Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей

Глава первая

«Хочешь собрать мед – не опрокидывай улей»

Седьмого мая 1931 года Нью-Йорк стал свидетелем масштабной полицейской облавы, какой не видел за все время своего существования. После нескольких недель преследования, стрелок-убийца Фрэнсис Кроули по прозвищу Два Ствола наконец был загнан в угол. Он наведался к своей возлюбленной на Уэст-Энд-авеню, но не успел пропустить рюмочку и выкурить сигарету, как понял, что оказался в ловушке.

Полторы сотни правоохранителей и сыщиков осадили укрытие преступника на верхнем этаже здания. Сначала убийцу полицейских попытались выкурить слезоточивым газом, прорубив отверстия в крыше. Затем расставили пулеметы на зданиях вокруг, после чего около двух часов в одном из самых роскошных жилых районов Нью-Йорка раздавались звуки выстрелов и треск пулеметных очередей. Кроули, спрятавшись за мягким креслом, непрерывно палил по защитникам правопорядка. Несколько тысяч человек стали свидетелями этой перестрелки. На улицах Нью-Йорка происходило нечто доселе невиданное.

Когда Кроули задержали, комиссар Малруни назвал его одним из опаснейших преступников за все время существования города. «Ему ничего не стоит убить человека», – заявил полицейский.

Но как воспринимал себя сам Кроули? Об этом он сообщил в письме, которое сочинил, пока обстреливали его укрытие. Вместо адресата на нем значится: «Для предъявления по месту требования». На бумаге даже сохранились багровые следы крови преступника. А говорится в послании следующее: «В груди моей бьется сердце усталое, но доброе – не способное никому навредить».

Незадолго до этого Кроули затеял непотребную вечеринку со своей подругой, остановив машину на проселочной дороге по пути из Лонг-Айленда. Внезапно к машине, где сидела парочка, приблизился полицейский и попросил предъявить права.

Кроули молча вынул ствол и окатил полицейского свинцовым дождем. Тот, как подкошенный, рухнул на землю. А Кроули, выскочив из машины, вытащил у полицейского револьвер и выпустил из него в распростертое тело еще одну пулю. Вот тебе и «доброе сердце» в груди! Вот тебе и «не способное никому навредить»!

Кроули приговорили к казни на электрическом стуле. И, как вы думаете, что он сказал, когда прибыл на место казни тюрьмы строжайшего режима Синг-Синг? «Да, я убивал людей»? Нет, он заявил: «Я всего лишь оборонялся».

Отсюда можно сделать простой вывод: Фрэнсис Кроули по прозвищу Два Ствола ни в чем себя не винил.

Думаете, он исключение из правила? Тогда вот вам такое высказывание: «Лучшие годы жизни я посвятил тому, что даровал людям доступ к наслаждению и скрашивал их досуг. А меня в ответ обижают и неутомимо преследуют». Это слова Аль Капоне. Да, некогда самого разыскиваемого американского преступника. Гангстера, страшнее которого в Чикаго не видывали. Капоне знал себе цену. И без шуток считал себя благодетелем – только недооцененным и непонятым.

Воспринимал себя благодетелем и Голландец Шульц – которого расстреляли в Ньюарке такие же гангстеры. Этот преступник, один из самых известных среди из нью-йоркских «крыс», так и заявил в интервью, которое дал одной газете: действую на благо общества. Причем сказал он это от чистого сердца.

У меня есть весьма любопытные письма от надзирателя тюрьмы Синг-Синг Льюиса Лоса. В них он делится своими наблюдениями: «У нас в тюрьме мало кто считает себя злодеем. Тут сидят такие же люди, как мы с вами. Люди, которые оправдывают себя; у которых на все есть причины. Чуть ли не каждый может объяснить, зачем вскрыл сейф, зачем нажал на спусковой крючок. Большинство пытаются, вразумительно и не очень, обосновать, почему вредили людям, и успокоить этим хотя бы себя. В итоге почти все убеждены, что их посадили незаслуженно».

Итак, всякие Аль Капоне, Фрэнсисы Кроули, Голландцы Шульцы и отчаявшиеся заключенные ни в чем себя не винят. А могут ли похвастать такой уверенностью в себе те люди, с которыми нам приходится иметь дело?

