле, а в сердце. В их общем на двоих молчании.

Тогда, на стройке, все казалось таким простым. Большой проект, дамба, что должна была защитить городок от беды. На деле же — символ алчности и коррупции. Деньги крутились огромные, и каждый хотел урвать кусок побольше.

Стройка раскинулась: бетонные блоки громоздились штабелями, краны торчали, как гигантские скелеты, а по утрам гудели моторы, перекрикивались рабочие. Поначалу Артем смотрел на все это с надеждой. Наконец-то в их маленьком городке появилось что-то масштабное, что даст людям работу, стабильность. Но очень скоро иллюзии развеялись.

Директор стройки, Олег Семенович, был мастером своего дела. Только не в строительстве, а в обходе законов. Улыбался так, будто весь мир ему обязан. Говорил правильные слова на камеру, умело жонглировал цифрами и обещаниями. Проверяющих подкупали — деньгами, подарками, обещаниями будущих контрактов. Материалы закупали худшего качества. Зарплаты урезали под предлогом «временных трудностей», а сверхурочные часы называли «добровольно-принудительными».

«Все стабильно успешно», — твердил Олег Семенович, поправляя галстук и улыбаясь в камеру на очередном этапе строительства. Его костюм всегда был безупречен, часы блестели, а взгляд оставался холодным и расчетливым. Он видел не людей, а только цифры, сметы, проценты прибыли.

Артем и Андрей работали на внешней отделке. В тот день у Артема не было настроения. Сам не понимал, отчего, но хотелось все бросить и сбежать на рыбалку под предлогом простуды.

Они с напарником давно привыкли, что страховка выглядела хлипкой, а ограждений не было вовсе. Прораб каждый раз махал рукой и говорил в шутку: «Да тут всего-то ничего, метров десять. Убьетесь, так не насмерть!»

Вот и работали привычно, спокойно и сосредоточенно. Андрей приглашал выпить вместе вечером пива, и все шло, как в любой другой день.

Артем потянулся за инструментом и услышал резкий вскрик. Андрей поскользнулся на плите.

Все произошло за доли секунды. Артем схватил напарника за край футболки, ткань натянулась. Он рванул друга на себя, но по инерции оба потеряли равновесие и полетели вниз.

В ушах звенело. Артем успел заметить лицо Андрея — на нем не было страха, только удивление, будто не мог поверить. Потом удар. Оглушительный и тупой, разрывающий все ощущения.

Артем сознания не потерял. Рядом неподвижно лежал Андрей. Глаза его были открыты, но он уже ничего не видел. Кто-то кричал, кто-то шумел, кто-то звонил в скорую. Серое небо над головой равнодушно скалилось, и капли дождя смывали следы трагедии с бетонной плиты.

Всего десять метров. Ничтожная высота в масштабах стройки, но целая пропасть в момент падения.

Андрей ударился головой о камень — мгновенная смерть, без шансов. Звук был коротким, глухим, будто бросили мешок с песком на бетон. Он даже не успел вскрикнуть, просто обмяк, раскинув руки, и остался лежать в нелепой позе с запрокинутой головой. Кровь алой струйкой текла по виску, смешиваясь с дождевой водой.

Артем упал чуть удачнее, если так вообще можно сказать. Приземлился на бок, перекатился и впечатался в груду щебня. В груди хрустнуло, нога вывернулась по неестественным углом.

Три дня он лежал без сознания между жизнью и смертью. Врачи делали прогнозы, ставили диагнозы, обсуждали варианты лечения. Однако Артем не слышал их разговоров. Припоминал потом только, как смутные тени мелькали вокруг, и иногда доносились обрывки фраз: «сотрясение», «перелом ноги», «несколько ребер», «стабильное состояние».

Позже он пришел в себя. Первое, что ощутил — боль. Она пульсировала в ноге, отдавала в ребрах, стучала в висках. Затем пришел запах больницы. Артем открыл глаза: белый потолок, капельница, тусклый свет. Рядом сидела медсестра, что-то записывала.

— Где… я? Где… Анд… рей? — сказал Артем. Думал, что сказал.

Голоса не было. Он шевелил губами, пытался вытолкнуть звук, но без толку. Тихое сипение да судорожные вдохи.

Молоденькая медсестра встретилась с ним взглядом и побледнела. Она быстро вышла из палаты, вернулась с врачом. Тот осмотрел его, задал несколько вопросов, попросил повторить простые фразы. Артем пытался изо всех сил, но безуспешно: беззвучные движения губ, отчаянный взгляд, нарастающая паника.

