Дракула

ГЛАВА I

ДНЕВНИК ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА

(записано стенографически)

3 мая. Бистриц. — Мюнхен остался позади в половине девятого вечера первого мая; в Вену прибыли уже наутро, хотя и с опозданием на час — поезд должен был подойти в шесть сорок шесть. Буда-Пешт поразил своей удивительной красотой — по крайней мере, тем немногим, что удалось разглядеть из окна вагона да во время короткой прогулки по улочкам: отходить далеко от станции не хотелось, ведь и без того опаздывали, а тронуться следовало точно по расписанию. Возникло странное, но отчётливое чувство: здесь заканчивается Запад и начинается Восток. Величавый мост через Дунай — самый западный из череды здешних великолепных мостов, — переброшенный над широкой и полноводной рекой, будто перенёс через незримую черту, за которой ещё чувствуется дыхание турецкого владычества.

Выехали вовремя и с наступлением темноты добрались до Клаузенбурга, где заночевали в отеле «Рояль». На ужин подали курицу, приготовленную под острым красным перцем — блюдо оказалось превосходным, хоть и вызвало нестерпимую жажду. (Заметка: раздобыть рецепт для Мины.) Официант пояснил, что кушанье зовётся «паприка хендль» и, будучи национальным блюдом, встретится по всему Карпатскому краю. Скудные познания в немецком здесь пришлись как нельзя кстати — без них пришлось бы совсем туго.

В Лондоне, располагая свободным временем, довелось наведаться в Британский музей и покопаться в книгах и картах, касающихся Трансильвании: разумным казалось заранее хоть немного узнать о стране, где предстояло иметь дело со знатным её уроженцем. Область, названная им, лежит на самом востоке страны, там, где сходятся границы Трансильвании, Молдавии и Буковины, в самом сердце Карпат — в одном из самых диких и малоизведанных уголков Европы. Отыскать на картах точное местоположение замка Дракулы не удалось: подобных нашей Картографической службе изданий здесь попросту не существует. Зато Бистриц, названный графом почтовым городом, оказался местом вполне известным. Стоит записать здесь кое-какие заметки — пригодятся после, когда придётся рассказывать Мине о своём путешествии.

Население Трансильвании делится на четыре различных народа: саксонцы на юге, вместе с ними валахи — потомки древних даков; мадьяры на западе и секеи на востоке и севере. Именно к секеям и лежит путь — они почитают себя потомками Аттилы и гуннов, и, пожалуй, не без оснований: когда в одиннадцатом веке мадьяры покорили эти земли, гунны уже давно здесь обосновались. Читал, что во всём подлунном мире не сыскать места, где сходилось бы столько суеверий, сколько собрала подковообразная дуга Карпат — точно здесь бьётся сердце некоего таинственного водоворота воображения. Если это правда, странствие обещает быть занимательным. (Заметка: непременно расспросить графа обо всём этом.)

Ночь выдалась беспокойной, хотя постель была вполне удобна — снились какие-то странные, тревожные сны. Быть может, тому виной пёс, что выл под окном едва ли не до самого рассвета, а может, и злополучная паприка — пришлось осушить весь графин с водой, да жажда всё не отпускала. К утру удалось наконец задремать, но разбудил настойчивый стук в дверь, так что спать пришлось, судя по всему, довольно крепко. Завтрак принёс снова паприку, кукурузную кашу под названием «мамалыга» и фаршированные мясом баклажаны — блюдо, именуемое «импльетата», оказавшееся отменным. (Заметка: и этот рецепт тоже не забыть.) Завтракать пришлось наспех: поезд отправлялся без малого в восемь, хотя, примчавшись на вокзал к половине восьмого, пришлось прождать в вагоне добрый час, прежде чем состав тронулся. Похоже, чем дальше на восток, тем меньше уважения к расписанию. Страшно представить, что творится в этом смысле где-нибудь в Китае.

