Когда желания - плут

Пророк без будущего

Первый осколок упал в глаза ребенку,

Который увидел свою смерть прежде рождения.

«Я знаю конец», — сказал он,

И с тех пор живет в ожидании финала,

Не смея изменить ни единой строчки.

Его дар — видеть путь, но не ступать на него.

Зал утопал в нарочитом, почти отчаянном великолепии. Королевство словно пыталось убедить само себя, что всё ещё живёт в изобилии, а не балансирует на краю пропасти. Пышностью надеялись скрыть трещины, ползущие по фундаменту державы. Замолчать весть о том, что главный советник Вейн брошен в темницу по обвинению в продаже королевских планов.

Гирлянды падуба, омелы и бледных роз, выращенных в королевских оранжереях ценой угля, пота и надорванных спин садовников, свисали с чёрных дубовых балок, напоминая тропические лианы, которых на севере никогда не было и быть не могло. Факелы в железных подсвечниках горели слишком ярко. Воск капал на каменный пол, шипел, растекался лужами. Тени ползли по гобеленам, где предки Мартина разили врагов, чьи имена давно стёрлись, а гербы превратились в размытые пятна. На галерее потели скрипачи, задыхаясь в тяжёлом бархате. Они играли стремительную, весёлую мелодию, полную жизни и обещаний. Для Мартина каждый аккорд звучал как отсчёт часов. Сыгранный в ускоренном, издевательском темпе, он отбивал ритм не для танца, а для обратного отсчёта до конца.

Принц стоял в тени гранитной колонны. Сжимал позолоченный кубок так крепко, что металл едва заметно гнулся. Вино было кислым, тёплым, отдавало медью, будто его настаивали на старых монетах. Он пил большими глотками лишь затем, чтобы занять руки. Иначе все увидят, как они дрожат. Или он схватится за эфес. А мечи сегодня должны быть символом мира, а не войны. Главное — не сбежать из зала, задыхаясь от запаха воска, пота и лжи.

В центре зала, на каменном помосте, натёртом до зеркального блеска, танцевала она.

София двигалась безупречно. С пугающей, механической точностью. Каждый шаг, каждый поворот, каждое движение запястья были выверены и отточены, как удары фехтовальщика, знающего, куда именно войдёт клинок. Тяжёлый шёлк её платья шелестел по полу. Мартин не мог отвести взгляд. Его приковала не только ледниковая красота, но и то, что происходило каждый раз, когда она делала пируэт.

На белом шёлке расцветали алые пятна. Росли, как живые организмы. На её тонких, бледных руках проступали перчатки из запёкшейся крови. В ладони вместо веера из страусиных перьев возникал кинжал с чёрной рукоятью. С острия медленно стекала густая тёмная жидкость. Это длилось лишь миг. Стоило Мартину моргнуть — платье снова белое, руки чистые, веер колыхается в такт музыке. Но образ жёг сетчатку. Пульсировал в такт его собственному сердцу.

Принц привычным, нервным движением прикрыл ладонью свой серый глаз. Не помогало. Видения проникали сквозь веки, сквозь кожу, сквозь кости черепа. Но этот жест стал ритуалом. Якорем. Единственной попыткой отгородиться от потока неизбежности, грозившего утопить сознание.

— Ты выглядишь так, будто собираешься прыгнуть в огонь, а не в объятия невесты, — голос рядом вывел его из транса. Грубый, усталый, пахнущий старыми курительными смесями и железом.

Отец, король Аларик. Старый лев с выбитыми зубами и гривой, посеребрившейся от инея неудач. Парадный камзол сидел на его похудевших плечах мешковато. Золотая цепь на шее казалась обузой, которую он не смел снять. Рядом, чуть в тени, стоял посол, лорд Шеймус Руквуд. Человек, чьи глаза видели каждый шаг Мартина с пелёнок. Сегодня в его взгляде не было привычного тепла. Только холодный расчёт.

— Я просто устал, отец, — солгал Мартин, опуская руку. Внутри всё ещё пульсировало болезненное эхо. — Голова гудит от этого шума.

— Сегодня твой день, сын, — отец хлопнул его по плечу. Тяжёлая рука легла как камень. Как приговор, благословение, от которого нельзя отказаться. — Сегодня ты объявляешь о помолвке официально. После этого танца. Не подведи меня. Союз с их домом — щит от пограничных кланов. Хлеб для наших крестьян, жизнь для нашего королевства. Ты понимаешь цену?

— Щит, — повторил Мартин глухо. Вино кислой тяжестью легло на дно желудка. — Или молот, которым нас ударят, когда мы ослабим хватку?

