Серёга и чёртово царство
- -
- 100%
- +
— Хорошо, Серёж.
Он посмотрел на неё внимательнее.
— Ты чего такая?
— Какая?
— Не знаю. Будто не здесь.
Лена помолчала.
Потом сказала:
— Просто плохо спала.
Это было похоже на правду.
Но не до конца.
Он почувствовал.
И уже хотел спросить ещё.
Не про мать.
Про неё саму.
Но в этот момент у въезда на заправку мелькнула странная машина — старая тёмная «Волга» с мутноватым лобовым стеклом. Она медленно въехала, прокатилась мимо них и почему-то не остановилась у колонок.
Просто проехала дальше, к дальнему краю стоянки, постояла несколько секунд и снова тронулась к выезду.
Серёга проводил её взглядом.
— Странный какой-то.
— Кто? — спросила Лена.
— Да вон, «Волга». Видела?
Она обернулась.
Но машина уже выезжала на трассу.
— Нет.
— Ладно.
И всё же осадок остался.
Не из-за самой машины.
Из-за того, как она появилась и исчезла — тихо, без цели, будто не за бензином приезжала, а просто убедиться, что они действительно здесь.
Глупость, конечно.
Дорожная паранойя.
Человек злой, уставший, невыспавшийся — ещё и не такое придумает.
Но ощущение неправильности снова зацепилось внутри.
И на этот раз отпускать не спешило.
— Поехали, — сказал он.
Дальше трасса стала уже не такой оживлённой.
Фуры остались позади.
Машины попадались реже.
Лесополосы сменились настоящим лесом — сначала редким, потом плотнее. Дорога извивалась между тёмными соснами, мокрыми берёзами и холмами, которые в пасмурную погоду выглядели как-то особенно безрадостно.
Лена задремала минут на двадцать.
Голова у неё склонилась к окну.
Серёга поглядывал краем глаза, чтобы не ударилась слишком сильно о стекло на кочках.
Вот ведь.
Как ни злись, как ни бесись, а привычка заботиться всё равно живёт отдельно от всех обид. Не героически. Не красиво. Просто есть — и всё.
Он снова подумал о рыбалке.
О том, что сейчас должен был бы уже сидеть где-нибудь на берегу с термосом, в тишине, с поплавком перед глазами и без единой живой души на километр вокруг.
И именно в эту секунду, когда он представил гладкую воду, в машине резко стало холоднее.
Не сильно.
На градус.
Но ощутимо.
Серёга нахмурился.
Повернул ручку печки.
Тёплый воздух шёл нормально.
Значит, не машина.
Лена проснулась.
— Что?
— Ничего. Замёрз что-то.
Она посмотрела вперёд.
Потом в окно.
Лес по сторонам стоял тёмный, плотный, неприветливый.
— Скоро поворот, — сказала она.
— Знаю.
Они ездили к её матери много раз.
Слишком много раз.
Путь был знаком до автоматизма:
трасса,
поворот направо,
потом двухполосная дорога через лес,
потом ещё посёлок,
мост,
заправка,
и только потом город.
И потому, когда мотор вдруг странно дёрнулся, Серёга сначала даже не поверил.
Один толчок.
Потом второй.
Потом приборка мигнула.
— Да ладно, — сказал он.
Машина ещё проехала метров сто, дёргаясь и теряя тягу, потом двигатель кашлянул так, будто от него требовали сверхчеловеческого подвига, и заглох.
— Только не это, — выдохнул Серёга.
Он выжал сцепление, вывел машину к обочине и остановился.
Тишина.
Неприятная, дорожная, сразу полная возможных расходов.
— Что случилось? — спросила Лена.
— Сейчас узнаем.
Он попытался завести снова.
Стартер крутил.
Двигатель не схватывал.
Ещё раз.
Ничего.
— Да твою ж…
— Может, не надо ругаться?
Он повернулся к ней так резко, что она сразу замолчала.
— А что надо? Песню спеть? У меня машина встала посреди леса, Лена.
Он открыл дверь, вышел на дорогу и сразу почувствовал, насколько здесь тихо.
Не просто «мало машин».
Вообще тихо.
Слева лес.
Справа лес.
Асфальт.
Серая полоса неба.
И воздух какой-то плотный, влажный, будто после дождя, которого не было.
Серёга открыл капот.
На вид всё было как всегда.