Ныне покойный Джон Уонамейкер некогда признавался: «Тридцать лет назад я понял, что брюзжать глупо. Мне и своих недостатков хватает – а тут еще надо переживать, что Бог не распределил меж людьми равномерно умственные способности».

Уонамейкер усвоил важную истину раньше прочих. Я вот, например, треть века набивал шишки, прежде чем до меня начало доходить: в девяноста девяти случаях из ста люди не критикуют себя, независимо от того, виноваты они или нет.

Ругать людей бессмысленно: это заставляет их защищаться и оправдываться. Более того, критика опасна: она оскорбляет собеседника, заставляет его испытывать унижение и вызывает гнев.

В немецкой армии солдатам не разрешают подавать жалобу сразу после инцидента. С обидой предлагают «переночевать», чтобы остыть. Пожалуешься раньше времени – накажут. Не сомневаюсь, такое правило нужно ввести и в гражданской жизни – чтобы родители не донимали, супруги не пилили, руководители не бранили, а остальные придиры не давили прежде времени.

В истории человечества было пруд пруди ярких случаев, когда жалобы ни к чему не приводили. Вспомним знаменитую склоку между президентами США Теодором Рузвельтом и Уильямом Тафтом, которая расколола республиканцев, привела в Белый дом Вудро Вильсона и отразилась на ходе Первой мировой войны, изменив положение дел во всем мире.

Пробежимся по событиям. В 1908 году Теодор Рузвельт покинул Белый дом, сделав президентом Тафта, и отправился в Африку охотиться на львов. А когда вернулся, пришел в негодование и принялся винить Тафта в закоснелости, после чего решил избираться на третий срок, создав вдобавок к Республиканской и Демократической Прогрессивную партию, а саму Республиканскую едва не уничтожив. Начались выборы, и Тафт вместе с республиканцами выиграли только в двух штатах – Вермонте и Юте. Позорнейшее из поражений «великой старой партии»!

Рузвельт винил Тафта, но винил ли Тафт себя? Естественно, нет. Со слезами в голосе Тафт уверял: «Я не знаю, как можно было бы поступить иначе».

И кто виноват? Рузвельт или Тафт? Я даже не знаю. Да и не все ли равно? Мне важно донести иное: сколько бы Рузвельт ни придирался, Тафт так и не изменил своего поведения. Хуже того: он начал искать оправдания и уверять, что не мог поступить по-другому.

Или давайте разберем случай, связанный с нефтяным месторождением «Типот Доум». Ну и шумиха тогда была! Газеты кипели возмущением несколько лет. Вся Америка стояла на ушах! Да где это видано, чтобы так поступали люди!

Дело было в том, что американскому министру внутренних дел при президенте Уоррене Гардинге, Элберту Фоллу, доверили сдачу в аренду государственных нефтяных запасов «Элк Хилл» и «Типот Доум», которые приберегали, вообще-то, для военно-морского флота. Устроил ли Фолл честные торги? Никак нет. Он просто подкинул лакомый договор своему дружку, дельцу по имени Эдвард Доэни. Что сделал в ответ Доэни? Предложил Фоллу сотню тысяч долларов, которые изволил назвать «ссудой». После чего Фолл без тени смущения велел морской пехоте отправиться на месторождения и выгнать всех конкурентов, осмелившихся иссушать нефтяные запасы «Элк Хилл» через прилегающие скважины. Соперники, которых прогнали под страхом применения дул и штыков, поспешили в суд – и сбили крышку с котла, где бурлило взяточническое варево стоимостью в сотню миллионов долларов. Смрад поднялся такой, что снес администрацию Гардинга, вызвал тошноту у американцев, едва не развалил Республиканскую партию и отправил Фолла за решетку.

Его поносили на чем свет стоит. Досталось так, что мама не горюй! Но раскаялся ли он? Если бы! Один из следующих президентов, Герберт Гувер, упомянул в своем выступлении, что Гардинг умер от тревоги и беспокойства, поскольку того предал друг. Стоило это услышать супруге Фолла, как та вскочила с места, разрыдалась и принялась в голос сетовать: «Да как же! Фолл – и предал Гардинга? Быть не может! Мой муж никого не предавал. Он бы и за целый дом, полный золота, не пошел против совести. Это его подставили, отправили на заклание и распяли».

