Безымянный подросток с окраины города

Андрей принялся за еду и меньше чем за минуту управился со всем обедом – привычка быстро есть людей, бывших в военной среде. А потому уже через минуту, приступив к чаю и тоже взяв печенье, Андрей сказал:

– Я хочу тебе рассказать, как всё было на самом деле. Ты знаешь всё обобщённо, да и то из уст ротного. А я хочу донести правду. Чтобы ты понимала, за что меня отчислили.

– Ты нанёс тяжёлые телесные повреждения нескольким кадетам.

– Да, – Андрей поджал губы, но продолжил говорить. – Они заслужили это. И я не жалею ни об одном ударе.

Он замолчал, внезапно осознав, как ему не нравится жизнь. Вот так внезапно он это понял – сидя на кухне, рассказывая маме о произошедшем, выпивая чай и смотря в блеклые, бледно-голубые глаза. Ничего не хотелось. Вон там, на той стене, висело окно. Андрей хотел выйти в него. Тихо, чтобы никто не узнал. Но было две проблемы: они жили на третьем этаже, и рядом была мама. Если первую проблему ещё можно было решить, то вот вторую – нет. По сути, мама была тем единственным, что удерживало Андрея здесь, на земле. Остальное его нутро окрасилось в серый. Ему было безразлично всё, но именно сейчас, в эту минуту, он сам осознал, что ему плевать на собственную жизнь. Не особо и заботит.

И он продолжил говорить, смотря на окно, из которого хотел выпрыгнуть:

– Это началось две недели назад. К нам во взвод ещё за год до этого перевели одного кадета, но моё терпение лопнуло только две недели назад. Его фамилия Колынов. Он ублюдок – это самое краткое и точное его описание. Суть в том, что он постоянно, постоянно всех поливал грязью. Постоянно! То есть про какого учителя не зашла бы речь, этот говнюк обольёт его таким потоком дерьма… прости… что слушать противно. А у нас большинство преподавателей – женщины. Он и на уроках им хамит, да так, что мне хочется размазать его по партам. Мам, представь вот такую картину: в классе сидят пятнадцать здоровенных лбов и одна хрупкая женщина, один из этих лбов начинает ей хамить, не сбавляя темп. А она что сделает? Да ничего! И каждый раз, когда Колынов открывал своё поганый рот, я понимал, что кто-то должен его заткнуть, потому что женщина этого сделать не может.

– И ты решил его заткнуть.

– Не сразу. Я год стоял в строю и слушал, как он поливает грязью всех офицеров, учителей, их матерей, да даже случайных, незнакомых ему людей. И почему-то мне – мне! – было стыдно, когда он это говорил. Наверное, потому что я чувствовал себя виноватым, ведь знал, что могу заткнуть его, но не делал этого. В общем… мне стало обидно за женщин, которых он оскорблял при всех за спиной, и решил поговорить с ним… в своём стиле. Потому что никто другой на это бы не осмелился. У нас взвод трусов, выделяемся только мы с Колей.

– Значит, теперь там все трусы?

– Да, – Андрей кивнул, – все трусы. Я разработал план-капкан и в итоге заманил Колынова в свою комнату, где у меня всё уже было приготовлено. Я зашёл следом за ним, закрыл дверь, в комнате были только мы вдвоём. С другой стороны двери стоял Коля, чтобы не дать Колынову выйти, если тот захочет. Я был настроен серьёзно.

Андрей сделал глоток чёрного чая и прочистил горло.

– Я тогда кипе от ненависти. Каждый раз, когда он при всех оскорблял этих женщин, офицеров, хороших людей, он словно оскорблял меня. Ну я и разозлился, мам. И больше всего меня злило то, что все позволяли ему это делать. Большинству было плевать, а те, кому не нравилось, боялись что-то сказать. Трусы! Каждый заботится только о себе и не думает…

Мама накрыла его ладонь своей. По венам Андрея разлилось тепло, способное потушить возникший пыл.