То есть для человека, который понимает в машине на уровне «масло проверить могу, свечи видел, но лучше пусть этим занимается сервис», всё выглядело одинаково загадочно и раздражающе.
Лена тоже вышла.
Встала рядом, обняв себя руками.
— Может, эвакуатор?
— Может, вертолёт, — мрачно сказал он. — Здесь сначала связь поймай.
Он достал телефон.
Одна палка.
Потом ноль.
— Конечно.
— У меня тоже плохо ловит, — сказала Лена, глядя в экран.
Серёга опёрся руками о край машины.
Глубоко вдохнул.
Медленно выдохнул.
Вот теперь день официально перешёл из категории «испорчен» в категорию «начал издеваться».
— Ничего, — сказал он сам себе. — Спокойно. Сейчас посмотрим, поймаем, позвоним…
Он замолчал.
Потому что вдруг понял одну вещь.
Дорога была не той.
Он выпрямился.
Огляделся внимательнее.
Лес.
Да.
Поворот после трассы был.
Да.
Но сама дорога…
Слишком узкая.
Слишком пустая.
И он не помнил вот этого оврага слева.
И этих мшистых валунов у обочины тоже.
И сосны здесь стояли ближе к дороге, чем должны были.
Он медленно повернулся к Лене.
— Ты не замечаешь ничего странного?
Она нахмурилась.
Осмотрелась.
И по выражению её лица Серёга понял: замечает.
— Это не та дорога, — сказала она.
Вот теперь стало действительно нехорошо.
Потому что ошибиться здесь было сложно.
Они ездили к её матери десятки раз.
Маршрут въедался в память уже после пятой поездки, а после двадцатой человек бы доехал туда с завязанными глазами, ориентируясь по степени внутреннего раздражения.
— Как это не та? — спросил Серёга, сам слыша, как глупо звучит вопрос.
— Не знаю. Но не та.
Он оглядел дорогу снова.
Потом ещё раз.
Серый лес по обе стороны казался чужим.
Не страшным пока.
Но уже неправильным.
И именно в этот момент, где-то далеко впереди, за деревьями, послышался смех.
Тихий.
Высокий.
Непонятный.
Не совсем человеческий.
Но и не настолько чужой, чтобы сразу назвать его невозможным.
Лена вздрогнула.
— Ты слышал?
— Да.
Они замерли оба.
Смех повторился.
Совсем далеко.
Будто кто-то в лесу увидел их и почему-то очень обрадовался.
Серёга почувствовал, как по спине идёт холод.
Тот самый, с кухни.
С трассы.
С заправки.
Все эти странности наконец сошлись в одну точку.
Ему стало страшно.
По-настоящему.
Животно.
Глупо.
Как бывает, когда ещё ничего не произошло, но тело уже поняло то, что мозг отказывается признавать.
И, наверное, именно поэтому он почти сразу разозлился.
Потому что для многих мужчин злость — это самый быстрый способ не выглядеть в собственных глазах испуганным.
— Да ну, — сказал он громче, чем надо. — Кто-то шутит.
— Серёж…
— Да что «Серёж»? Кто-то в лесу ржёт, и всё. Может, местные. Может, малолетки.
— Здесь?
— А что здесь? Лес как лес.
Сам он уже слышал, что убеждает не её.
Себя.
Лена смотрела в сторону деревьев.
— Мне это не нравится.
— Мне тоже, — резко сказал Серёга. — Но сидеть и ждать, пока машина сама починится, тоже идея так себе.
Смех донёсся в третий раз.
И теперь уже ближе.
Это и решило всё.
Страх внутри мгновенно закипел до злости.
Серёга захлопнул капот, сунул ключи в карман и сказал:
— Пойду посмотрю.
Лена сразу обернулась к нему.
— Куда?!
— Туда.
— Ты с ума сошёл?
— Да никто тут не сошёл. Кто-то решил, видимо, что очень смешно. Сейчас я ему объясню, что смешно, а что нет.
— Серёга, не надо.
— Да надо, Лена. Хватит уже. С утра всё через одно место, теперь ещё и лесной театр на выезде.
Он сам не до конца верил собственному уверенному тону.
Но остановиться уже не мог.
Когда жизнь слишком долго и настойчиво унижает человека по мелочам, в какой-то момент он обязательно находит совсем не тот объект, на котором решает вернуть себе чувство контроля.