— Не неси чепухи, — отец нахмурился. Морщины на лбу углубились, как трещины на пересохшей земле.

— Ваше Высочество, когда леди София станет вашей женой, мы сами станем молом против наших врагов, — подсказал лорд Руквуд с ободряющей улыбкой.

— Иди, леди ждёт, — подтолкнул отец. — Женщины не любят, когда их заставляют ждать. Особенно те, у которых пустота в глазах.

Мартин сделал шаг. Каменный пол гулко отозвался под сапогами. Звук показался ему громом среди тишины. Музыка изменилась, стала тише, торжественнее. Финальная часть танца. Партнёры замерли в поклонах, словно куклы, у которых перерезали нити.

София подняла голову. Их взгляды встретились через весь зал. В высоком окне, среди слуг, разносящих подносы с вином, Мартин мельком заметил девушку в серой форменной юбке. Служанка Вальдбергов пристально изучала зал. Мартин подошёл. Поклонился, соблюдая этикет, протянул руку.

— Леди София, позволите ли вы мне провести вас в этом танце?

Она положила ладонь в его руку. Кожа была холодной, как лёд, вынутый из зимнего озера. Холод пробежал по нервам, заставив волосы на затылке встать дыбом. Они закружились по залу. Мартин старался держать лицо. Сохранял спокойствие, излучал уверенность, подобающую наследному принцу. Но одно лишь нахождение рядом с ней холодило тело, будто его уже заживо закопали, присыпали слоем сырой глины.

— Ваши родители довольны, — заговорила София ровным голосом. Словно читала опись имущества. — Все говорят, что это выгодная сделка.

— Сделка, — эхом отозвался Мартин. Горечь во рту смешалась с вином. — А вы? Вы довольны «сделкой», леди София?

— Мне всё равно, — отозвалась она. Глаза смотрели сквозь него. — Я уже была помолвлена однажды. Давно.

Мартин слегка кивнул. Он знал об этом. Как и знал, какая незавидная участь досталась её бывшему жениху. За их спиной, у колонны, он заметил принца Эдварда. Рядом, чуть позади, стоял капитан Варон. Его рука покоилась на эфесе, пальцы слегка сжимались и разжимались.

— Он вёл себя иначе, нежели вы, — продолжила София, не повышая голоса. — Не дрожал, касаясь моей руки. Не смотрел на меня, как на призрака. Вы боитесь меня, Ваше Высочество?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и острый. Мартин почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Лопнуло под давлением, как натянутая струна. Страх, копившийся месяцами, кристаллизовался в холодную, острую решимость.

— Я боюсь не вас, леди София, — отозвался Мартин.

Видение накрыло его. С силой удара молота.

Самое яркое. Самое жестокое из всех, что он переживал. Пол залит кровью, повсюду осколки разбитых кубков, опрокинутые стулья. Он лежит на камне. София стоит над ним с занесённым кинжалом. Кровь тёплая, липкая, капает с острия. Его кровь. Отмеряет время угасания. Лицо Софии спокойно. Слишком спокойно. В глазах ни триумфа, ни сожаления. Только выполнение необходимой работы. Как подпись под договором.

«Это судьба», — шептал внутренний голос. Скрежещущий, как жернова. «Ты не изменишь конца. В твоей власти лишь место. Выбери, где упадёшь».

Тонкая нить, что держала его разум от падения с края безумия, лопнула с тихим щелчком. Мартин остановился посреди зала. Музыка ещё играла, но он замер. София остановилась вместе с ним. Глядя с тем же пустым, вдумчивым любопытством.

Если я всё равно умру. Если конец уже написан чернилами, которые нельзя стереть, пусть не от её руки. Лучше в бою, где есть шанс ударить в ответ. Пусть завтра, на поле, чем через год, в собственной спальне с перерезанным горлом.

Принц резко отпустил её руку. Вышел на середину зала, игнорируя недоумение гостей. Скрипки замолчали на полуноте. Будто музыканты забыли, как держать смычки. Тишина повисла густая, вязкая. Тысячи глаз обратились к нему. Шёпот пробежал по залу, как ветер по полю сухой травы, предвещая бурю.

— Дорогие гости, — начал Мартин. Голос звучал чужим, будто в него вселился другой человек. — Мы собрались здесь, чтобы отпраздновать союз.