– Не отвлекайся. Что было дальше?

– Мы с Колыновым оказались вдвоём в одной комнате. Я сказал ему, что хочу с ним поговорить и собираюсь начать со слов, а уж как дальше пойдёт, зависит от его поведения. Он весь напрягся. Видимо, понял, что на моей территории и придётся играть по моим правилам. Я выдвинул на центр комнаты два стула – один напротив другого – и попросил Колынова сесть на один из них. Он подчинился, но не спускал с меня взгляда, постоянно следил. Я сел напротив и начал «проводить воспитательную беседу». Я высказал этому подонку всё, что о нём думаю, а в конце перешёл к главной теме – к оскорблению женщин-учителей за спиной. Я тогда верил, что человека можно переделать. – Андрей усмехнулся. – Теперь не верю. Но тогда верил, а потому сказал: «Я прошу тебя переосмыслить своё поведение и проявить уважение к другим людям. Хотя бы при мне не поливай дерьмом женщин, которые учат тебя, не хами им, повзрослей».

– А он что?

– Он послал меня. На три русские буквы. Послал, встал со стула и зашагал к двери. Ну и во мне такая ярость закипела! Я с ним нормально хотел поговорить, а он… нахамил мне и пошёл восвояси. Короче, у меня на такой случай уде был приготовлен ремень, затянутый в петлю.

– Про это мне рассказали.

– Ну да. Я достал из-под подушки ремень, приблизился к Колынову, когда он уже схватился на ручку, и накинул петлю ему на шею. Ну знаешь, – Андрей рассмеялся, – как ковбои накидывают лассо на лошадей, так же как я накинул на него ремень. Он, естественно, этого не ожидал. Я тут же затянул петлю, держа левую руку на бляхе, а правой оттягивая свободный конец. Ну и мы продолжили говорить в таком положении. Говорил в основном я, потому что Колынов задыхался. Я сказал: «Ты теперь будешь следить за своей речью, я научу тебя уважать женщин. И если ты не понимаешь нормального языка, то поймёшь язык страха». После этих слов он кинулся на меня, смог повалить, но ведь поводок-то был у меня, поэтому мне было легче. Я быстро вскочил, опустил ногу ему на шею, а конец ремня натянул так, что заболела ладонь.

– Ты душил его.

– Я душил его. На меня что-то нашло, какая-то накопленная за год ярость. Я хотел убить его, прямо жаждал этого! И, наверное, убил бы, если б в комнату не вошли соседи. Коля не смог сдержать их, и я только рад этому – зашедшие спасли Колынову жизнь, потому что я бы не остановился. Они оттащили меня, сняли с шеи ремень, и вот тогда я впервые увидел оставленные следы.

– Его мама мне показывала фотографии. Там содрано много кожи.

– Да, я не жалел сил. У него как будто был бордовый ошейник. – Андрей допил чай и вновь посмотрел на окно. – Он откашливаясь ушёл в свою комнату, и я решил, что всё закончилось. Я напугал его, как и хотел, теперь он будет следить за своим языком. Но, судя по всему, он не очень сильно испугался, потому что побежал рассказывать обо всём своим друзьям. Ночью они пришли ко мне.

Андрей посмотрел на маму и задался вопросом: «А надо ли ей всё это знать?» Неужели у мамы мало поводов для переживаний? Может, стоит прекратить? Ей незачем вдаваться в такие детали, уж лучше сейчас остановиться, если не хочешь, чтобы этой ночью мама лежала и, смотря в потолок, думала, как ты всё это пережил. Ты-то пережил, переживёшь и не такое, да вот мама всегда переживает так, что каждый раз жалеешь о сказанном. Так может, всё-таки остановиться?

Нет, сказал себе Андрей. Маме пришлось столько вытерпеть, так что она имеет право знать, за что её так отчитывали. Тем более я пообещал себе, что всё расскажу. Это не тот случай, когда стоит молчать.