Доктор развел руками:

— В физическом плане все в порядке. Связки, гортань, дыхательная система. Все функционирует нормально. Но психика… — И добавил: — Мутизм. Отсутствие речевых функций вследствие психологической травмы.

Как будто разум спрятал возможность говорить в кладовку и повесил замок. Так вообразил себе Артем.

Он смотрел на врачей, кивал, понимал каждое слово, но ответить не мог. И в тот момент осознал, что не просто потерял дар речи — он потерял часть себя.

В палате повисла тишина. Настоящая, которая теперь стала его спутницей. Он закрыл глаза, пересилив внутреннюю дрожь. Где-то за окном гудел город, топали люди, звучали голоса, а он поселился в этом безмолвном мире. Наедине с болью, виной и памятью о десяти метрах, что изменили все.

После трагедии понаехали инспекторы. Началась проверка — показная, с заранее известным финалом. Солидные деловые люди ходили по стройке, качали головами, делали фотографии, записи. Но все это было лишь спектаклем. Дело «замяли» крайне быстро.

Олег Семенович лично все курировал. Он улыбался проверяющим, он пожимал им руки, он приглашал их на обеды, он обещал внести вклад в поиски виновных. Туманно, но доходчиво. Документы сделали в рекордные сроки. Якобы все сотрудники прошли инструктаж, техника безопасности соблюдалась неукоснительно, а несчастные случаи — неизбежная часть любой стройки. Официальная причина смерти Андрея: «по неосторожности».

Без его ведома Артему оплатили больницу и предложили деньги. Много денег.

— Это не взятка, — шепнули ему в коридоре больницы двое мужчин в черных костюмах.

«Наверное, юрист», — подумал Артем.

Сказавший это смотрел уверенно, а его спутник нервно теребил папку с документами.

— Это компенсация. Вам же нужны средства на лечение. На жизнь. Пока не восстановитесь.

На клочке бумаги — сумма с несколькими нулями. Достаточно, чтобы сделать вид, что все в порядке. Чтобы уехать куда-нибудь подальше. Чтобы начать новую жизнь. Не вспоминать о падении и о тишине, которая поглотила голос. Они хотели оплатить его молчание.

Но принять эти деньги — предать память об Андрее. Признать, что жизнь друга можно оценить суммой с шестью нулями.

«Трагедия это всего лишь строчка в отчете, которую можно закрыть выплатой, — подумал он тогда. А еще подумал: — Как я с этим жить буду?»

Он медленно отодвинул папку с документами. Посмотрел на этих двоих в черных костюмах и покачал головой.

Мужчины переглянулись. Юрист вздохнул, закрыл папку.

— Зря. Потом пожалеете. — Оба встали. Юрист бросил на прощанье: — И не вздумайте подавать иск.

Артем не жалел. Молчание стало его выбором, а не условием договора.

Стройку завершили через год после роковых событий. Во время торжественного открытия Олег Семенович стоял на трибуне, победно принимал поздравления. Он тряс руки важным гостям, позировал фотографам, вещал о «великом вкладе в развитие региона», о «безопасности и надежности конструкции». Артем смотрел в это лицо на экране телевизора и только сжимал кулаки да качал головой.

Еще через год Олег Семенович достроил большой дом недалеко от дамбы — наверное, любовался видом и гордился своим «творением». Можно представить, какой великолепный пейзаж открывался из панорамных окон: река, леса, городок внизу. Артем почти воочию видел, как тот сидел на террасе с бокалом вина, смотрел вдаль и думал, наверное, о том, как он умен и удачлив. Как ловко обошел все препятствия, как много денег заработал.

Олег Семенович даже не подозревал, сколько боли и несправедливости осталось за кадром успеха. Не знал, что где-то на кладбище Артем каждое утро гладит мраморный памятник, вспоминая близкого друга. Не догадывался, что собственная жизнь, построенная на обмане и алчности, может рухнуть так же внезапно, как рухнули жизни тех, кого он считал недостойными уважения.

Артем продолжал жить — молча, упорно, день за днем. Он ухаживал за могилой Андрея и учился говорить без слов. И в том молчании было больше правды, чем во всех речах Олега Семеновича.