Весь день поезд лениво тащился через край, дышащий красотой на каждом шагу. То возникали городки и замки на вершинах крутых холмов — точь-в-точь как на старинных миниатюрах, то дорога бежала вдоль рек, чьи широкие каменистые берега выдавали привычку к бурным разливам. Немало воды нужно, чтобы так вылизать берега. На каждой станции толпился пёстрый люд — где-то похожий на крестьян, каких доводилось видеть во Франции и Германии, в коротких куртках и круглых шляпах, где-то — куда более причудливый. Женщины поначалу казались миловидными, но вблизи впечатление портилось: слишком уж грузны в талии. Все как одна носили широкие белые рукава да пышные пояса, увешанные свисающими лентами, точно балетные пачки, — впрочем, под этим убранством всё же угадывались юбки. Самыми колоритными оказались словаки: в широкополых ковбойских шляпах, мешковатых грязно-белых штанах, полотняных рубахах и широченных кожаных поясах, сплошь утыканных медными гвоздями, с заправленными в высокие сапоги штанинами, длинными чёрными волосами и густыми чёрными усами — ни дать ни взять шайка разбойников с театральных подмостков. Впрочем, говорят, народ этот совершенно безобиден и на редкость смирен.

Сумерки уже сгущались, когда поезд достиг Бистрица — городка старинного и весьма любопытного, лежащего, по сути, на самой границе: отсюда через перевал Борго дорога уводит в Буковину. Судьба обошлась с городом сурово — печать бурной истории видна во всём. Полвека назад его пять раз опустошали страшные пожары, а в начале семнадцатого столетия он выдержал трёхнедельную осаду, унёсшую тринадцать тысяч жизней — голод и мор довершили то, что не успела война.

Граф Дракула велел остановиться в гостинице «Золотая Корона», и она порадовала на удивление патриархальным духом — хотелось ведь вобрать в себя как можно больше здешнего колорита. У самых дверей уже поджидали: приветливая пожилая женщина в típичном крестьянском наряде — белая нижняя сорочка под двойным передником, спереди и сзади, из плотной цветной ткани, облегающей едва ли не сверх всякой скромности, — при виде гостя поклонилась и спросила: «Господин англичанин?» — «Да, — последовал ответ, — Джонатан Харкер». Она улыбнулась и что-то сказала пожилому мужчине в рубашке с закатанными рукавами, стоявшему у неё за спиной; тот отлучился и тотчас вернулся с письмом:

«Друг мой, добро пожаловать в Карпаты. С нетерпением жду вас. Нынче ночью отдохните как следует. Завтра в три часа дилижанс отправится в Буковину — место для вас уже заказано. На перевале Борго вас встретит моя карета и доставит прямо ко мне. Надеюсь, путешествие из Лондона было приятным, и пребывание в моём прекрасном краю принесёт вам радость.

Ваш друг Дракула

4 мая. Хозяин гостиницы получил от графа письмо с распоряжением позаботиться о лучшем месте в дилижансе — однако на все расспросы отвечал уклончиво, притворяясь, будто не понимает немецкой речи, хотя прежде отлично её разумел и отвечал точно по существу. Он и жена его, та самая пожилая женщина, обменялись испуганными взглядами. Пробормотав только, что деньги пришли по почте, хозяин больше ничего добавлять не пожелал. На вопрос, знаком ли он с графом Дракулой и что может рассказать о его замке, оба супруга перекрестились и, повторив, что ровным счётом ничего не знают, наотрез отказались продолжать разговор. Времени до отправления оставалось так мало, что расспросить кого-то ещё не представлялось возможным — вся эта таинственность отнюдь не внушала спокойствия.

Перед самым отъездом старушка поднялась наверх и в совершенном волнении воскликнула:

— Неужели вам непременно нужно ехать? Ах, молодой господин, неужели непременно?