И он продолжил:

– Я заснул сразу после отбоя. Дневальные прошлись по комнатам, выключили свет, потом несколько раз пролетел офицер, ну и меня вырубило. Я думал, всё закончилось, но ошибся. Ночью – как потом оказалось, в два часа – я проснулся от чужих шагов, их было много, кто-то приближался ко мне. Я чуть приоткрыл глаза, не шевелился, потому что сразу понял, что должен притворяться спящим. Вроде их было пятеро. Ну, я увидел пятерых. Среди них был Колынов. Лиц остальных я тогда разглядеть не успел, было темно, я различил только очертания. – Андрей почувствовал, как сердце ускорило темп, а во рту появился призрачный привкус крови, – он переживал ту ночь ещё раз. – Они действовали быстро. Двое несли покрывало, и эти же двое накинули его на меня. В армии подобное называется «тёмной». Я ничего не видел, потому что на мне было покрывало, и сразу понял, что нужно его с себя скидывать и поднять шум. Но я не успел. Кто-то ударил меня по голове, потом по печени, один придурок несколько раз ударил по груди. Но били они как-то робко, как будто боялись того, что делали. Наверное, поэтому мне удалось вскочить. Чтобы стянуть покрывало, нужно много времени, поэтому я просто вслепую кинулся на одного из них. И закричал. Я закричал, мама. Мне было страшно. – Карие глаза встретились с бледно-голубыми. – Я кричал, пока не врезался в кого-то. Я схватил его и прижал к стене, нащупав одной рукой шею, а другой ударив по лицу. Я не видел кого бью, не видел вообще ничего, только слышал голоса за спиной, а потом покрывало слетело с лица, и в темноте я увидел Колынова. Это его я прижал к стене. Ну и раз судьба мне приготовила такой подарок, я ударил этого pendeho со всей силы в солнечное сплетение. Мне… какой-то из его дружков успел схватить покрывало и кинул мне на шею, после чего перетянул концы. Короче, начал душить меня. Кричал что-то вроде: «Нравится? Нравится, ублюдок?! Что, не хватает воздуха?! А нам насрать! Нам насрать на тебя как и на всех учителей!» Я не мог повернуться к нему, потому что он держал меня, и я видел перед собой лишь окно. Оно мне показалось таким большим… таким… знаешь…

Андрей сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. В горле отдавались удары сердца, ускорившего бег. То оранжевое сияние… Оно проникло под кожу и теперь сковывало мышцы, сбивая дыхание, заставляя кровь мчаться быстрее. Андрей встал, подошёл к раковине и умылся холодной водой. Один раз, второй, третий. Похоже, ему не так уж плевать на жизнь, раз его до сих пор трясёт при воспоминаниях о той ночи. Страх снова стал править балом. Вот так в жизни и бывает: сейчас ты равнодушен абсолютно ко всему и желаешь выйти в окно, а потом, после того, как вспомнил нечто ужасное, трясёшься от страха и вновь хочешь жить. Безумие ли это? Наверное, да. Но уж лучше подобное безумие, чем мысли о серости, безразличие к жизни.

– Мне было страшно, – Андрей вцепился в края раковины, стараясь выровнять дыхание. – Я думал, что умру. Меня душили, а я в этот момент смотрел на окно нашей комнаты, и оно казалось мне таким большим… Я видел ночное небо и это оранжевое сияние уличного фонаря, который стоял прямо перед казармой. Этот оранжевый свет перекрывал всю темноту, меня душили, а я видел только оранжевый, только этот свет, и мне было так страшно, я никогда так не боялся, мама, никогда, как будто…

Она развернула его к себе и заключила в тёплые, нежные объятия. Молча, без слов. Женские руки, на поверхности которых виднелись вены, сомкнулись на спине высокого юноши, и сам он в ответ обнял свою маму – в тишине белого Петербургского дня. Глаза Андрея начало чуть-чуть пощипывать, но он тут же стиснул зубы и сдержался. Не заплакал, не проронил ни единой слезинки. Лишь позволил себе сделать тяжёлый выдох и опустить голову на голову мамы, нежно поцеловав макушку.

