Безымянный подросток с окраины города

Глава 2

Детище Рембрандта

– Возьми зеркальце, взгляни на себя.

Андрей взял протянутое ему зеркальце и начал разглядывать лицо в отражении.

Первыми он увидел глаза. Большие карие глаза, что сейчас, подсвечиваемые луной, кому-то могли показаться красивыми. Уж выразительными они были – это точно. Андрей сдвинул чёрные, в меру кустистые брови, потом нахмурился и в конце концов рассмеялся. Да, глаза были выразительными, оттого и могли показаться кому-то красивыми. Под одним из них сейчас красовался синяк, в лунных лучах кажущийся не фиолетовым, а чёрным. Тёмный ковёр сожрал кожу вокруг левого глаза, резко контрастируя со светлым белком. Фингал. Старый добрый фингал. Даже звучит как-то по родному.

– Мне следует блокировать удары.

– Я рад, что наконец ты это понял.

С противоположной стороны зеркальца на Андрея смотрел семнадцатилетний юноша, чьё лицо, помимо фингала, было украшено несколькими ссадинами и парой царапин – от чужих ногтей. Под сломанным и уже вправленным носом находились губы – не совсем узкие, не совсем пухлые, чётко вписывающиеся в эстетику лица. Контуры челюсти как бы намекали на драйв, кричали о молодости, потому что такие чёткие линии могут быть только у юнцов. Тени, скользящие по мышцам шеи, тени, скользящие по ключицам, заглядывающие под футболку… Голову покрывали чёрные как уголь волосы, но из-за короткой стрижки они стояли жёстким забором, а не мягко ложились под движением расчёски. Длина каждого волоска не превышала шести миллиметров, оттого казались они воткнутыми в череп прутьями, проводя ладонью по которым думаешь, как бы не порезаться. Стандартная кадетская стрижка. Особенно на младших крусах и при подготовке к параду Победы.

– Недели две держаться будет. – Андрей вернул зеркальце. – Если мазать бадягой, сойдёт пораньше.

Он достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну, достал зажигалку и через пару секунд глубоко затянулся, чувствуя, как всё его нутро заполняет дым табака.

– Он уже достал нож. Если б я не вписался, тебя бы порезали.

– Я знаю, – Андрей вновь прильнул к сигарете. – Ты – мой ангел-хранитель.

Он повернул голову и посмотрел на своего друга, которого считал братом и ничуть не стыдился его так называть. Посмотрел на Колю. У него было очень необычное, а потому запоминающееся лицо: высоко посаженные скулы, аккуратный подбородок, постоянно находящиеся в лёгкой улыбке губы и живые, всегда живые глаза над аккуратным, ни разу не сломанным носом. Для Андрея лицо Коли уже стало чем-то родным, чем-то таким, без чего жизнь будет не той. Казалось, он знает его всю жизнь. И выходит, что так, если началом жизни считать поступление в Кадетский Корпус.

У Коли были очень красивые волосы – его главная гордость. Самые красивые во взводе да и во всей роте. Они отличались невероятно мягкостью и послушностью, что являлось большой редкостью среди кадет. Солнечные лучи окрашивали каждый волос в тёмное золото… хотя нет, здесь скорее подойдёт сравнение с пшеничным полем во время восхода, когда солнце касается лишь верхушки колоска. Иногда Коле удавалось отращивать волосы до такой длины, что становилось возможным закрутить прядь и позволить ей упасть на пол. Да, красоте его волос могли позавидовать многие, а потому Коля особо бесился, когда его заставляли коротко стричься.

Но сейчас Андрей видел ту причёску, которую его друг всегда хотел носить – андеркат с резким переходом. Ветер проходился по выбритым бокам и игрался с волосами наверху, словно радуясь их длине.

– Ты на меня так пялишься, будто в первый раз увидел.

– Да нет, – Андрей улыбнулся. – Просто непривычно видеть тебя с такими длинными волосами.

– Длинными относительно корпуса, прошу заметить. Для гражданских это короткая стрижка.

Петербург только что смыл с себя старый день и перешёл в новый – наступила полночь. Андрей и Коля сидели на краю крыши одного из жилых домов, высота которого не превышала пять этажей. Под их свесившимися ногами простиралась дорога, а по ней стремглав туда-сюда мчались автомобили, словно у всех вдруг появились срочные дела. Это была улица, вдоль которой стояло множество подобных невысоких домов, на крыши которых нетрудно попасть. Андрей питал любовь к прогулкам по петербургским крышам и не мог аргументировать её – просто любил и всё. Вот и сейчас, держась одной пятой точкой за край дома, он чувствовал себя хорошо, вдыхая воздух наступившей ночи, разбавляя его табаком.