Вот она, человеческая природа в действии! Виновный проклинает всех, кроме себя.

И это свойственно всем. Так что, если решите кого-то отругать, вспомните сначала Аль Капоне, Фрэнсиса Кроули и Элберта Фолла, потому что критика – все равно что почтовые голуби: всегда возвращается. И не стоит забывать: тот, кого мы осуждаем или пытаемся исправить, скорее всего начнет оправдываться и возмущаться в ответ. Либо, как кроткий Тафт, скажет: «Ну я же делал все как обычно».

Утро субботы, 15 апреля 1865 года. В небольшой спальне дешевого ночлежного дома лежит умирающий Авраам Линкольн. Через дорогу от ночлежки – театр Форда, где в Линкольна стрелял актер Джон Бут. Чтобы уместиться на продавленной постели, долговязому Линкольну пришлось лечь наискось. Над кроватью – дешевая репродукция знаменитой «Ярмарки лошадей» Розы Бонер; газовая горелка сияет безрадостным желтым светом.

Глядя на умирающего президента, военный министр Эдвин Стэнтон произносит: «Пред нами лежит самый безупречнейший правитель из всех, что видело человечество».

Как же Линкольну удавалось покорять людей?

Я десять лет изучал его жизнь и полных три года писал и переписывал книгу «Линкольн, которого не знают». Думаю, никто на свете не исследовал его личность и быт настолько же полно и подробно. Отдельно я разбирался в том, как Линкольн общался с людьми. Любил ли он разнести их в пух и прах? Обожал! Молодой Линкольн, еще обитавший в долине речушки Пиджен в штате Индиана, не просто ко всем придирался. Он высмеивал людей в письмах и стихотворениях, которые специально раскидывал по проселочным дорогам так, чтобы кто-то их нашел. Из-за одного такого письма шум поднялся настолько сильный, что не стихал до конца жизни Линкольна.

Он досаждал противникам открытыми обращениями в газетах, даже когда начал защищать подсудимых в иллинойском городе Спрингфилд. И таких обращений набралось довольно много.

Осенью 1842 года Линкольн отправил в городское издание письмо без подписи, где высмеял тщеславного и сварливого ирландского политика – Джеймса Шилдса. Горожане катались со смеху. А ранимый и гордый Шилдс кипел от негодования. Он выяснил, кто автор письма, вскочил на коня, примчался к Линкольну и вызвал его на дуэль. Линкольн дуэли не хотел. Он вообще был против дуэлей, но не знал, как отказаться и не запятнать своего имени. К счастью, Линкольну разрешили выбрать оружие. И он, как обладатель длинных рук, отдал предпочтение огромной сабле, одной из тех, что используют конные воины. Затем он обучился ею орудовать у выпускника военной академии. В условленный день Линкольн и Шилдс, готовые сражаться насмерть, встретились на песчаной косе при реке Миссисипи. Однако в последнее мгновение секунданты прервали и остановили дуэль.

Больше таких конфликтов Линкольн в своей жизни не допускал. Он усвоил урок, бесценный для каждого, кто желает ладить с окружающими, и уже никогда не оскорблял людей в письмах. Никогда не высмеивал их. С тех пор Линкольн вообще редко к кому придирался.

Во время Гражданской войны Линкольн не раз менял полководцев, стоявших во главе сил Союза на востоке – Потомакского войска. И каждый из них – Джордж Макклеллан, Джон Поуп, Эмброуз Бернсайд, Джозеф Хукер, Джордж Мид – грубейшим образом промахивался, вынуждая Линкольна хвататься за голову. Бестолковых военачальников проклинало полстраны. Но Линкольн упрямо держал язык за зубами, верный правилу «Милосердие для всех, зла никому». Изречение «Не судите, да не судимы будете» было у него одним из любимых. А на резкие высказывания супруги и других людей о южанах Линкольн отвечал так: «Не судите их; мы в схожих обстоятельствах вели бы себя так же».