Так они простояли около минуты, после чего женщина, что заботилась об Андрее, когда он был ещё маленьким кулёчком, слегка отпрянула и сказала:

– Я представляю, как тебе было страшно. Но сейчас ты дома, бояться нечего. Продолжай рассказывать, а если вдруг снова станет страшно, оглянись вокруг и вспомни, что ты дома.

Если б в этом доме были только мы вдвоём, подумал Андрей, но промолчал.

Они вновь уселись за стол.

– Пока меня душил один, другой решил воспользоваться моментом и несколько раз ударил меня по почкам. Бац – по правой, бац – по левой, – и так несколько раз. Но они просчитались. Всё происходило в темноте, и поэтому они не заметили, что Коля уже проснулся. Наверное, от моего крика. Нас было в комнате всего трое: я, Коля и ещё один, который тоже проснулся, но до конца драки сидел, забившись в угол кровати и не пикая. А Коля… он спас меня. Он как пуля подлетел к тому, кто бил меня по почкам, схватил его за шею и сделал «замок», чтобы…

– Давай без этих подробностей.

– Ладно. Мы дрались ещё около минуты, но мне казалось, что все десять. Двое на пятерых – так мы дрались. В итоге мы победили. Коля впихнул одного их дружков Колынова в отделение шкафа и начал орудовать кулаком, как будто забивал им гвозди. Там такой звук был – бум-бум-бум! Он впечатывал его в доски, ударяя по лицу совсем как куклу. В какой-то момент зажгли свет, и я увидел, что лицо у того подонка всё в крови, а Коля и не думал останавливаться. Я бы мог его оттянуть, но мне самому надо было сражаться. Понимаешь, мам? Я действительно боялся, что меня могут убить. Поэтому когда вспыхнул свет, я бросился на Колынова – пока он не успел очухаться, – повалил его и вмазал по челюсти два раза, потом меня оттолкнули. Колынова тут же подняли, из его носа вытекала кровь, по моему лицу тоже текла кровь – я это чувствовал. Коля к тому времени уже остановился, и в тот момент вся пятёрка решила ретироваться. Они что-то сказали друг другу – я не расслышал – и выбежали из комнаты. А мы с Коляном остались вдвоём, оба в крови, ну ещё в своей кроватке дрожал наш сосед.

– И на этом всё закончилось?

– Нет. Это только две трети всей истории. Меня бы не отчислили за эту драку, потому что они напали на нас. А вот то, что произошло потом… Это было через неделю, то есть на этой, в среду. Тот парень, которого Коля затолкал в шкаф, пошёл в санчасть и приныкался там, сказав, что его избили так в увольнении. Можно было бы придумать отмазку получше, но и эта прокатила. Никто из офицеров о драке не узнал. – Андрей взял печенье, поднёс ко рту, передумал, положил обратно. – Мы с Коляном были словно на иголках, по ночам мы даже спали по очереди, как часовые сменяли друг друга. Один раз мы оба в край устали – Коля был в наряде, у меня выдалась тяжёлая тренировка – и завалились спать оба, но перед этим придумали «сигнализацию»: мы оставили дверь приоткрытой, положили на неё и на рядом стоящий шкаф три черенка от швабр, так что при отворении двери всё с грохотом упало бы вниз и разбудило нас. Но… – Андрей закрыл глаза, пробыл какое-то время в темноте, открыл глаза. – Им удалось нас подловить. Случайно. Им повезло, и Колынов быстро среагировал. Он очень умный. Он гнилой и умный. Это опасная смесь. Он думает на несколько ходов вперёд, и с его противной сущностью выходят неприятные вещи.

– Снова драка?