Волнение настолько овладело ею, что немецкие слова путались с какими-то другими, вовсе незнакомыми, и понять её удавалось лишь путём долгих расспросов. На заявление, что отъезд неотложен и дело не терпит промедления, она вновь спросила:

— Известно ли вам, какой нынче день?

Четвёртое мая, последовал ответ. Она покачала головой:

— Да, да, это я знаю! Но знаете ли вы, что это за день?

На признание в полном непонимании она продолжила:

— Сегодня канун дня святого Георгия. Разве неведомо вам, что этой ночью, едва часы пробьют полночь, всё зло мира обретёт полную власть над землёю? Знаете ли вы, куда направляетесь и что вас там ждёт?

Отчаяние старушки было столь неподдельным, что утешить её никак не удавалось. В конце концов она упала на колени, умоляя повременить хотя бы день-другой. Всё это выглядело до крайности нелепо, однако спокойствия отнюдь не прибавляло. Дело, впрочем, не терпело отлагательств, и, стараясь говорить как можно серьёзнее, пришлось поблагодарить старушку и твёрдо заявить о неотвратимости отъезда. Тогда она поднялась, отёрла слёзы и, сняв с шеи распятие, протянула его. Что делать с подобным подарком, оставалось загадкой — воспитание в лоне англиканской церкви приучило смотреть на такие вещи как на нечто сродни идолопоклонству, — и всё же отказать доброй женщине казалось немыслимой жестокостью. Заметив, должно быть, сомнение на лице, она сама надела чётки на шею со словами «ради вашей матушки» и вышла из комнаты. Эти строки пишутся уже в ожидании дилижанса — тот, разумеется, запаздывает, — а распятие по-прежнему висит на груди. То ли страх старушки передался, то ли призрачные предания здешних мест, то ли само распятие тому виной, но спокойствия духа не чувствуется ни на грош. Если этому дневнику суждено попасть к Мине раньше, чем удастся вернуться самому, пусть он передаст ей последнее прощание. А вот, кажется, и дилижанс!

5 мая. Замок. — Серая предрассветная мгла давно рассеялась, солнце высоко поднялось над далёким горизонтом, изломанная линия которого тонет в неясной дали — не разобрать, деревья то или горы. Сон не идёт, и раз будить обещали лишь по пробуждении, лучше писать, покуда веки сами не сомкнутся. Многое стоит занести на бумагу, и — дабы никто не подумал, будто в Бистрице чрезмерно предавались чревоугодию, — опишем ужин в точности. Подавали «разбойничий шашлык»: кусочки сала, лука и говядины под красным перцем, нанизанные на палочки и зажаренные на углях — точь-в-точь как у лондонских уличных торговцев кошачьей едой. Вино, золотистый медиаш, оставляло на языке странное покалывание, впрочем, вовсе не неприятное. Выпито было всего два бокала — и ни капли больше.

При посадке в дилижанс возница ещё не занял своего места, о чём-то беседуя с хозяйкой гостиницы; разговор явно касался пассажира — оба то и дело поглядывали в его сторону, а к ним присоединились и завсегдатаи скамьи у входа, что зовётся здесь «словоносицей»; все смотрели с нескрываемым сочувствием, а порой и жалостью. То и дело повторялись какие-то странные слова — публика собралась разноязыкая, — и, вытащив карманный словарь, удалось разобрать их значение. Утешительного мало: «Ordog» — сатана, «pokol» — преисподняя, «stregoica» — ведьма, «vrolok» и «vlkoslak» — оба слова, словацкое и сербское, означают одно и то же: оборотня либо вампира. (Заметка: непременно расспросить графа об этих поверьях.)