Король и королева улыбались. Но в их улыбках уже застыло напряжение. Герцог Валериус кивал с достоинством, поглаживая усы. Герцогиня Элара выглядела сосредоточенной, поправляя рубиновое ожерелье. Рядом с ней, прижимая платок к груди, сидела Катерина. У неё глаза были на мокром месте. Младшая сестра была слишком чувствительна для этого мира. Мартин готов был ей это простить. В отличие от бесчувственности Софии, с которой он как ни старался, так и не сумел свыкнуться.

— Но союз не может быть построен на лжи, — продолжил Мартин. Видел, как улыбка сползает с лица отца. Маска трескается, обнажая старое, уставшее лицо. Видел, как герцог напрягся. Рука инстинктивно потянулась к поясу, где не было меча, только церемониальный кинжал для разрезания пирога. — И не может быть скреплён кровью жениха.

В зале повисла тишина. Такая плотная, что в неё можно утонуть. София стояла неподвижно, словно статуя, вырезанная искусным мастером, который забыл вдохнуть в камень жизнь.

— Что ты говоришь, сын? — голос Аларика был низким. Предупреждающим. Рык загнанного в угол зверя.

— Я говорю, что помолвка отменяется, — Мартин выдохнул. Слова вылетели, как стрелы, пробивая ткань этикета, разрывая дипломатию. — Я не женюсь на леди Софии.

Секунду никто не двигался. Потом зал дрогнул. Зашумел. Отчётливее всего звучала рвущаяся ткань доверия. Первое предательство этой недели ещё не успело остыть в подземельях, как королевство получило ещё один удар под дых.

Крики. Восклицания. Лязг стали. Стража шагнула вперёд. Лорд Руквуд следом. Его лицо, обычно добродушное, превратилось в бледный мрамор.

— Ваше Высочество, — голос посла, как и прежде, был бархатным, но теперь в нём сквозило отчаяние. — Вино ударило вам в голову. Или усталость. Мы можем отложить объявление на завтра. После отдыха.

— Я спасаю жизни, — возразил Мартин. Осознавая, как это звучит. Бред горячечного. Хуже было, скажи он правду: «Спасаю себя от неё».

— Спасаешь? — Герцог Валериус рассмеялся. Сухо и злобно. Так же лает цепная собака. — Ты думаешь, это игра? Думаешь, можно плюнуть в лицо герцогу и остаться безнаказанным? Думаешь, честь ничего не стоит? Ты начинаешь войну, мальчик.

Из тени колонны выступил Эдвард. Подбородок вздёрнут, глаза горят не юношеским азартом, а холодной жаждой признания. Капитан Варон шагнул за ним, прикрывая спину принца корпусом.

— Если мой брат не способен нести ответственность, — голос Эдварда прозвучал звонко, разрезая гул зала, — я готов взять её на себя. Леди София, если мой род отвергает союз, мой дом примет его с честью. Я предлагаю вам руку, имя и защиту. Не как выгодную сделку, а как клятву моих чувств и намерений.

В зале ахнули. Королева Изольда прикрыла рот ладонью. Аларик медленно повернул голову к младшему сыну. В его глазах не было гордости. Был ледяной ужас и ярость.

— Как ты смеешь, щенок!? — прошипел король. — Ты смеешь перебивать старшего брата, меня и герцога, играть словами, которых не понимаешь?

— Я понимаю, что такое честь, отец! — Эдвард не отступил. — В отличие от тех, кто прячется за чужими спинами.

— Заткнись. — Аларик сделал шаг к нему. Его остановила рука Руквуда. Посол покачал головой, взглядом умоляя короля отложить публичную расправу.

Герцог выпрямился во весь рост. Его лицо побагровело, но голос, когда он заговорил, был ровным. И от этого смертоноснее.

— Моя дочь вам не кобыла, чтобы так распоряжаться ею. Не захотел один — возьмёт другой! Что сработает с вашими северными девицами, нас недостойно. — Он шагнул вперёд. Тень от его фигуры упала на чету Эмберов. — А говоря о достойности, пора и нам получить своё. Не так уж вы устойчивы к своему холоду, он вас сводит с ума. Требуется правитель, чей разум будет трезв, иначе вы погубите весь мир. Корона Вальдберга возьмёт это на себя.

Слово «корона» повисло в воздухе, как топор над плахой.

Аларик побледнел. Оно всколыхнуло в нём древний страх. Он впитал его с молоком матери. Он окреп в напутствиях отца и деда. Аларику I Основателю был преподнесён дар Валериусом I Созидателем. Аларик всегда знал: дар можно вернуть. И всегда молился, чтобы этот день не настал при его жизни. Сегодня он настал. И зал, казалось, накренился.

— Валериус, нам следует поговорить в более приватной обстановке, — Аларик попытался сохранить голос ровным, но он дрожал.