– Побоище. То была перемена, и так совпало, что у нас два урока проводили в одном классе, так что можно было погулять десять минут. Мы с Колей пошли в туалет. Вообще мы часто ходили вместе после ночной драки, потому что боялись, что поодиночке нас убьют Ну вот, пошли мы в туалет и совсем забыли, что Колынов и его компания – все курящие, а курящие всегда тусят в туалетах. Они нас не ждали, просто стояли в уголке у окон, курили, ну и мы их не заметили. Я зашёл в одну кабинку, Коля – в другую. Мы перекинулись с ним парой шуток, поржали, и это стало нашей роковой ошибкой – они поняли, что мы рядом. Я сделал свои дела, смыл, открываю дверь и вижу их. Стоят как бандиты какие-то. Полукругом, вот так, – Андрей руками обрисовал полукруг. – И в самом центре – то есть напротив меня – стоит Колынов. И секунды не прошло, я даже дверь не успел закрыть, как тут понеслось. Ты точно хочешь это слышать?

– Да… – Мама скорее выдохнула, чем сказала. – Про вот эту драку твой командир роты очень много рассказывал. А теперь я хочу услышать всё от тебя, чтобы понять, про что мне соврали.

– Я тебя не обманываю.

– Я верю.

Она накрыла его чуть трясущуюся ладонь своей, и от этого касания сердце Андрея слегка успокоилось, а говорить стало легче, дышать стало легче.

– Ладно, продолжу. Как только я открыл дверь, Колынов толкнул меня и меня отбросило на унитаз. А потом я получил такой удар по лицу… меня так сильно ещё никто не бил. Даже… – Андрей уже соединил губы, чтобы произнести звук «П», но во время остановился. – В общем, он очень сильно мне зарядил. Я как будто отключился, но всё ещё был в сознании. В ушах не звенело, но звуки как-то поугасли, всё стало таким чёрным… наверное, в это время я схватил ещё парочку ударов по лицу, но я этого не помню. Тайский массаж, блин! – Андрей рассмеялся, но тут же перестал, когда посмотрел на маму, – ей было совсем не смешно. – Его друзья стояли у кабинок, пока Колынов бил меня, а я сидел на унитазе, чуть ли не проваливаясь в него. Честно, я тогда чувствовал, что он победил. Тяжело чувствовать себя победителем, когда тебя бьют, а задницей ты опускаешься всё ниже и ниже ко дну унитаза. Ноги твои болтаются в воздухе, и встать ты не можешь.

– А как получилось, что потом ты бил его?

– Это всё Николай. Как он мне потом рассказывал, он услышал, что началась драка, увидел тени на кафеле, понял, что его тоже ждут, а потому вышиб дверь с ноги, и она ударила рядом стоящего. Коля схватил его, кинул в кабинку, захлопнул дверь и перешёл к другому засранцу. Как мы потом посчитали, их было семеро, один из них Колынов. Он занимался мной, остальные шестеро висели на Коле. Шестеро… С ума сойти. И он дал им достойный отпор.

– Одному он сломал нос.

– Да, ведром. Там стояло железное ведро для помывки полов, он его схватил и чуть не разбил им череп одному из той компании. Тот оказался хиленьким и почти сразу рухнул, из носа у него хлестала кровь. Как из фонтана. Прямо петергофский Самсон! – Андрей снова рассмеялся, не в силах удержаться. Какая-то нервозность одолевала его. Смех, потребность шутить рвались наружу, и отчего-то губы растягивались в улыбке, хотя чем дольше Андрей рассказывал, тем страшнее ему становилось. – Коля двигался как рысь. Он сам по себе довольно тихий, спокойный, но как дело доходит до драки, равных ему не найти. Я не хотел бы драться против него.

– Ты же хорошо дерёшься.

– Нет, я просто дерусь отчаянно, но не хорошо – это большая разница. Я не занимался ни одни единоборством, меня никто не учил никаким приёмам, просто когда я дерусь, то отдаю всего себя инстинктам. Поэтому иногда побеждаю. – Андрей немного помолчал. – Если уж ввязался в драку, дерись до конца. Если не готов драться до победного, лучше беги.