Прямо напротив было небольшое кафе, так что Андрей и Коля видели всех входящих, всех выходящих, всех смеющихся и плачущих. Попробуйте один вечер понаблюдать за входом кафе, и вы поразитесь, насколько разным кажется один и тот же день каждому из людей.

– Пиво будешь?

Андрей покачал головой.

Коля прильнул к бутылке, запрокинул голову и сделал несколько глотков. Потом поставил бутылку на место.

– Сигарету будешь?

Теперь уже Коля покачал головой.

Андрей потушил её об крышу и кинул на улицу, прямо на дорогу, надеясь, что она попадёт кому-то на лобовое стекло.

– Я вот только одного понять не могу, – Коля упёрся руками в скат крыши и подтянул себя ближе к краю. – На кой хрен тебе, amigo, надо было устраивать драку? Мы могли бы погулять спокойно, а не убегать от компании, которая хочет нас убить.

– Мне надо было выпустить пар, сам знаешь, amigo. А я по-другому не умею.

Какое-то время они оба молчали, глядя на Петербург поверх неровных, чем-то уродливых и одновременно красивых крыш. Город пестрел огнями, казалось, будто сегодня праздник, и потому каждая улица сияет в волшебных лучах. Воздух тонул в постоянном, но тем не менее приятном шуме: под ногами, внизу, с рёвом проносились автомобили, звенели колокольчики у входа в кафе, кое-где постоянно открывали и закрывали окна, кто-то смеялся, кто-то рыдал, все разговаривали и делились эмоциями, потому что именно ночью люди более откровенны чем днём. Город жил, и Андрею нравилось наблюдать за ним – за его дыханием, за его сосудами, за каждой деталью, – сидя довольно высоко, без всякой страховки. В такие моменты ощущаешь жизнь.

Наконец он понял, что Коля от него хочет услышать, и сказал:

– Если ты ждёшь извинений, тогда прошу прощения. Я втянул тебя в это, не спросив разрешения. Я извиняюсь. – И немного помолчав, добавил: – Amigo.

На лице Коли расплылась улыбка, отчего он стал в сотню, в тысячу раз красивее.

– Проехали. Просто мне тошно осознавать, что я вмазал ни в чём не виновному человеку. Ты на него напал, просто потому что тебе нужно было «выпустить пар». – Раздался смешок. – Андрей, скажу тебе честно: ты поступил как мудак. Тебе не понравился человек, и ты решил его ударить! И правильно он сделал, что начал бить в ответ, я бы на его месте вообще тебе шею свернул!

– Но ты меня спас.

– Да… – Коля вздохнул. – Я спас твою задницу, хотя понимал, что не прав. И когда я бил того парня и его друзей, я тоже понимал, что не прав. Что следует бить тебя, а не их. Тебя, начавшего драку, а не их!

– Успокойся, Коля, – Андрей приобнял его за плечо и прижал к себе, чувствуя под рукой напряжённые мышцы. – Всё кончилось, мы убежали, у тебя вон, даже синяков на лице нет. Ну, кроме этого, – он провёл ладонью по щеке Коли, где в тенях, образованных лунным светом, скрывалось фиолетовое пятно.

– Да, кроме этого. Ты уже придумал, что скажешь маме о случившимся?

– Да в общих чертах она всё знает. Меня когда отчисляли – точнее, когда был разговор с ротным, – мама сидела в канцелярии и рыдала. Я слышал, и твоя рыдала, когда ротный позвал тебя. Я думал, что мужественно уйду из корпуса, но когда увидел мамины слёзы, сам чуть не заплакал. Но не заплакал!

– А я заплакал. – Коля вновь взял бутылку и сделал несколько глотков холодного пива. – Ротный рассказывал моей маме всё так, как будто я тиран какой-то! Он уже понимал, что я в любом случае отправлюсь в школу, а потому не особо следил за словами. Припомнил мне каждый грех с первого по шестой курс, видео показал это проклятое, а мама всё рыдала, рыдала, рыдала, ну и я зарыдал вместе с ней. Короче, я покинул Кадетский Корпус в слезах.