При отправлении вся собравшаяся у дверей толпа — а разрослась она изрядно — дружно перекрестилась и вытянула в сторону кареты по два пальца. С немалым трудом удалось выведать у попутчика смысл этого жеста: узнав, что перед ним англичанин, тот объяснил — это оберег от дурного глаза. Начало путешествия к незнакомцу в неведомый край выдалось не самым обнадёживающим, однако неподдельное сочувствие и доброта провожающих трогали до глубины души. Не забыть, должно быть, никогда того последнего взгляда на гостиничный двор с его живописной, крестящейся толпой у широкой арки, среди зелени олеандров и апельсиновых деревьев в кадках. Возница же, чьи широкие полотняные шаровары — здесь их называют «гоца» — полностью закрывали передок козел, щёлкнул длинным кнутом над четвёркой невысоких лошадок, бегущих в ряд, — и дилижанс тронулся в путь.

Страхи перед призраками скоро развеялись, стоило залюбоваться разворачивающимся вокруг пейзажем, — хотя, понимай спутники говорили на понятном языке, отделаться от тревог, пожалуй, было бы не так легко. Впереди раскинулась зелёная холмистая земля, покрытая лесами, то и дело вздымающаяся крутыми склонами, увенчанными рощами или белеющими глухими стенами хуторов, обращённых к дороге торцом. Повсюду буйствовало цветение садов — яблонь, слив, груш, вишен; лепестки, осыпаясь, устилали траву под деревьями сплошным пёстрым ковром. Извиваясь среди этих зелёных возвышенностей так называемого Миттель-Ланда, дорога то скрывалась за плавным изгибом луга, то пряталась среди сосновых чащ, тянущихся по склонам огненными языками. Путь оставался неровным, но дилижанс словно летел, гонимый нетерпением возницы, торопившегося как можно скорее достичь Боргопрунда. Летом здешние дороги, говорят, вполне сносны, но после зимних снегов их ещё не успели привести в порядок — обычай, разительно отличающий Карпаты от иных краёв: считается дурной приметой чинить дороги слишком тщательно, ведь ещё в старину господари намеренно оставляли их в запустении, опасаясь навести турок на мысль о переброске чужеземных войск, и без того постоянно балансируя на грани войны.

За зеленью пологих холмов Миттель-Ланда вздымались могучие лесистые склоны, переходящие в неприступные кручи самих Карпат. Горы обступали дорогу с обеих сторон, освещённые предвечерним солнцем во всём великолепии красок — глубокая синева и багрянец теней у самых вершин, зелень и бурая охра там, где трава мешалась с камнем, а дальше — нескончаемая череда зубчатых скал и острых пиков, теряющихся в снежной белизне самых высоких хребтов. Кое-где в горах открывались словно исполинские трещины, сквозь которые, по мере того как солнце клонилось к закату, то и дело вспыхивал белый отблеск падающей воды. Один из попутчиков тронул за рукав, когда дорога обогнула подножие холма, открывая взгляду заснеженную вершину, вставшую будто прямо на пути:

— «Взгляните! Истен-сек! — Божий престол»! — и благоговейно перекрестился.

Пока дорога вилась бесконечной лентой, а солнце опускалось всё ниже за спиной, вечерние тени начали смыкаться вокруг. Снежная вершина всё ещё удерживала закатный свет, окрасившись в нежный прохладный розовый цвет. То и дело встречались чехи и словаки в живописных нарядах — бросалось в глаза печальное обилие зоба среди местных жителей. Вдоль дороги то и дело попадались придорожные кресты, и всякий раз спутники осеняли себя крестным знамением. Порой у обочины виднелся коленопреклонённый крестьянин или крестьянка перед иконой, настолько погружённые в молитву, что даже не оборачивались на стук проезжающего экипажа. Множество непривычных глазу вещей встречалось по пути: стога сена, развешанные прямо на деревьях, изящные заросли плакучих берёз, чьи белые стволы серебрились сквозь нежную зелень листвы. То и дело попадался навстречу крестьянский «лейтер-ваген» с длинной, точно хребет змеи, гибкой рамой, приспособленной к любым неровностям дороги, — на нём непременно теснилась целая компания возвращающихся домой крестьян: чехи в белых овчинах, словаки в цветных, с длинными, увенчанными топориком палками наперевес, точно копьями. С наступлением вечера заметно похолодало, а сгущающиеся сумерки слили в единую тёмную дымку кроны дубов, буков и сосен, хотя в глубоких лощинах между отрогами гор, куда постепенно поднимался дилижанс, тёмные пихты по-прежнему выделялись на фоне залежавшегося снега. Порой дорога, прорубленная прямо сквозь сосновый лес, будто ныряла под смыкающиеся в непроглядной тьме кроны, и рассыпанные меж деревьев клочья седого тумана рождали особенно жутковатое, торжественное ощущение, лишь усиливавшее мрачные мысли, навеянные ещё закатом, когда угасающий свет причудливо преломлялся в призрачных облаках, что вечно вьются меж карпатских долин. Порой подъёмы становились настолько крутыми, что, несмотря на спешку возницы, лошади еле тащились шагом. Хотелось, по обыкновению, сойти и пройти пешком в гору, однако возница и слышать об этом не желал.