Он видел блестящие от слёз глаза мамы, видел превратившиеся в одну полоску губы, дрожь в которых скрыть становилось сложнее и сложнее. Маме тяжело слушать всё это, но она вынуждает себя сидеть здесь, потому что дело касается меня, подумал Андрей. Надо не вдаваться в детали и побыстрее закончить разговор, а потом прилечь на кровать и отдохнуть.

Не вдавайся в подробности.

– Коля перешёл к третьему человеку. Он схватил его за воротник кителя, они немного помутузили друг друга (не вдавайся в детали), ему удалось стянуть китель на голову, и после этого он несколько раз приложился коленом по лицу того товарища (не вдавайся в детали!). Ну, примерно так всё и было. Коля в одиночку разобрался с тремя, а остальные трое, увидев это, убежали. Просто взяли и смылись, поджав хвосты. Им не хватало только шерсти и пятен для полного сходства с гиенами. Я этого всего не видел, мы с Колыновым всё ещё танцевали на унитазе. Коля очень быстро подлетел к нему, схватил за плечи и оттащил от меня. Тогда подключился и я. – Андрей замолчал, обдумывая следующие слова. Перед его глазами мелькала расплёсканная по кафелю кровь, блики сияющих ламп, чёрная кадетская форма, серые дверцы кабинок, красные следы ботинок на полу, искажённые гневом лица, а уши заполняли крики, стоны, хлопки, глухие удары, когда кости пальцев, обтянутые кожей и мясом, врезались в мышцы лица. Андрей снова всё это просматривал у себя в голове, видя каждую деталь и думая, о чём следует говорить маме, а о чём следует умолчать. – Я обхватил торс Колынова, и вместе мы рухнули на пол. Я был вымотан, он же совсем не устал. У него получилось подняться раньше меня и схватить меня за затылок. Несколько раз я поцеловал пол. – Пауза. Долгая пауза. – Коля надел ведро Колынову на голову и со всей дури шандархнул по ней, что заставило его отойти от меня. Я кое-как встал и… знаешь, несколько секунд такая тишина стояла. Было очень тихо, я слышал только собственное дыхание. Один засранец валялся на полу с разбитым носом, другой забился в угол, пытаясь стянуть с себя китель, Колынов ещё был оглушён ударом по ведру, ещё один был в кабинке. И я стою, смотрю на Колю и понимаю… Мам, можно я это скажу?

– Скажи, раз хочешь.

– Я подумал, что люблю его. Люблю его как друга и никого сильнее не полюблю. Вот в тот момент, в затишье драки, когда мы с Колей смотрели друг на друга, по моему лицу стекала кровь, я понял, что никому его не отдам. Что я хочу прожить с ним всю жизнь. Что я готов ввязаться в любое дело, если это поможет ему. Он – настоящий друг. И понял я это почему-то во время драки.

– Ты ему об этом говорил?

– Нет. Я не привык к разговорам о своих чувствах. Я готов идти за Колей милю за милей, но я вряд ли сделаю ему хоть один комплимент. Ну, такой я. Что поделать?

Переведя дыхание, Андрей продолжил:

– Прозвенел звонок. Он перекрыл тишину, но когда закончился, я услышал приближающиеся шаги. Много шагов. Бежал наш взвод. Я сразу понял, что те трое сбежавших подняли шум и позвали всех. А раз побежали все, значит, побежал и учитель. А из этого следовало, что оставалось мало времени для драки, но я не хотел заканчивать, мне нужно было поквитаться с Колыновым. Ну и я включился в работу. Рванул к Колынову – он как раз только снял ведро с головы – и со всей силы, что у меня только была, вмазал ему по лицу. Это был правый хук. Он упал в нокдаун, прямо у входа в туалет, ударившись головой о плитку. Ну… мне показалось, этого мало.