— Я не желаю вести никаких разговоров, — отрезал Валериус. Голос перекрыл шум зала. — Если ваши люди преградят путь — они умрут. Клянусь богами, каждый, кто встанет у нас на пути, ляжет в землю до зимы. Никаких торгов. Никаких условий. Мы возьмём то, что наше по праву.

Он махнул рукой. Свита двинулась. Быстро. Организованно. Армия в шёлковых одеждах, скрытая под масками гостей. Расталкивали придворных, как зёрна на мельнице. Герцогиня Элара шла, не оглядываясь. Катерина искала взглядом Софию. Её губы дрогнули в беззвучном «прости», прежде чем она скрылась в удаляющейся толпе.

Мартин стоял в центре зала. Музыка не возобновилась. Гости смотрели на него как на прокажённого. Как на человека, который только что подписал смертный приговор всему королевству. Эдвард наконец осознал вес своих слов. Его уверенность пошатнулась, когда он увидел приближающегося отца.

Аларик спускался со ступеней трона, как лавина. Парадный камзол трещал по швам, золотая цепь била по груди, словно маятник. Лицо его было серым. Натянулось на скулах, как пергамент на барабане. В его шагах не было величия. Только тяжкая, неумолимая поступь человека, чей мир рушится. Он прошёл мимо Мартина, не остановившись. Остановился перед Эдвардом.

Мальчик хотел что-то сказать, поправил воротник, попытался выпрямить спину. Аларик не дал ему вымолвить ни звука. Удар пришёлся в скулу. Тяжёлый, размашистый, с глухим шлепком. Звук прокатился по залу, как выстрел. Эдвард споткнулся, рухнул на одно колено, вытирая губу тыльной стороной руки. По коже потекла тонкая струйка крови.

— Запомни, щенок, — голос короля был тихим, хриплым, но каждое слово резало, как осколок стекла. — Твой язык — не меч. Он режет того, кто им машет. Ты поступил как мальчишка, который захотел поиграть в короли, пока старший брат демонстрировал трусость.

В зале никто не шелохнулся. Шеймус Руквуд медленно закрыл глаза, будто оборвалась не помолвка, а его жизнь. Аларик медленно повернулся к Мартину. Принц не отступил, не поднял руки для защиты. Он всё ещё видел кровь на полу, слышал скрежет камня о камень. В глазах не было страха, только та же ледяная, отстранённая пустота, какой славилась София.

Это взбесило короля больше, чем любой крик. Аларик схватил сына за отворот камзола, дёрнул на себя. Их лица оказались в дюймах друг от друга. От них обоих несло запахом распада.

— А ты, — прошипел он. Голос сквозил голым и липким отчаянием. — Ты назвал свою трусость «спасением». Отступил в последний миг. Ты не просто разорвал помолвку. Ты измарал герцогскую честь и вернул её с видом, будто от этого она стала чище. Сбежал от обязательств, показал, что наши слова ничего не стоят. Что мы сами ничего не стоим.

Вторая оплеуха была тяжелее. Не размашистой, а хлёсткой, бьющей в висок. Сбивающей с ног не тело, а последнюю опору. Мартин покачнулся. В ушах зазвенело.

— Прости, отец, — прошептал он. Больше сказать ему было нечего.

— Прощения не будет. Оно кончилось вместе с этой династией.

Аларик медленно попятился. Ноги вдруг стали ватными. Он опустился на нижнюю ступень трона, закрыв лицо ладонями. Золотая цепь сползла на колени, тяжёлая, как якорь.

— Уведите их, — пробормотал он в пустоту, не поднимая глаз. — В покои. Под стражу. Пока я не решил, что делать с моими наследниками раньше, чем враги сделают это за меня.

Стража колебалась. Мартин поднялся сам. Вытер кровь с губы. Посмотрел на брата, корчившегося на полу. Взглянул на отца, сгорбившегося на троне.

Он сделал это. Изменил судьбу. Не женится на ней. Избежал удара кинжала в спальне.

Но почему видение не исчезло? Почему руки Софии всё ещё в крови? Почему он чувствует, что только что обрушил колонну, которая держала небо над их головами?

Мартин увидел свою смерть в двенадцать. Не как картинку. Как ощущение. Холод, проникающий под рёбра. Вкус меди и сырой земли. Сначала был сон: чёрная вода, лёгкие, сжимающиеся в сухой пустоте. Затем — колодец. Он наклонился за упавшей монетой, а в воде вместо его лица улыбнулся голый череп. Потом — зеркало. Смотрел слишком долго. Глаз налился красным, как уголь в кузнечном горне. И тогда он увидел, как лежит, рот в крови, на холодном камне, под дождём или в зале — обстоятельства менялись, но суть оставалась неизменной. Над ним стояла женщина с пустыми глазами Он не знал её тогда, не знал имени, но знал с абсолютной, леденящей достоверностью, как она держит клинок — уверенно, как продолжение руки. Как не дрожит запястье в миг удара. Как не моргают глаза, фиксируя момент угасания жизни.