— Нет, нет, — заявил он, — здесь пешком нельзя, собаки слишком злы, — и добавил, оглянувшись за одобрительной усмешкой спутников, с мрачной шутливостью, — да и всякого прочего перед сном может хватить с лихвой.

Единственной остановкой стала краткая пауза, чтобы зажечь фонари.

С наступлением темноты среди пассажиров возникло явное беспокойство — они то и дело обращались к вознице, словно подгоняя его. Тот немилосердно хлестал лошадей и подбадривал их дикими выкриками, требуя всё большей резвости. Наконец сквозь мрак забрезжило серое пятно света — точно расселина среди холмов. Волнение спутников усилилось, ветхий дилижанс раскачивался на огромных кожаных рессорах, точно лодка на штормовых волнах — приходилось держаться изо всех сил. Дорога сделалась ровнее, и экипаж словно полетел. Горы, казалось, придвинулись вплотную с обеих сторон, нависая мрачными громадами: начинался перевал Борго. Один за другим спутники принялись вручать подарки — настойчиво, не терпя отказа; дары эти оказались весьма причудливого свойства, но каждый преподносился с искренней сердечностью, добрым словом и благословением, сопровождаемым всё тем же суеверным жестом — крестным знамением и оберегом от дурного глаза, — который уже доводилось видеть у гостиницы в Бистрице. Затем возница подался вперёд, а спутники, перевесившись через край дилижанса, принялись жадно всматриваться во тьму. Явно ожидалось или уже происходило нечто чрезвычайно важное, однако ни один из попутчиков не пожелал ничего объяснить, сколько бы вопросов ни задавалось. Волнение не утихало довольно долго, покуда впереди не открылся восточный выход из перевала. Небо застилали тяжёлые тучи, в воздухе повисло душное, грозовое напряжение — точно горный хребет разделял два разных мира, и теперь дилижанс въезжал в тот, где властвовала гроза. Взгляд напряжённо искал в темноте экипаж, который должен был доставить к графу, — каждое мгновение ожидался проблеск фонарей, но тьма оставалась непроницаемой. Лишь собственные фонари мерцали в темноте, а пар от загнанных лошадей клубился в их свете белым облаком. Впереди белела песчаная дорога — пустая, без всякого признака встречающего экипажа. Спутники облегчённо вздохнули — вздох этот прозвучал едва ли не издёвкой над собственным разочарованием. Уже возникали мысли о том, как поступить дальше, когда возница, взглянув на часы, произнёс что-то остальным — тихо, почти неразличимо, — донеслось лишь: «На час раньше срока». Затем, обернувшись, он проговорил на ломаном немецком:

— Здесь никакого экипажа нет. Видно, господина вовсе не ждут. Придётся ехать дальше, в Буковину, а назад вернуться завтра или послезавтра — лучше послезавтра.

