Дракула

Позднее. — По любезности инспектора Министерства торговли мне позволили ознакомиться с судовым журналом «Деметры», исправно веденным вплоть до последних трёх суток, не содержащим, впрочем, ничего особо примечательного, кроме фактов об исчезновении членов экипажа. Однако наибольший интерес представляет бумага, найденная в бутылке и предъявленная сегодня на дознании; более странного повествования, чем открывшееся из этих двух источников вместе взятых, мне ещё не доводилось встречать. Поскольку скрывать здесь нечего, мне дозволено воспользоваться этими материалами, а потому прилагаю их изложение, опустив лишь технические подробности мореходства и грузового дела. Складывается почти полное впечатление, будто капитан был охвачен неким помешательством ещё до выхода в открытое море, и недуг этот неуклонно прогрессировал на протяжении всего плавания. Разумеется, изложение это следует воспринимать с известной долей осторожности, поскольку записано со слов секретаря российского консула, любезно взявшегося за перевод в условиях крайней нехватки времени.

СУДОВОЙ ЖУРНАЛ «ДЕМЕТРЫ»

Из Варны в Уитби

Написано 18 июля. Происходят вещи столь странные, что отныне буду вести точные записи вплоть до самого прибытия на берег.

6 июля закончили погрузку — серебристый песок и ящики с землёй. В полдень вышли в море. Ветер восточный, свежий. Экипаж — пять человек... два помощника, кок и я сам (капитан).

11 июля, на рассвете, вошли в Босфор. На борт поднялись турецкие таможенники. Бакшиш. Всё в порядке. Снялись с якоря в четыре пополудни.

12 июля прошли Дарданеллы. Ещё таможенники да сторожевое судно охранной эскадры. Снова бакшиш. Работали чиновники тщательно, но быстро. Явно спешили от нас избавиться. С наступлением темноты вошли в Архипелаг.

13 июля миновали мыс Матапан. Экипаж чем-то недоволен. Кажутся испуганными, но объясняться не желают.

14 июля некоторое беспокойство за экипаж. Все люди надёжные, не раз плававшие со мной прежде. Помощник не может понять, в чём дело — говорят лишь, что «что-то не так», да крестятся. В тот же день помощник вышел из себя, ударил одного. Ожидал крупной ссоры, но всё обошлось тихо.

16 июля помощник доложил утром, что пропал один из экипажа, Петровский. Объяснения найти не удалось. Стоял вахту на левом борту до восьми склянок прошлой ночью; сменил его Абрамов, но тот в койку не пошёл. Люди мрачнее прежнего. Все говорят, будто ожидали чего-то подобного, но добавить ничего не желают, кроме того, что «на борту что-то есть». Помощник крайне нетерпелив с ними; опасаюсь серьёзных неприятностей впереди.

17 июля, вчера, один из матросов, Ольгарен, явился ко мне в каюту и с явным трепетом признался, что на судне, по его мнению, находится некий странный человек. Рассказал, что во время своей вахты укрывался за рубкой от дождя, когда заметил высокого, худого человека, вовсе не похожего ни на кого из экипажа, поднявшегося по сходному трапу, прошедшего вперёд по палубе и скрывшегося из виду. Осторожно последовал за ним, но, добравшись до носа, никого не обнаружил, а все люки оказались задраены. Пребывает в паническом суеверном страхе, и боюсь, паника эта может распространиться. Дабы её унять, сегодня же тщательно обыщу всё судно от носа до кормы.

Позднее в тот же день собрал весь экипаж и объявил: раз уж они уверены, будто на судне кто-то есть, обыщем всё от носа до кормы. Старший помощник рассердился, назвал это глупостью, заявив, что уступка подобным нелепым фантазиям лишь деморализует людей; пообещал, впрочем, сам разбираться с любыми беспорядками при помощи вымбовки. Оставил его у штурвала, покуда остальные вели тщательный обыск, держась рядом с фонарями: не оставили без внимания ни единого закоулка. Поскольку в трюме находились лишь большие деревянные ящики, укромных мест для человека попросту не нашлось бы. Люди заметно успокоились по окончании обыска, вернувшись к работе с прежней бодростью. Старший помощник хмурился, но промолчал.