Лес был плохим выбором.
Но Серёга этого ещё не знал.
Он шагнул к обочине, в сторону тёмных деревьев, и оглянулся через плечо.
Лена стояла у машины, бледная, напряжённая, с телефоном в руке, который всё ещё не ловил связь.
— Я быстро, — сказал он.
Это была одна из тех фраз, после которых в хороших историях обычно всё и начинается.
Глава 3. Смех в чаще
Лес встретил его влажным холодом.
Не тем обычным майским холодком, который бывает по утрам между деревьями, пока солнце ещё не разобралось, зачем вообще вставать. Этот холод был плотнее. Сырым. Будто воздух здесь не просто стоял между стволами, а долго лежал под землёй, а потом его выпустили наружу.
Серёга шагнул с обочины на мягкую лесную подстилку и сразу почувствовал, как под ногами пружинит мох.
Позади осталась дорога, машина, Лена и хоть какая-то понятная жизнь. Впереди были сосны, тёмные стволы, влажные кусты и смех, который больше не повторялся. Словно тот, кто смеялся, уже добился нужного и теперь просто ждал, пойдёт ли к нему человек сам.
Серёга, конечно, не формулировал это так красиво.
Серёга думал проще.
Сейчас гляну, кто там такой весёлый.
Если местные — спрошу, где нормальная дорога.
Если придурки — объясню, что день у меня и без них не задался.
И главное — он старательно не думал о том, что боится.
Потому что если назвать страх правильно, он почему-то сразу становится реальнее.
Он оттолкнул низкую мокрую ветку, прошёл между двумя соснами и оглянулся.
Машину уже почти не было видно. Только серый кусок крыши между стволами и Лена — маленькое неподвижное пятно у дороги.
— Никуда не уходи! — крикнул он.
— Серёга, не лезь далеко! — донеслось в ответ.
— Да я рядом!
Он и сам хотел в это верить.
Лес оказался гуще, чем выглядел с дороги. Вблизи деревья стояли не просто рядом — они как будто смыкались. Ветки цеплялись друг за друга, кусты лезли под ноги, корни выпирали из земли, точно старые жили. Под ногами чавкнуло. Где-то справа капнула вода.
Пахло мокрой корой, прелыми иголками, грибной сыростью и чем-то ещё — сладковатым, странным, неуместным в весеннем лесу.
Серёга остановился.
Прислушался.
Тишина.
— Ну и где ты? — сказал он вполголоса, сам не понимая, кого именно спрашивает.
Ответом ему стал новый звук.
Не смех.
Хруст ветки слева.
Он резко повернул голову.
Никого.
Только молодая берёза качнулась, и с неё осыпались капли.
— Очень смешно, — буркнул он уже менее уверенно.
Ещё несколько шагов вперёд.
Потом ещё.
Лес начал меняться незаметно. Сначала Серёга просто отметил, что подлеска стало меньше, а деревья — старше. Потом увидел между стволами огромный валун, весь в зелёном мху, как спина спящего зверя. Потом ещё один. Потом понял, что идёт уже не просто по лесу, а будто по чему-то древнему, что лес давно пытался спрятать, но не смог до конца.
Тропа появилась неожиданно.
Узкая, почти заросшая, но всё-таки тропа. Не звериная. Человеческая. Слишком ровная, чтобы быть случайной, и слишком старая, чтобы вести к чему-то хорошему.
Серёга замер.
Вот это уже было странно.
Очень.
С дороги он никакой тропы не видел. Да и лес этот не выглядел местом, где люди ходят часто, а если и ходят, то не по делу, после которого остаётся хорошее настроение.
Надо было, наверное, повернуть назад.
Это была самая разумная мысль за последние минут десять.
Но разум, как назло, редко бывает самым громким внутренним голосом.
А у Серёги сейчас громче работало другое: злость, упрямство и то дурацкое мужское чувство, когда уже слишком далеко зашёл, чтобы вернуться без ответа и не ощущать себя идиотом.
— Ладно, — сказал он самому себе. — Глянул — и назад.
Он ступил на тропу.
И почти сразу почувствовал, что здесь тише, чем должно быть.
Не «никого нет».
Хуже.
Словно лес с обеих сторон тропы стоит и слушает.
Даже капли больше не падали.