– Я не заплакал, – повторил Андрей, словно гордясь этим. Он взял у Коли бутылку, отпил содержимое и вернул хозяину. – Меня больше беспокоит другое. Я… я даже представить не могу, как мы будем учиться в школе.

– Мы идём в один класс!

– Да я не про это! Как мы будем жить без всех этих построений, приказов, невыполненных приказов, сампо, казармы, ротного, кубриков, нарядов, расписания, офицеров? Как мы будем жить без этой армейской среды?

Коля долго смотрел на него. Очень долго. Андрею уже становилось не по себе от изучающего взгляда, но потом услышал вопрос:

– А ты разве не устал от этого?

Андрей ответил моментально:

– Нет. Ни сколько. Не знаю почему, но, несмотря на всю её отвратность, мне нравится армейская среда. Есть в ней что-то такое… ну, родное, что ли? Просто мне кажется, я не смогу жить по-другому, не умею. Этот движняк, суматоха… Я комфортно себя чувствую в ней. А покой мне противен. Когда на тебя ничто не давит, ты начинаешь пожирать себя сам. Понимаешь, о чём я?

– Нет. – Коля допил пиво. – Я хочу сдать тебя в дурдом, но что-то меня сдерживает. Когда-нибудь ты посчитаешь себя Диогеном, выйдешь на Дворцовую площадь, ляжешь в бочку и начнёшь наяривать. Вот тогда тебя точно повяжут, amigo.

– Пидриго! – Андрей толкнул Колю, но не сильно – чтобы тот не свалился с крыши. – Если повяжут меня, я дам им твой адрес и портрет нарисую. Будем в одной палате!

Они разговаривали ни о чём ещё полчаса, перекидываясь меж друг другом шутками и едкими подколами – иногда остроумными, иногда откровенно тупыми, но смешными. Колокольчики, подвешенные у входа в кафе, ни на минуту не смолкали, и казалось, будто эта ночь принадлежит им, их мелодично песне. Слова людей. Произносимые одновременно, сливались в один общий гомон, но ни Андрей, ни Коля не обращали на них внимания; они слушали только друг друга. Небо заметно потемнело за время их разговора, звёзды слегка сдвинулись, несколько окон потухло, несколько зажглось.

А город продолжал жить.

Влюблённые парочки гуляли вдоль Невы и никак не могли насытиться присутствием друг друга, целуясь, обнимаясь, говоря слова, пропитанные любовью, улыбаясь, снова целуясь, вдыхая нежность и выдыхая ласку, выливая чувства наружу, позволяя им скользить по чужим губам. Кто-то проводил эту ночь в одиночестве, укрывшись тёплым одеялом не в силах заснуть от сильной тоски. Кто-то смыкал глаза над кроватью тяжелобольного родственника, слушая гудение различных приборов и вытирая редкие, очень редкие слёзы. Кто-то кого-то убивал, кто-то кого-то рожал, демография в городе не стояла на месте. Кто-то только что столкнулся с предательством и разочаровался в человеке, которому верил больше чем себе, а кто-то в эти минуты понимает, что вот она – его половинка – невероятно красивая, потрясающая, ради которой хочется свернуть горы. Кто-то сейчас празднует победу, кто-то молча переносит поражение, чьи-то дети вступают в первую брачную ночь, чьи-то родители отмечают наступление юбилея их свадьбы. Хоть в Петербурге давно наступила ночь, жизнь в городе кипела, потому что именно ночью, когда зажигаются огни, Санкт-Петербург начинает пахнуть волшебством. И это волшебство вдыхали все: те, кто любили друг друга в съёмной квартире, те, кто наблюдал за разведением мостов; те, кто гуляли по парку и наслаждались пейзажем; те, кто сидели на краю крыши, пили, курили и смотрели на родной город.

– Моя мама думает, что мы с тобой ещё в корпусе, – Андрей посмотрел на Колю. – Я ей сказал, что забирать меня надо завтра, чтобы перед разговором с ней я успел побыть на крышах. Не светись перед ней, ладно? А то если она узнает, что сегодня выперли тебя, значит, выперли и меня.

– А отец знает?

Андрей поджал губы. Через несколько секунд он достал новую сигарету, вставил меж губ и вскоре закурил. Только после этого он заговорил об отце:

– Он знает, что теперь я буду учиться в школе, но я его ни разу не видел после той… ну, после того происшествия. Во всех моих грехах отчитывали только маму, отец вообще не появлялся.

– Как думаешь, как он отреагирует?