22 июля. — Последние три дня скверная погода, все заняты парусами — не до страхов. Люди, похоже, забыли о прежнем ужасе. Помощник снова весел, отношения наладились. Похвалил экипаж за работу в непогоду. Прошли Гибралтар, вышли из пролива. Всё благополучно.

24 июля. — Похоже, над этим судном тяготеет какой-то рок. Уже недосчитались одного человека, а теперь, входя в Бискайский залив навстречу штормовой погоде, минувшей ночью потеряли ещё одного — исчез бесследно. Как и первый, ушёл со своей вахты и более не появлялся. Все люди в паническом страхе; подали коллективную просьбу о двойной вахте — боятся оставаться в одиночестве. Помощник в ярости. Опасаюсь беды — либо он, либо люди прибегнут к насилию.

28 июля. — Четыре дня сущего ада, мечемся точно в водовороте, ветер штормовой. Никто не спит. Люди совершенно измотаны. Едва хватает сил на вахту — никто уже не годен нести службу. Второй помощник вызвался сам стоять на руле, дав остальным несколько часов сна. Ветер стихает; море по-прежнему яростное, но заметно спокойнее — судно держится увереннее.

29 июля. — Новая трагедия. Нынешней ночью выставили одиночную вахту — экипаж слишком измотан для двойной. Утренняя смена, поднявшись на палубу, обнаружила лишь рулевого — более никого. Подняли тревогу, все высыпали на палубу. Тщательный обыск не дал результата. Теперь без второго помощника, экипаж в панике. Договорились с помощником отныне ходить вооружёнными и ждать любых признаков причины происходящего.

30 июля. — Прошлой ночью. Радовались приближению к Англии. Погода ясная, все паруса подняты. Отошёл ко сну совершенно измотанным; спал крепко; разбужен помощником с известием — пропали и вахтенный, и рулевой одновременно. Из всего экипажа остались лишь я сам, помощник да двое матросов.

1 августа. — Второй день тумана, ни единого паруса на горизонте. Надеялся, войдя в Ла-Манш, подать сигнал о помощи или войти куда-нибудь в порт. Не имея сил работать с парусами, приходится идти по ветру. Убрать паруса не решаюсь — поднять их снова уже не сумеем. Похоже, дрейфуем навстречу какой-то страшной гибели. Помощник теперь деморализован сильнее самих матросов — его более сильная натура, похоже, обратилась против него самого. Люди же уже не боятся вовсе, работают равнодушно, терпеливо, смирившись с самым худшим. Они русские, он же румын.

2 августа, полночь. — Проснулся после нескольких минут сна от крика, донёсшегося, казалось, прямо из-за иллюминатора. В тумане ничего не разглядеть. Бросился на палубу, столкнулся с помощником. Тот сообщает — слышал крик, бросился на палубу, но вахтенного и след простыл. Ещё один пропал. Господи, помоги нам! Помощник уверяет, что мы уже миновали Дуврский пролив — в момент, когда туман на мгновение разошёлся, он заметил Норт-Форленд как раз в тот момент, когда услышал крик. Коли так, мы теперь в Северном море, и лишь Бог способен указать нам путь сквозь туман, что, кажется, движется вместе с нами; а Бог, похоже, оставил нас.

3 августа. — В полночь отправился сменить рулевого — но у штурвала никого не оказалось. Ветер держался ровно, и судно шло без рыскания. Не смея оставить руль без присмотра, закричал, зовя помощника. Спустя несколько мгновений тот выскочил на палубу в исподнем. Взгляд его был диким, измождённым — боюсь, рассудок его помутился окончательно. Приблизившись вплотную, он хрипло прошептал прямо в ухо, точно опасаясь, что сам воздух подслушает: «Оно здесь; теперь я это знаю точно. Прошлой ночью на вахте я видел Его — точно человек, высокий, худой, мертвенно бледный. Стоял на носу, всматриваясь вдаль. Подкрался сзади, ударил ножом — но нож прошёл насквозь, точно сквозь пустоту». Говоря это, он выхватил нож и яростно вонзил его в пустой воздух. Затем продолжил: «Но Оно здесь, и я его найду. Оно в трюме, возможно, в одном из тех ящиков. Вскрою их один за другим и проверю. А ты держи штурвал». И, бросив предостерегающий взгляд, приложив палец к губам, спустился вниз. Поднимался порывистый ветер, руль оставить не мог. Видел, как он снова вышел на палубу с ящиком инструментов и фонарём, спустился в носовой люк. Он безумен, совершенно, буйно безумен, и пытаться остановить его бесполезно. Большим ящикам он вреда не причинит: значатся они в накладной как «глина», а перекладывать их с места на место — занятие достаточно безобидное. Потому остаюсь здесь, у руля, веду эти записи. Остаётся уповать лишь на Бога да ждать, покуда туман не рассеется. Тогда, коли не удастся довести судно до порта при нынешнем ветре, уберу паруса, лягу в дрейф и подам сигнал бедствия...