Даже ветер, которого и так почти не было, здесь как будто не проходил.
Серёга шёл медленно, стараясь не шуметь, хотя сам не знал зачем. Ветки уже не цеплялись за куртку, кустов стало меньше. Тропа вилась между валунами, уходила чуть влево, потом вниз. В одном месте под ногами мелькнули старые, почти ушедшие в землю доски. Будто здесь когда-то был настил. Или дорога. Или что-то ещё, чему давно не место в живом лесу.
И вот тогда он увидел свет.
Сначала решил, что показалось.
Потом остановился и понял — нет.
Между деревьями впереди, совсем низко, мерцало тёплое жёлтое пятно. Не солнце. Не отражение. Не машина.
Огонь.
У Серёги внутри сразу всё собралось в тугой, неприятный ком.
С одной стороны — живые люди.
И это хорошо.
С другой — какие нормальные люди сидят с огнём в таком лесу, в таком месте, на такой тропе, которой нет на дороге?
Он сделал ещё несколько шагов.
Очень осторожно.
И лес вдруг закончился.
Не совсем. Но разошёлся так, что впереди открылась небольшая поляна.
А на поляне стояла хижина.
Низкая.
Кособокая.
С крышей, потемневшей от времени.
С маленьким окном, в котором действительно горел свет.
С крыльцом в две ступени.
И с таким видом, будто она стояла здесь всегда и никого не спрашивала, нравилось это кому-то или нет.
У Серёги по спине пробежал ледяной холод.
Потому что хижина была не просто странной.
Она была не отсюда.
Не в смысле «волшебная» — до этого слово его бы только разозлило.
Просто в ней всё было немного не так.
Слишком низкая дверь.
Слишком тёмные брёвна.
Слишком неподвижный свет в окне.
И полное отсутствие любых следов обычной жизни:
ни дымка из трубы,
ни дров у стены,
ни ведра,
ни тряпки,
ни собаки,
ни малейшего шевеления вокруг.
Дом, в котором кто-то есть.
И при этом нет никого.
— Ну всё, — очень тихо сказал Серёга. — Вот теперь уже точно пора назад.
И тут изнутри снова раздался смех.
Совсем близко.
Женский.
Не громкий.
Короткий.
И такой, будто кто-то внутри прекрасно знает, что он уже дошёл и теперь отступать ему будет стыдно.
Это сработало мгновенно.
Серёга почувствовал, как страх почти сразу превращается в знакомую раздражённую злость.
Потому что если над ним сейчас и правда решили так по-дурацки подшутить, то это уже было слишком.
— Очень смешно! — крикнул он. — Прямо обхохочешься!
Тишина.
Потом внутри что-то скрипнуло.
Как будто ножка стула по полу.
Он стоял у края поляны, дышал чуть чаще, чем хотел бы, и пытался решить сразу две вещи:
бежать ли назад к Лене
или пойти и уже наконец выяснить, кто тут вообще так живёт и почему в лесу без предупреждения ставят декорации к плохому сну.
Решил, конечно, второе.
Потому что человек редко совершает самую разумную из доступных ему ошибок.
Он пересёк поляну быстро.
Почти нарочно грубо.
Сапоги чавкнули по мокрой земле, доски крыльца скрипнули под весом.
На секунду Серёга задержал руку над дверью.
Сердце билось уже не от злости.
От чего-то другого.
Тревожного.
Очень древнего.
Такого, какое человек обычно чувствует не головой, а спиной и животом.
— Ладно, — выдохнул он.
И толкнул дверь.
Она открылась легко.
Внутри было тепло.
Слишком тепло для такой хижины.
Не жарко — именно тепло, как будто помещение давно держало внутри один и тот же воздух и не собиралось выпускать его наружу. Запах стоял старый: воск, дерево, пыль, немного сырости и что-то травяное, давно выветрившееся, но ещё живое в углах.
Комната была почти пустой.
Стол.
Один стул.
Свеча в тяжёлом подсвечнике.
И книга.
Большая.
Старая.
Тёмная.
Лежала на столе так, будто всё остальное в комнате существовало только ради неё.
Серёга медленно прикрыл за собой дверь и огляделся.
Никого.
Ни в углу.
Ни за печкой.
Ни за занавеской, которой тут, впрочем, тоже не было.
И от этого стало ещё хуже.
Смех он слышал.
Свет видел.