– Даже думать не хочу, – тяжёлый дым заполнил лёгкие, вышел в ночной воздух. – Я не хочу думать ни о нём, ни о том, как мы будем учиться в школе, ни о своём будущем, ни о чём. Я хочу, чтобы меня оставили в покое – всё! Я не хочу учиться, не хочу поступать в университет, я вообще не знаю, куда идти!

– Такая же фигня, amigo, – Коля допил уже вторую бутылку пива, завершив всё громкой отрыжкой. – От нас требуют ответа на вопрос «Кем ты хочешь быть?», хотя нам всего семнадцать! Как в семнадцать лет ты можешь точно знать, чего хочешь от жизни? Так ещё гормоны бьют в голову, и во время этого нужно выбирать университет! То есть, делать жизненно важный выбор.

– Я не знаю, кем хочу быть.

– И я не знаю. Но раз мы живём, значит, мы уже кем-то являемся.

Значит, мы уже кем-то являемся, повторил про себя Андрей, докуривая сигарету. Мне бы только дали направление, показали цель, я бы и пошёл. Но проблема в том, что меня ничто не интересует, мне всё безразлично, кроме сигарет. Ну, и ещё драки. Мне нравится драться, но в UFC я тоже не хочу. Я не знаю, чего хочу. И самое страшное в том, что я это понимаю и мне плевать. Но раз мне плевать, почему бы не расслабиться и позволить себе плыть по течению?

– Ладно, – Коля поднялся. – Мне нужно домой топать. Тебя с собой захватить?

– Я буду спать здесь, compadre, – Андрей указал на небольшую площадку на крыше, в углу которой стояло несколько сумок, привезённых с корпуса. – Я захватил куртки, ими и укроюсь. В сентябре пока не так холодно, поэтому можно переночевать на крыше.

– Не застуди своего проводника в женские межножные храмы, – Коля улыбнулся и пожал Андрею руку, после чего ушёл.

А Андрей ещё долго любовался неровной кожей города, состоящей из серых крыш, и гуляющими под ногами людьми. Какое-то странное, необъяснимое наслаждение растекалось в груди при наблюдении за прохожими. Ведь у каждого их них была своя жизнь, кто-то куда-то спешил, а Андрей видел лишь небольшую часть этого пути, и возможность видеть незнакомого человека в процессе достижения им чего-либо не могла не завораживать. Смотр на горожан больше часа, начинаешь понимать, какие всё-таки люди разные и удивительные. В такие моменты Андрей чувствовал себя хорошо. Ему нравилось быть частью чего-то общего, лишь наблюдая за ним, не выделяясь.

***

– Давай, amigo, – сказал Андрей. – Сделай это.

Он поднёс руку к двери (держись уверенно) и постучал три раза. Затем последовала тишина. Через разбитое окно в подъезд проникал ветер, так что кожа Андрея покрылась мурашками, а сам он слегка дрожал – совсем немного от холода, больше от волнения. Перегруженный сумками, он стоял напротив двери в квартиру, где прошло его детство, окружённый исписанными граффити стенами, кое-где обоссаными и заблёванными углами. Лямки вдавливались в кожу, плечи ныли под тяжестью груза, руки начинали неметь от долгого напряжения. Но Андрей был бы рад простоять так намного дольше, чем встретиться с мамой. Порой легче самому пройти через ад, чем рассказать о нём маме.

Послышались шаги. Знакомые шаги. Они приближались, приближались, потом пропали у самой двери. Андрей знал, что мама смотрит в глазок, а потому опустил взгляд вниз, уставившись на носки кроссовок. Отчего-то кровь прилила к лицу, а сердце забилось быстрее, казалось, даже лямки, вгрызающиеся в кожу, пульсировали. Былая уверенность куда-то подевалась. Андрей чувствовал, как заполняется жаром всё его нутро, чувствовал, что сейчас желание убежать возьмёт над ним верх, но он продолжал стоять, стискивая зубы, терпя боль, пытаясь себя успокоить.

Внутри провернули замок.

И открыли дверь.