В тихие вечера, когда кладбище пустело, Артем садился на скамейку среди усопших и просто смотрел вдаль. Ветер шевелил его волосы, шумел листьями и будто шептал. Уже в привычной тишине Артем чувствовал: правда есть. Она не всегда говорит вслух, но она есть. И однажды она обязательно даст о себе знать.

Несколько дней назад новостные каналы взорвались сенсацией. Край дамбы обвалился из-за оползня. Все произошло ночью, когда город спал. Раздался глухой рокот, будто земля недовольно вздохнула. Невероятные массы грунта и камней двинулись вниз, увлекая за собой фрагменты бетонной стены дамбы.

Дом Олега Семеновича оказался в опасной зоне: прямо на склоне, который начали было укреплять, но так и не довели дело до конца «в качестве экономии». Особняк накрыло лавиной, пока вся семья спала. Жена, отвечавшая за финансы постройки, дочь, сам директор — никто не выжил. Они даже не проснулись, не успели понять, что происходит.

К счастью, стихийное бедствие прекратилось само собой и разрушительных последствий не принесло. Трое несчастных стали единственными жертвами. В тот же день на восстановление и укрепление дамбы бросили все ресурсы, чтобы не допустить повторения трагедии.

Артем не радовался и не злорадствовал, не бил себя в грудь с мыслями о торжестве справедливости. Теперь он понимал жизнь и принимал ее. Два мучительно долгих года с момента травмы искренне верил, что жизнь расставит все по своим местам. Каждая ложь рано или поздно раскрывается. Каждая несправедливость всегда находит свой ответ.

Было в этом что-то успокаивающее. Осознание, что все имеет цену. Нельзя обманывать, бездумно жертвовать людьми ради выгоды — рано или поздно система даст сбой. И тогда наступит расплата. Мир не всегда справедлив по-человечески. И иногда эта справедливость приходит тогда, когда ее уже не ждешь.

Могилы готовы к вечеру. Артем откладывает лопату, вытирает пот со лба и окидывает взглядом свою работу. Ямы выглядят ровными, аккуратными — какими он умеет их делать. Он всегда делает работу на совесть.

Три гроба привозят утром. Простые и торжественные одновременно. Тот, что из полированного дерева с золотой окантовкой — Олег Семенович. Гроб выглядит стильно и богато. Все как при жизни: показная роскошь, стремление произвести впечатление даже здесь, на пороге вечности.

Начинается погребальный ритуал; священник, родственники, толпа людей. Черное море с яркими пятнами цветов среди могил. Большое несчастье для маленького города. Артем стоит в стороне, чуть поодаль. Смотрит и думает:

«Нельзя строить дом, карьеру или мечту, не задумываясь о фундаменте. Без него рано или поздно все рухнет. Ничего не спасет от расплаты. Во вселенной есть баланс».

Похороны вскоре заканчиваются. Люди расходятся.

Артем неторопливо идет к могиле Андрея, привычно поглаживает мрамор. Он знает, что скоро тоже уйдет навсегда, оставив за спиной кладбище и тяжелые мысли. Если все-таки смог найти покой здесь, среди могил, значит, где-то впереди его ждет нечто большее.

Лучи солнца золотят края облаков. Где-то вдалеке лает собака и поют птицы — звуки жизни, которые он вновь замечает. Артем поднимает голову, смотрит на небо и улыбается. Нет, мир не становится проще, но он понимает, что даже в безмолвии можно быть услышанным.

Напоследок он возвращается к трем свежим могилам. Когда уходят последние скорбящие, Артем приближается к Олегу Семеновичу, трогает резной крест, пахнущий свежим лаком.

Кладбище ловит единственное слово в абсолютной тишине:

— Прощаю.

— Скажи-ка мне, эру…

Вопрос прервали. Скрипнули двери — единственные в поселке двойные, на столичный манер. В комнату влилась компания мужиков. Лесорубы. Они исходили паром, стягивали шапки, стряхивали снег с плеч, терли щеки и руки, шутили и громко смеялись.

Пришлый лишь бросил на них взгляд и продолжил:

— …достопочтенный эру. Как мне попасть в одно необычное место?

Защитный круговой жест собеседник не сделал. Вместо этого хмурый седобородый кхел — Смурной, как его называли все — просто покачал головой и отвернулся. Он прошелся руками по полкам с посудой и бутылками, сунулся в кадку с соленьями. Затем замер, глубоко вздохнул. А когда развернулся к приезжему, то глаз не поднимал, говорил исподлобья, негромко:

— Вы бы, это, кан хороший, лишку не спрашивали. Я — кхел, а не эру. Мне не положено, это, болтать. Вон, — он едва мотнул подбородком, — у лесных спросите. Им виднее. И говорить им подобает.