Дверь открыта.
А внутри — пусто.
— Эй! — сказал он уже громче. — Есть кто?
Тишина.
Свеча горела ровно.
Пламя даже не дрожало.
И почему-то именно это пламя напугало его сильнее всего.
Огонь в живом доме всегда чуть движется. От сквозняка, от чьего-то шага, от дыхания, от чего угодно. А здесь он стоял неподвижно, как нарисованный.
Серёга сделал шаг к столу.
Потом ещё один.
Книга притягивала взгляд так, как иногда притягивает вещь, которую ты не понимаешь, но уже заранее знаешь — лучше бы не трогать.
Переплёт был чёрный, почти без рисунка.
Только на углах — тусклый металл.
И тонкий, едва заметный узор по середине, похожий то ли на трещину, то ли на вышивку.
Он протянул руку.
Потом отдёрнул.
— Да ну тебя, — сказал он книге, как живой.
И в этот момент за спиной тихо скрипнула дверь.
Серёга развернулся так быстро, что чуть не задел локтем свечу.
Никого.
Дверь была закрыта.
Но он точно слышал звук.
Воздух в комнате вдруг стал ещё гуще.
Теплее.
Тяжелее.
Так бывает перед обмороком, когда мир ещё на месте, но уже начинает смотреть на тебя чуть под другим углом.
Серёга сглотнул.
Сердце колотилось так, что было слышно в ушах.
Он должен был выйти.
Сразу.
Без объяснений.
Без гордости.
Без «ещё минутку».
Должен был.
Но вместо этого снова посмотрел на книгу.
А она — или ему показалось? — была уже чуть приоткрыта.
Совсем немного.
На толщину пальца.
Он не помнил, чтобы так было секунду назад.
— Нет, — сказал Серёга очень тихо.
И всё равно подошёл ближе.
Склонился над столом.
Пальцы сами легли на край переплёта.
Книга была тёплой.
Не комнатной температуры.
Именно тёплой.
Как будто её кто-то держал совсем недавно.
Вот тут надо было отступить.
Без вариантов.
Но что-то внутри — то ли упрямство, то ли остаточная злость с утра, то ли какое-то совсем идиотское человеческое желание уже понять, раз зашёл так далеко, — толкнуло его вперёд.
Серёга открыл книгу.
И мир сразу пошёл кругом.
Не образно.
По-настоящему.
Комната качнулась.
Свеча вытянулась жёлтой полосой.
Стены поплыли.
Тепло в лицо ударило горячей волной.
Под ногами исчез пол.
Он успел только коротко, страшно подумать:
Лена.
А потом всё закружилось так, будто его не просто бросили в обморок, а выдернули из одного мира и резко потащили в другой, не спросив, удобно ли ему вообще.
Последнее, что он услышал, был уже не смех.
Шорох шагов снаружи.
Много голосов.
И чей-то холодный, спокойный женский голос:
— Живой. Успели.
Потом пришла темнота.
Глава 4. Те, кто ждали
Сначала пришёл холод.
Не тот сырой лесной, который пробирается под куртку и держится за лопатки, пока человек не войдёт в тепло. Этот холод был железным. Жёстким. Чужим. Будто Серёгу положили на камень и забыли, что люди вообще-то не ножи и не подковы.
Потом пришла боль в затылке.
Потом тяжесть во рту, как после слишком крепкого лекарства или плохого сна, из которого тебя выдёргивают раньше времени.
И только потом, медленно, как неохотно открывающийся сарайный замок, пришло сознание.
Серёга попытался вдохнуть глубже и понял, что лежит на спине.
Руки неудобно сведены.
Запястья стянуты.
Под боком — что-то жёсткое.
Под щекой — холодная поверхность, пахнущая пылью, сыростью и старым камнем.
Он не открыл глаза сразу.
Потому что в голове ещё была хижина.
Книга.
Лена на дороге.
Смех.
И то жуткое ощущение, с которым мир вдруг перестал быть нормальным.
Мозг очень не любил такие переходы.
Он вообще любил, чтобы всё шло по порядку:
утро,
ссора,
дорога,
поломка машины,
лес,
домой.
А не так, чтобы после леса вдруг шли камень, цепи и чужие голоса.
Голоса, кстати, уже были.
Где-то рядом.
Мужские.
Два точно, может, три.