Теперь уже почти всё кончено. Едва начал надеяться, что помощник вернётся в более спокойном состоянии духа — слышал, как он что-то отбивает в трюме, а работа ему на пользу, — как вдруг из люка донёсся внезапный, потрясённый вопль, от которого кровь застыла в жилах, а сам он выскочил на палубу, точно выстреленный из пушки, — буйнопомешанный, с закатившимися глазами и лицом, искажённым ужасом. «Спасите меня! Спасите!» — закричал он, а затем обвёл взглядом плотную пелену тумана. Ужас его сменился отчаянием, и уже спокойным голосом он произнёс: «Вам бы тоже пойти со мной, капитан, покуда не поздно. Оно там. Теперь я знаю тайну. Море спасёт меня от Него — это единственное, что остаётся!» Прежде чем удалось произнести хоть слово или броситься удерживать его, он прыгнул на фальшборт и намеренно бросился в море. Полагаю, теперь и мне известна эта тайна. Именно этот безумец избавлялся от людей одного за другим, а теперь последовал за ними сам. Помоги мне Бог! Как объяснить все эти ужасы, добравшись до порта? Добравшись до порта! Да будет ли это вообще?

4 августа. — Туман по-прежнему держится, не пробиваемый даже восходом солнца. Знаю, что солнце взошло, поскольку сам моряк, — иначе откуда бы знать. Спуститься вниз не смею, оставить штурвал тоже; потому остаюсь здесь всю ночь напролёт, и в ночной мгле увидел Его — Оно! Прости меня Господи, но помощник поступил правильно, бросившись за борт. Лучше умереть как мужчина; умереть как моряк в открытом море — никто не вправе осудить. Но я капитан, и не смею покинуть своё судно. Однако одолею этого демона или чудовище: свяжу себе руки на штурвале, когда силы начнут иссякать, а вместе с ними привяжу и то, к чему Он — Оно! — не посмеет прикоснуться; и тогда, чтобы ни принёс ветер, попутный или встречный, спасу свою душу и капитанскую честь. Слабею всё сильнее, надвигается ночь. Коли Он снова взглянет мне в лицо, времени на действие может не остаться... Случись крушение — быть может, эту бутылку найдут, и нашедшие поймут; а нет — что ж, тогда все узнают хотя бы, что остался верен своему долгу. Да поможет Бог, Пресвятая Дева и святые бедной невежественной душе, старающейся исполнить свой долг...

Разумеется, вердикт вынесен открытый. Никаких улик не приведено; и совершил ли убийства сам этот человек — сказать теперь некому. Местные жители почти единодушно считают капитана истинным героем, и ему готовят публичные похороны. Уже решено: тело провезут вереницей лодок вверх по Эску, а затем доставят обратно к Тейт-Хилл-Пирс и вверх по ступеням аббатства, дабы похоронить на кладбище над утёсом. Владельцы более сотни лодок уже заявили о желании проводить его в последний путь.

Никаких следов огромного пса так и не обнаружено; по этому поводу немало сожалений, ведь при нынешнем настроении публики город, пожалуй, охотно взял бы его под опеку. Завтра состоятся похороны — на этом завершится ещё одна «загадка моря».

Дневник Мины Мюррей

8 августа. — Люси всю ночь провела крайне беспокойно, да и самой не удавалось уснуть. Буря бушевала пугающе, гулко грохоча среди печных труб, отчего пробирала дрожь. При особенно резких порывах казалось, будто где-то вдалеке стреляет пушка. Как ни странно, Люси не просыпалась вовсе, но дважды поднималась с постели и одевалась. По счастью, оба раза удавалось вовремя проснуться и раздеть её, не разбудив, укладывая обратно в постель. Странная всё же вещь — это хождение во сне: стоит физически воспрепятствовать её намерению, каким бы оно ни было, как оно тотчас исчезает, и она почти безропотно возвращается к обычному распорядку.