И словно бы слился с обстановкой. Начал выполнять привычные движения, притворяясь предметом мебели в комнате, которая служила общинным обеденным домом. Модное словечко «трактир» еще не дошло до этих мест.

Человек направил взгляд в сторону компании, которая уже располагалась за двумя широкими столами, рассмотрел внимательнее. Конечно, к Смурному они не обращались. Кхел — бесправный раб и сам должен знать, как подойти поскорее, спросить, чего изволят добрые люди. И как можно быстрее принести поесть.

Одинокий гость сразу выделил главного. Высокий и широкоплечий мужчина с густой черной бородой. Каждый, кто говорил, посматривал именно на него. Или ждал одобрения, или запрета, или реакции на шутку.

Приезжий уверенно направился прямо к чернобородому, остановившись в нескольких шагах.

— Уважаемые эру, — начал он. — Прошу прощения, что прерываю вашу беседу и отдых.

Краем глаза он отметил, как кхел застыл с мисками, не решаясь подойти. Все замолкли. Они осмотрели невысокого человечка с ног до головы. Тот продолжил:

— Прибыл из Столицы в ваши края по важному делу. Хотел бы задать несколько вопросов. Возможно, нужна будет помощь.

Старший лесоруб склонил голову набок, сощурился и широко улыбнулся. Затем поднялся во весь немалый рост. Гость в свою очередь не боялся, что ему причинят вред — жители поселка чтили законы и мятежников никак не поддерживали. Самое страшное, что можно представить в подобной ситуации, это быть осмеянным и услышать отказ.

Впрочем, на этот случай был припасен самый главный аргумент: деньги.

Чернобородый вдруг плюнул на ладонь, протянул. Человек из Столицы не колеблясь повторил жест, и они пожали друг другу руки. Брезгливость была ему совершенно чужда, не смотря на вычищенную одежду и обувь, манеры и общий ухоженный вид. Взглянувший со стороны, конечно, мог принять его за эдакого «чистюлю». Он представал чиновником или казначеем, или учителем. Об этом явно говорили ухоженные руки, тонкие усики, бледность лица, выступающее под одеждой брюшко. Однако глаза оставались странно холодными.

После влажного рукопожатия чиновник, или казначей, или учитель не вытер руку напомаженным платочком, а показательно растер по груди, прямо по идеально чистому бушлату. Лесорубы удовлетворенно кивнули.

Кхел тут же пододвинул стул, и гость присел наравне с «лесными» за один стол.

Столичный человек представился только именем — Дарнэт Ор. Сообщил, что остановился у старухи, чей дом стоял на окраине, и пробудет здесь около семи дней. То был жест доверия. Они должны знать, кто его приютил и где остались личные вещи, и что приезжий не наделает бед, не попытается бежать.

— Зови меня Борд, — низко прогудел чернобородый.

Лесорубы молчали, поглядывали и ждали. Конечно, им было интересно, что забыл в их глуши столичный писака. Или чиновник? А он молчал, не спешил, прекрасно понимая, что эти мужики разговор сами не начнут.

Решив, что достаточно подогрел любопытство местных, сказал:

— Мутная Чаша.

Тут все расслабились. Лесорубы заулыбались, потянулись к еде, а кто-то усмехнулся. Что же, очередной мелкий книжник, начитавшийся сказок-сплетен! Или и правда писатель, который ищет занятных историй.

К слову, не такая здесь была глушь. Не совсем окраина, чтобы не знать о любителях сочинять и продавать писаные истории. Средняя Граница, как-никак! Просто немного в стороне от основных дорог. Писать-читать местные умели, но вряд ли увлекались придуманными приключениями несуществующих людей в неведомых краях.

— Был тут один, шесть полных лун назад, — самый молодой из лесорубов решил развлечь народ байкой. — Явился то ли из Столицы, как вы, эру, то ли из Подбрюшья Столицы, ть. Все кричал, что напишет, это… э-э, на-уш-ный фо-ли-ан! Ха! Тоже просил туда сводить. Храбрился, ть, только дорогу покажите, а дальше сам. Ну, мы его там, на окраине, и оставили. На поляне у Чаши.