Хотя кому еще возмущаться, как не Линкольну? Достаточно вспомнить один случай.

Битва при Геттисберге продолжалась с первого по третье июля 1863 года. Вечером 4 июля сгустились тучи и на страну обрушились дожди. Роберт Ли, так и не сумев разбить северян в Пенсильвании, принялся оттягивать бойцов Конфедерации на юг. Однако на пути встала река, которую невозможно было пересечь – настолько она разлилась. С тыла тем временем угрожала Северная армия. Ли оказался в западне. Все, что ему оставалось, – ждать своей участи. Линкольн понял: медлить нельзя. Сама судьба подбросила идеальную возможность нагнать войско Ли и на этом завершить войну. Преисполнившись надежд, Линкольн велел генералу Джорджу Миду, руководившему северянами, не созывать военного совета, а тотчас наступать на войска Ли. Эти указания Линкольн телеграфировал, после чего еще отправил специального гонца, чтобы призвать Мида действовать незамедлительно.

Как же поступил Мид? Ровно наоборот. Наплевав на приказ, он начал совещаться с другими военачальниками. Медлил. Оттягивал. Посылал в ответ телеграммы с тысячью отговорок и наступать на Ли отказывался наотрез. В конце концов уровень воды в реке снизился и Ли успешно переправил силы Юга через Потомак.

Линкольн бушевал. «Как же так! – восклицал он при сыне, Роберте. – Господи, ну как же так! Враг был в шаге; протяни руку – и победа обеспечена. Но войска не двигались, сколько я ни бился. Победить Ли в столь выгодном положении было проще простого. Если бы я добрался до Мида – собственноручно бы выпорол».

Линкольн до того огорчился, что сел и написал ослушавшемуся генералу письмо. Но нужно напомнить, что в 1863 году он уже умел следить за языком и выражения подбирал предельно осторожно. Однако даже такое письмо от тогдашнего Линкольна равносильно строжайшей из выволочек:

Уважаемый господин Мид,

вы, полагаю, недооцениваете важность того несчастья, что Ли ушел от преследования. До врага было рукой подать, а покончить с ним вслед за чередой иных военных успехов означало покончить с войной. Теперь же она бесконечно затянется. Лучше всего было наступать на Ли в тот понедельник. Неужели вы собираетесь сделать это теперь, когда враг по другую сторону реки, а вы способны в лучшем случае переправить ничтожные две трети от тех сил, что были у вас тогда в распоряжении? Я не жду, да и безосновательно было бы ждать, что сейчас вы исправите положение. Мы упустили идеальную возможность. И меня это безмерно опечалило.

Что, думаете, ответил на это Мид?

Ничего, потому что он не прочел этого письма, поскольку Линкольн его не отправил. Письмо нашли уже после смерти Линкольна среди его бумаг.

Предположу – только предположу, – что Линкольн, когда закончил письмо, посмотрел в окно и подумал: «Погодите. Я, наверное, рублю сгоряча. Это мне легко говорить: я сижу тут, в Белом доме, где тишь да гладь, и раздаю приказы. А если бы я был, как Мид, при Геттисберге? Если бы видел за последнюю неделю столько же смертей и слышал стоны умирающих? Разве я не испугался бы? Не оробел бы, имея такой же осторожный, как у Мида, нрав? Ничего уже не поделаешь. Отошлю письмо – на душе станет спокойнее. Но Мид станет оправдываться. Начнет меня проклинать. Озлобится, прекратит усердствовать на поле битвы, а то и вовсе отойдет от дел».

В итоге Линкольн, как я уже отметил, письмо отложил, поскольку успел на горьком опыте усвоить: придираться к людям и отчитывать их почти всегда бессмысленно.

Теодор Рузвельт признавался, что в пору своего президентства, стоило возникнуть какой-то неприятности, предпочитал сначала откинуться в кресле, поднять глаза на огромный портрет Линкольна, что висел над письменным столом, и задуматься: «А как на моем месте поступил бы этот человек? Как бы он все исправил?»

Вот бы каждый, прежде чем распекать другого, вынимал из кармана пятидолларовую купюру, смотрел на Линкольна и задавался вопросом: «А как бы из этого положения вышел президент, что отменил рабство?»