Пока он говорил, лошади вдруг захрапели, заржали и рванулись в стороны так яростно, что вознице пришлось изо всех сил их удерживать. И тут, среди хора испуганных возгласов пассажиров и всеобщего крестного знамения, сзади вынырнула запряжённая четвёркой калеска, обогнала дилижанс и остановилась рядом. В свете фонарей стало видно: лошади — вороные, один к одному, великолепные животные. Правил ими высокий человек с длинной тёмной бородой, в широкополой чёрной шляпе, скрывавшей лицо, — виден был лишь блеск пары необычайно ярких глаз, казавшихся в свете фонаря совершенно красными.

— Что-то вы сегодня рано, друг мой, — обратился он к вознице дилижанса. Тот пробормотал в ответ:

— Английский господин очень спешил.

— Тем-то, полагаю, и объясняется ваше желание отправить его дальше, в Буковину, — отозвался незнакомец. — Меня не проведёшь, друг мой: я слишком много знаю, а лошади мои быстры.

Говоря это, он улыбнулся, и в свете фонаря обнажились неприятно резкие черты рта — ярко-алые губы и острые, белые точно слоновая кость зубы. Один из попутчиков прошептал соседу строку из баллады Бюргера «Ленора»:

«Denn die Todten reiten schnell» —

(«Ибо мёртвые скачут быстро»).

Странный возница, судя по всему, расслышал эти слова — на губах его мелькнула довольная усмешка. Пассажир поспешно отвернулся, машинально осеняя себя крестным знамением.

— Дайте сюда багаж господина, — велел новоприбывший, и вещи с необычайной поспешностью перекочевали в калеску. Затем настал черёд самому пересесть — калеска стояла вплотную к дилижансу, — и возница помог сойти, стиснув руку хваткой поистине стальной, свидетельствовавшей о неимоверной силе. Не проронив ни слова, он тряхнул поводьями, лошади развернулись, и калеска канула в темноту перевала. Оглянувшись, ещё виднелся пар от лошадей дилижанса в свете фонарей, а на его фоне — силуэты бывших попутчиков, крестящихся вослед. Возница щёлкнул кнутом, прикрикнул на лошадей, и дилижанс скрылся во мраке, продолжая путь на Буковину.

Стоило растаять во тьме их огням, как сердце сковал странный холод, а душу охватило одинокое, тоскливое чувство; но в тот же миг плечи укутал плащ, колени накрыл плед, и возница произнёс на превосходном немецком:

— Ночь холодна, мой господин, а хозяин мой, граф, велел позаботиться о вас как следует. Под сиденьем найдётся фляга сливовицы — здешней сливовой водки, — если пожелаете согреться.

Пить не хотелось, но самого сознания, что фляга под рукой, оказалось достаточно для некоторого утешения. Странное, тревожное чувство не отпускало, признаться, страх подступал всё ближе — окажись хоть какая-то альтернатива, соблазн воспользоваться ею оказался бы, пожалуй, непреодолим, лишь бы избежать этого неведомого ночного путешествия. Экипаж мчался ровным, стремительным ходом, затем полностью развернулся и покатил уже по другой прямой дороге. Возникло стойкое ощущение, что калеска попросту кружит по одному и тому же месту, — и, приметив некий ориентир, вскоре удалось убедиться в правоте этой догадки. Хотелось расспросить возницу о причине подобного манёвра, но страх удерживал от расспросов: любой протест, случись действительно намеренная задержка, вряд ли принёс бы пользу. Наконец, снедаемый любопытством относительно хода времени, чиркнула спичка, и при её свете обнаружилось: часы показывали без нескольких минут полночь. Известие это отозвалось лёгким потрясением — общее суеверие насчёт полуночного часа, помноженное на пережитое за день, давало о себе знать. Оставалось лишь ждать в тягостном, мучительном напряжении.