Из-за неё показалась женщина в бледно-голубом халате, накинутом на голое тело и завязанном на самой пояснице. Андрей планировал держаться хладнокровно, не давать волю эмоциям, но как только он поднял на женщину глаза, то увидел маму, и губы его непроизвольно дрогнули. На лице мамы не было и грамма макияжа (она вообще никогда не красилась), а потому ничто не скрывало морщины от посторонних глаз. Огромной паутиной, распадающейся на более мелкие, они поселились на лице и сильно углублялись при каждом движении мышц, так что казалось, будто невидимый художник постоянно издевается над лицом мамы, впивая карандаш туда, где должна быть гладкая кожа. Андрей смотрел на неё и ужасался, почему-то ему становилось страшно. Подобное чувство испытываешь, когда видишь, как нечто прекрасное стремительно уродуют, и ты никак не можешь это остановить. То, что когда-то было красотой, превращается в ужас, а ты можешь лишь сидеть и наблюдать за этим, вспоминая, каким чудесным раньше было ужасное. Мамины морщины словно жаждали захватить лицо, превратив его в отпечаток пальца, сжимающийся и разжимающийся. В нечто отвратительное. И с каждым годом им это удавалось всё лучше и лучше.

Губы её слегка дрожали. Андрей заметил, что они разбиты, что на нижней запеклась кровь, и как только он это увидел, сердце его чуть дрогнуло. Кривой, когда-то сломанный нос (на меня напали хулиганы) располагался под большими глазами, но они… Господи, даже от них не осталось ничего красивого. Радужки не сияли яркой синевой неба, а еле дышали бледной голубизной, какая появляется в губах погибшего от удушения. Казалось, глаза блеклые, совсем потухшие, и если бы не двигающиеся зрачки, можно было бы подумать, что ещё и мёртвые.

Обесцвеченные, лишённые жизни волосы смотрели во все стороны, иногда касаясь головы, спадая на плечи. Андрей хорошо помнил оттенок тёмно-русых волос мамы, какие были у неё, когда он только пошёл в школу, но сейчас… словно на маминой голове был смоченный веник.

Она смотрела на сына, плохо скрывая дрожь в губах. Смотрела так, будто не видела пять лет, хотя они виделись двумя днями ранее. Всего за несколько секунд её глаза заблестели, их поверхность увлажнилась, и вновь кровь прилила к лицу Андрея. Он чувствовал, что теряет хладнокровие, с которым планировал начать разговор, что всё меньше контролирует тело, что просто волнуется, хотя сто раз проиграл в голове диалог и знал каждую фразу, которую скажет маме. Но вот эти дрожащие губы… блестящие глаза на морщинистом лице… они обнажили Андрея, и теперь он стоял абсолютно нагим, не зная, что ему делать, как говорить.

Сейчас она наругает меня.

Но мама сделал совершенно иное. Она протянула руки и обняла Андрея, положив голову ему на грудь, прижавшись к нему всем своим маленьким телом. Он готовился к ругани, к истерике, к доказывании своей правоты, но всё вышло по-другому. Когда сын, увешанный тяжёлыми сумками, выгнанный из учебного заведения, пришёл домой, мама и слова не сказал против – протянула руки, молча обняла и тихо заплакала. Вот так. Многие люди считали Андрея подонком, некоторые – отбросом общества, чуть меньше – настоящим извергом, и только мама, каким бы он ни пришёл домой, примет его любого. Напоит, накормит и укроет пледом, если случайно заснёшь прямо на диване. Мама… Это самая лучшая женщина в мире, замену которой найти невозможно.

– Я люблю тебя, – прошептал Андрей и тут же почувствовал, как предательски начало пощипывать глаза.

Не плачь, не вздумай плакать.

Он сдержал слёзы. Ещё около двух минут мама простояла, обнимая его, иногда тихо всхлипывая, проходя ладонями по многочисленным натянутым лямкам, а потом медленно отпрянула и сказала лишь одно слово:

– Пойдём.

Они прошли в квартиру, Андрей двинулся за ней, закрыл дверь, разулся, оставил кроссовки на пороге и зашагал по коридору к своей комнате – по коридору, в котором мог спокойно ориентироваться в темноте, потому что знал каждый его сантиметр. Мама зашла в гостиную, наверное, чтобы переодеться, снять халат и надеть что-нибудь поприличнее, а значит, у Андрея есть время подумать, как теперь начать разговор.

Он сбросил с себя все сумки, каждый раз морщась, когда мышцы ныли от боли, стянул с торса толстовку, кинул на кровать, вздохнул. Быстро переоделся, решив оставить душ на потом, и вышел из комнаты, морально готовый к предстоящему диалогу.

Мама, я хочу тебе рассказать, как всё было.

Вот что он скажет.