Рано поутру мы обе поднялись и спустились к гавани — узнать, не случилось ли чего ночью. Народу вокруг почти не наблюдалось, и хотя солнце светило ярко, а воздух оставался чистым и свежим, огромные, суровые на вид волны, казавшиеся тёмными на фоне снежно-белой пены на гребнях, врывались в узкое горло гавани — точь-в-точь задира, прокладывающий себе путь сквозь толпу. Отчего-то стало легче на душе при мысли, что Джонатан минувшей ночью находился не в море, а на суше. Но ах, на суше ли он теперь, или в море? Где он и что с ним? Тревога за него становится поистине невыносимой. Знать бы только, что предпринять — да суметь предпринять хоть что-нибудь!

10 августа. — Похороны бедного капитана прошли сегодня, глубоко тронув всех присутствующих. Казалось, собрались все до единой лодки гавани, а гроб несли капитаны на всём пути от Тейт-Хилл-Пирс до самого кладбища. Люси отправилась со мной, и мы заранее заняли своё привычное место, покуда процессия лодок поднималась вверх по реке к виадуку и спускалась обратно. Открывался прекрасный вид почти на всём протяжении пути. Бедного моряка упокоили совсем неподалёку от нашей скамьи, так что в нужный момент пришлось встать на неё, чтобы всё разглядеть. Бедняжка Люси казалась крайне взволнованной. Она то и дело беспокойно ёрзала, и не могу не подумать, что ночные сновидения начинают сказываться на её состоянии. Странность в одном: она сама не признаёт за собой никакой причины для беспокойства — а если и признаёт, то сама её не понимает. К тому же прибавилась новая причина для тревоги — сегодня утром бедного старого мистера Суэйлса нашли мёртвым на нашей скамье, со сломанной шеей. Судя по всему, как заметил врач, он упал назад в кресле от какого-то испуга, ведь на лице его застыло выражение страха и ужаса, заставившее, по словам присутствующих, содрогнуться. Бедный, добрый старик! Быть может, в последний миг ему довелось увидеть саму Смерть! Люси настолько мила и чувствительна, что острее прочих переживает подобные впечатления. Только что её расстроил один пустячный, казалось бы, случай, на который сама я не обратила особого внимания, хотя сама очень люблю животных. Один из мужчин, частенько поднимающихся сюда высматривать лодки, пришёл со своим псом — тот всегда его сопровождает. Оба они тихого нрава — никогда не доводилось видеть этого человека сердитым, ни слышать лая этой собаки. Во время службы пёс наотрез отказался подойти к хозяину, сидевшему рядом с нами на скамье, держась в стороне, лая и подвывая. Хозяин заговаривал с ним то мягко, то строго, то уже сердито — но пёс не подходил и не унимался. Он пребывал в настоящем неистовстве, с дикими глазами, вся шерсть встала дыбом, точно хвост кошки, изготовившейся к схватке. В конце концов мужчина тоже разозлился, спрыгнул вниз, пнул собаку, а затем схватил за загривок и наполовину оттащил, наполовину швырнул прямо на надгробие, на котором установлена скамья. Стоило псу коснуться камня, как бедное животное мгновенно притихло, охваченное дрожью. Бежать оно не пыталось, лишь съёжилось, дрожа и робея, пребывая в столь жалостном состоянии ужаса, что захотелось хоть немного утешить его — впрочем, безуспешно. Люси тоже прониклась жалостью, хотя прикоснуться к собаке не решилась, глядя на неё с выражением мучительного сострадания. Крепко опасаюсь: натура её слишком чувствительна, чтобы пройти по жизни без потрясений. Не сомневаюсь, нынче ночью всё это ей приснится. Вся эта совокупность впечатлений — корабль, приведённый в порт мёртвым рулевым; его поза, привязанные к штурвалу руки с распятием да чётками; трогательные похороны; собака, то яростная, то охваченная ужасом, — всё это даст обильную пищу для её сновидений.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.