Говорили негромко, на каком-то странном языке, который Серёга сначала даже принял за смесь деревенского говора и дурного сна.
Слова звучали грубо, но при этом знакомо — как если бы русский язык однажды давно ушёл жить в лес, одичал там, обзавёлся железом и вернулся не совсем похожим на себя.
Он открыл глаза.
Потолок был каменный.
Низкий.
Сводчатый.
С чёрными пятнами копоти.
Справа на стене горел факел.
Настоящий.
Не лампочка, не свечка, а именно факел, от которого шёл дым и оранжевый дрожащий свет.
— Охренеть, — сказал Серёга хрипло.
Голоса сразу замолчали.
Он повернул голову.
И увидел двоих.
Оба в кожаных доспешных куртках.
Оба с мечами.
Оба бородатые, небритые, крепкие, как люди, которые не знают, что такое сидячая работа и запись к остеопату за три недели.
Один постарше, с седой щетиной и шрамом через бровь.
Второй моложе, рыжий, с лицом такого человека, который и без слов очень любит применять силу для поддержания порядка.
Они смотрели на него спокойно.
Не удивлённо.
И не так, как смотрят на случайную находку.
Скорее как на груз, который наконец доехал в нужном состоянии.
Вот это пугало сильнее всего.
— Ну слава богу, очнулся, — сказал Серёга автоматически. — А теперь кто-нибудь мне объяснит, что за цирк и где моя жена?
Ни один из двоих не ответил.
Они переглянулись.
Потом старший что-то сказал младшему на своём странном языке.
Тот хмыкнул, подошёл ближе и без лишней церемонии поднял Серёгу за плечо в сидячее положение.
Вот тогда Серёга почувствовал цепи по-настоящему.
Запястья были стянуты железом.
Не наручники даже.
Хуже — грубая кованая цепь, переброшенная через кольцо в стене.
— Эй! — дёрнулся он. — Вы чего, совсем?!
Рыжий что-то ответил.
По тону — неуважительное.
— Да я вижу, что ты умный, — огрызнулся Серёга. — Только я тебя не понимаю, дружок.
Старший подошёл ближе.
Присел на корточки перед ним.
Несколько секунд вглядывался в лицо так внимательно, будто сверял с каким-то внутренним описанием.
Потом сказал по-русски.
Сильно ломаному, тяжёлому, но всё-таки по-русски:
— Имя.
Серёга даже моргнул от неожиданности.
— Чего?
— Имя, — повторил старший. — Твоё.
— А с чего я вам должен…
Рыжий резко дёрнул цепь вверх.
Железо врезалось в запястья.
Серёга зашипел сквозь зубы.
— Отлично, — сказал он. — Прекрасное начало знакомства.
Старший не изменился в лице.
— Имя.
Вот теперь уже стало по-настоящему нехорошо.
Потому что если один из них знает русский, значит, это не сон и не обморок в машине. Значит, он где-то, где русский язык уже был. Когда-то. Каким-то образом. И от этого вместо облегчения стало только страшнее.
— Сергей, — сказал он. — Серёга. Сергей Синицын.
Старший смотрел ещё секунду.
Потом кивнул.
Встал.
Снова заговорил на своём языке с рыжим.
Тот ответил коротко.
И, кажется, без восторга.
Серёга сидел, прислонившись спиной к стене, и пытался понять хоть что-нибудь.
Комната была маленькая.
Каменная.
Похожая не то на подвал, не то на старую караулку.
В углу — бадья с водой.
У стены — лавка.
На полу — солома, уже потемневшая и слежавшаяся.
Дверь — тяжёлая, деревянная, с поперечными железными полосами.
Никаких окон.
Никаких признаков Лены.
От этого внутри начало подниматься уже не раздражение, а холодная паника, которой он до сих пор толком не давал хода.
— Где моя жена? — спросил Серёга.
Старший посмотрел на него.
Понял.
Но ответил не сразу.
Потом сказал:
— Нет жены здесь.
— В смысле нет?!
— Нет.
— А где она?!
Старший пожал плечом.
Вот это был, пожалуй, самый страшный жест из всех возможных.
Потому что в нём не было ни злости, ни насмешки, ни желания мучить.
Только простое равнодушие человека, для которого вопросы пленника о его жене не входят в рабочие обязанности.
— Вы что со мной сделали? — спросил Серёга уже тише.