И тут где-то в отдалённой усадьбе завыла собака — протяжно, надрывно, точно от смертельного ужаса. Вой подхватила другая собака, затем ещё и ещё, покуда, разнесённый мягко засвистевшим в ущелье ветром, над всей округой не поднялся дикий, всеобъемлющий вой, казалось, доносившийся отовсюду, насколько хватало воображения проникнуть сквозь ночную тьму. При первых же звуках лошади рванулись и попятились, но возница заговорил с ними успокаивающе, и те утихли, хотя продолжали дрожать и покрываться потом, точно после внезапного панического бегства. Затем издалека, с горных склонов по обеим сторонам дороги, донёсся вой погромче и порезче — волчий, — и он взбудоражил лошадей и седока одинаково: хотелось выпрыгнуть из калески и бежать со всех ног, тогда как лошади вновь рванулись и заметались, так что вознице пришлось приложить всю свою немалую силу, дабы удержать их на месте. Спустя несколько минут, впрочем, слух притерпелся к этим звукам, а лошади настолько успокоились, что возница смог сойти и встать перед ними. Он гладил их, что-то нашёптывал на ухо — точь-в-точь как рассказывают о настоящих укротителях, — и с поразительным успехом: под его ласковыми прикосновениями животные вновь стали послушны, хотя дрожь так и не унялась вполне. Возница вернулся на своё место и, вновь тряхнув поводьями, пустил лошадей резвым ходом. На этот раз, миновав дальний край перевала, он вдруг круто свернул на узкую боковую дорогу, уходящую вправо.

Вскоре путь пролёг меж деревьев, местами смыкавшихся над дорогой в подобие тоннеля, а порой стеснённый суровыми, хмурыми скалами по обе стороны. Хотя лес и укрывал от непогоды, нарастающий ветер всё же давал о себе знать — он стонал и посвистывал меж камней, а ветви деревьев с треском сталкивались над головой во время движения. Становилось всё холоднее, и вот уже посыпал мелкий, сухой снежок, укутавший вскоре всё вокруг белым покрывалом. Пронзительный ветер по-прежнему доносил собачий вой, хотя он слабел по мере продвижения вперёд, зато волчий лай раздавался всё ближе, точно звери смыкали кольцо со всех сторон разом. Страх становился поистине невыносимым, и лошади явно разделяли эту тревогу. Возница же, судя по всему, оставался совершенно невозмутим: он лишь поворачивал голову то влево, то вправо, хотя сквозь непроглядную тьму не удавалось разглядеть решительно ничего.

Внезапно слева мелькнул слабый голубоватый огонёк. Возница заметил его в тот же миг: тотчас остановил лошадей и, спрыгнув наземь, скрылся во мраке. Что предпринять в его отсутствие, оставалось загадкой, тем паче что волчий вой звучал всё ближе; однако не успели одолеть эти раздумья, как возница вновь появился и, не проронив ни слова, занял своё место — путешествие продолжилось. Должно быть, сон всё же сморил ненадолго, поскольку одно и то же видение повторялось снова и снова, точно в кошмаре, — теперь, оглядываясь назад, оно и впрямь представляется сплошным дурным сном. Один раз огонёк вспыхнул совсем близко от дороги, и даже в темноте удавалось различить движения возницы. Он быстро направился туда, где мерцал голубой огонёк — судя по всему, совсем слабый, поскольку вовсе не озарял окрестности, — и, собрав горсть камней, выложил из них некое подобие знака. В какой-то момент возник странный оптический эффект: встав между наблюдателем и пламенем, возница нисколько его не заслонил — призрачный отблеск по-прежнему был виден. Зрелище это невольно смутило, однако, поскольку длилось оно лишь мгновение, следовало отнести его на счёт усталых глаз, напряжённо всматривавшихся в темноту. Затем голубые огоньки исчезли вовсе, и путь продолжился сквозь мрак под неумолчный волчий вой, будто звери двигались вокруг сплошным кольцом.