Андрей вышел в коридор и встал в его начале, дожидаясь маму. Их не была маленькой, но была какой-то… узкой. Казалось, везде, абсолютно везде стены стремятся друг к другу, и если сегодня ты можешь идти по коридору расправив плечи, то завтра придётся с трудом протискиваться. Комнаты тоже казались тесными, хотя с рациональной точки зрения Андрей понимал, что места в них достаточно, но он всё равно не мог избавиться от ощущения тесноты в собственном доме. Узкий коридор, по которому вполне могли бы бок о бок идти два человека, являлся главной ветвью в квартире, от которой в обе стороны расходились комнаты. Крохотная кухня, где тесно было и одному, находилась у входной двери, следовало лишь повернуть направо, зайдя в квартиру. Гостиная – чуть подальше, в конце коридора стояла стиральная машинка, служившая барьером между ванной комнатой и туалетом. Здесь же была комната Андрея, располагавшаяся прямо напротив спальни родителей, отделяемая тремя метрами.

Наконец мама вышла из гостиной, и Андрей тут же направился к ней. Он уже собрался сказать всё, что придумал, но тут на его грудь легли ладони, а знакомый голос мягко произнёс:

– Давай на кухню.

Уже через минуту Андрей сидел за столом (сидел по большому счёту на одном бедре, потому что ноги не умещались под стол), а мама накладывала ему в тарелку сваренную гречку, сдобренную маслом. И в конце положила печёночную котлету. От которой шли струйки пара.

– Ты это для меня приготовила?

– Папа собирался забрать тебя сегодня с корпуса, но, похоже, ты меня обманул и ушёл вчера.

– Прости…

– Ничего, – мама поставила чайник кипятиться и села за стол, рядышком с сыном. – Я больше не злюсь, слышишь? Тебя уже отчислили, я всё выплакала, в школу тебя устроили. Всё хорошо, милый. Я…

– Почему твои губы разбиты?

Он знал, что она скажет, а потому ни капли не удивился, когда услышал:

– Хулиганы напали. Опять. Хотели обчистить мой кошелёк.

Мама резко встала и вышла из кухни, будто вдруг вспомнила, что что-то забыла. В ванной полилась вода. Умывается, догадался Андрей. Смывает засохшую кровь. Кулаки его медленно сжались.

Скоро мама вернулась, вновь села за стол и подняла на сына блеклые, большие, когда-то красивые глаза.

– Ты теперь дома, Андрюш. Можешь отдохнуть. – Она немного помолчала. – Я вижу, ты волнуешься, наверное, думаешь, что я буду ругаться.

– Ну да, – Андрей смотрел вниз, изредка поднимая голову. – Ты так плакала в канцелярии ротного. Ну… я боюсь, как бы ты снова так не заплакала. Мне не нравится быть причиной твоих слёз.

Её руки коснулись его лица. Андрей поднял взгляд, и перед ним предстало лицо мамы во всей своей наготе, в какой только может предстать. Некрасивые губы, растягивающиеся в искренней улыбке… углубляющиеся морщины… бледная кожа и мёртвые волосы… Только сейчас стали заметны тёмные полупятна под глазами мамы, которые грозятся стать больше.

Она не спит, подумал Андрей. Не высыпается ночами. Она не спит ночью, не спит днём, не спит вообще никогда.

Мама взяла лицо сына в руки и заговорила, мягко поглаживая пальцами его голову:

– Да, я сильно плакала, но ты наверняка тоже изволновался. Просто ты не привык показывать эмоции, я же тебя знаю. – Она встала и поцеловала Андрея в лоб. От касания этих губ по всему телу пробежала дрожь. Приятная дрожь. – У тебя сейчас начинается новый этап в жизни, поэтому надо быть собранным. Я буду твоей поддержкой. Слышишь? Я буду твоей поддержкой. А поддержки не боятся. Я тебя сейчас ругать не буду, Андрюш, потому что ты пришёл домой. В наш дом. И я рада тебя видеть. – Её глаза блеснули. – Потому что люблю.

Она ещё раз поцеловала сына в лоб и направилась к чайнику, вода в котором уже зашипела. Андрей упёрся взглядом в гречку и через несколько секунд заметил, как каждая крупинка теряет свои контуры и начинает расплываться. Нет, не вздумай плакать. Он вновь сдержался, но голову не поднял.

Рядом с тарелкой мама поставила кружку чёрного чая, заваренного с пакетиком, без сахара – всё ровно так, как любит Андрей.

– Спасибо.

– Кушай, – мама присела рядом, подтянула к себе раскрытую пачку печенья, взяла одно и начала помаленьку откусывать.