– И ты решил его добить.

– Да, – Андрей почувствовал, как лицо заливается краской, – я решил его добить. Сел на него, упершись коленями в пол, и начал впечатывать лицо в кафель обеими руками: правой – левой, правой – левой, правой – левой. Я работал как станок. К туалету уже прибежал взвод, насчёт учителя я ошибся, его и в помине не было. И знаешь что? Вместо того, чтобы разнять нас, эту трусы достали телефоны и начали записывать видео! Я не обращал на них внимания, поэтому им удалось всё заснять. Я лишь услышал, как распахнулась дверь кабинки и как кто-то кого-то схватил. Потом я почувствовал сильный толчок и краем глаза увидел, как в дверном проёме, прямо передо мной, упал Коля с тем, запертым в кабинке, фамилия этого крысёныша – Игнатьев. Коля – это я уже видел на записи – принял такое же положение как я, только добивал он не кулаками, а локтями. Так всё и было: мы с Коляном «гладили» лица этих двоих, а нас в это время снимали. Ну а дальше ты сама всё знаешь: прокуратура, крики матерей, угрозы и согласно списку. Вот, в принципе, всё. Это вся история.

После слов Андрея наступила тишина. Он слышал, как на кухню сквозь открытую форточку проникает ветер, слышал гудки проезжающих вдали автомобилей, владельцы которых мерились уровнем культуры. Тишина не была всепоглощающей, она появилась, чтобы акцентировать внимание на остальных звуках. Кто-то пинал мяч. В каком-то дворе плакал ребёнок. Этажом выше бегали дети. На высоком дереве мяукала кошка. Всё это Андрей слышал, смотря на маму после своего признания, после рассказанной истории. Взгляд её был направлен в видимую только ей точку. Со сжатыми плечами, сгорбленная, задумавшаяся, она казалась злой морщинистой колдуньей, и от этой пролетевшей в голове мысли Андрею стало противно. Противно от самого себя. Он сцепил руки в замок и упёрся взглядом в пол, с гулко стучащим сердцем ожидая слов мамы.

Она перебила тишину. В какой-то момент Андрей услышал:

– То есть, это всё началось из-за того, что тебе просто не понравилось поведение Колынова?

– Он оскорблял учительниц, мам. Он поливал их тоннами грязи и…

– То есть, тебя отчислили из-за того, что ты решил перевоспитать человека?

О чёрт. На последнем слове её голос дрогнул. Слёзы на заставят себя долго ждать. Вон, глаза уже блестят. Ну зачем нужно было всё так красочно описывать?!

– Мам, кто-то обязан был поставить его на место. Кто-то…

– Господи! Андрей, ты себя слышишь?! – Она посмотрел на него, на него посмотрели сотни морщин, и всем сердцем Андрей пожалел, что начал этот разговор. Лучше бы остался на крыше. – Я думала, повод действительно был серьёзный, а ты это начал из-за своих тараканов в голове. Теперь нам тебя обеспечивать! Ты! Ты.. Ты!

Маму словно сорвали с цепей. Когда с блеклых, давно погасших глаз сорвались слёзы, она вскочила и схватила первое, что попалось под руку, – скалку. Схватила и начала лупить ею сына, пока сама сотрясалась от каждого удара плача. Он бил её изнутри, поэтому мама, не в силах сдержать себя, перенаправляла боль на сына. Первый удар пришёлся по голове, потом Андрей поднял руки и стал блокировать скалку костями и мышцами.

Мама плакала. Плакала и лупила его – не сильно, но синяки останутся. Но Андрею было намного больнее от каждого маминого всхлипа, от каждого маминого «Негодяй! Мерзавец! Позор!», чем от ударов скалкой. Он молча переносил один за другим, пока их поток не иссяк, а мама без сил не рухнула на стул. Она отбросила скалку (та покорно откатилась к батарее) и закрыла лицо руками.