С тех пор видения не уходили. Они стали фоном. Шумом в ушах. Он знал, когда горничная уронит поднос, за миг до того, как фарфор коснётся пола. Знал, что в третьей кружке кипяток, и знал, что повернётся именно в этот миг, чтобы обжечься. «Ай». Не сильно. Но ровно так, как нужно, чтобы боль не отпускала три дня, напоминая: он не властен над своим телом, оно принадлежит судьбе, а не ему.

Он знал, какие кости выпадут у нищего в подворотне. Ставил монеты. Выигрывал. Потом проигрывал ровно столько же, подставляясь под слепые ставки. Страх нарушить равновесие был сильнее жадности. Знал, что пёс у конюшни укусит за сапог. Знал, что хлеб в трактире уже заплесневел изнутри. И никогда не мог удивиться. Никогда. Удивление было роскошью для тех, кто не видел судьбы заранее.

Мартин пытался бороться. Лгал себе: «сейчас я поступлю иначе». Шаг влево. Вправо. Промолчать. Ударить. И всегда результат — предсказанный. Словно судьба уже прописала его выборы, а свобода воли была лишь рябью на воде, исчезающей при касании. Он возражал. В голосе звучала усталость старика, прожившего десять жизней в одном теле. Это не дар. Это клетка. Дар — когда ты выбираешь, что знать. Он знал всё. Неотвратимое. Застывшее.

Сегодня на него упадёт гнилая черепица. Он не увернётся. Потому что тогда картина рассыплется. Что тогда останется? Дыра? Хаос? Мартин убедил себя: мир держится на точности. Он — якорь. Если не проживёт увиденное, мир даст трещину. Если избежит удара, получит ли его кто-то другой? Вопросы грызли изнутри, как черви в трухлявом дереве.

А потом появилась она — и всё стало хуже. Он узнал её ещё до встречи. По взгляду, по осанке. По пустоте, что окружала её, как морозный воздух в июле. София. Его смерть носила древнее женское имя и выглядела как ангел, у которого вырезали сердце, оставив жить пустую оболочку. Но в отличие от святых, она не просила о милости. Она просто ждала, пока он подойдёт ближе. С тех пор они стали спутниками. Неразлучными, как клинок и ножны. Каждый её шаг, каждое слово, каждое движение приближало миг, который он видел тысячу раз. Пронзённая грудь. Кровь на губах. Её лицо без страха и жалости.

Знал: всё остальное в жизни — прелюдия. Разминка перед главным событием, как музыка перед финальным аккордом симфонии, которая неизбежно должна завершиться трагедией.

И всё равно надеялся. Как утопающий цепляется за щепку, которая не выдержит веса. Иногда — молча, шепча молитвы богам, которые не слушали. Порой — в бессилии, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. Временами — с такой ненавистью, что хотел ударить первым. Опередить судьбу, пойти ей наперекор — убить Софию до того, как она убьёт его. Но не мог. Знал: если он ударит — она отразит. И убьёт. Раньше срока. Без пощады. Королевство останется без наследника, а война станет неизбежной.

Ему не нужна была вечная жизнь. Мартин нуждался в погрешности. Малейшем подтверждении тому, что он способен хоть чем-то в жизни управлять. Единственный раз принять решение, не зная, чем оно закончится. Обречь себя — но по собственной воле. А не потому, что на то указали видения.

Свобода хотя бы раз. Хотя бы в выборе, как упасть.

Ночь обрушилась на замок с внезапной тяжестью. Ветер ударил в зубцы, сбивая пламя факелов, каменные стены отдали холод, пропитанный сыростью и далёким запахом гари. Невидимая рука набросила на крепостные стены чёрное погребальное покрывало, отрезая последний слабый свет угасающего дня.

Мартин стоял на парапете, провожая взглядом огни карет, растворяющихся в темноте южной дороги. Подобно глазам гигантского зверя, отступающего в лесную чащу. Он ощущал кожей: это не просто отъезд, а временное отступление. Пауза перед ударом. Дар не показывал деталей, выхватывал лишь узлы. И сейчас узел сжимался.

Боль пронзила голову. Не головная боль. Удар молота по виску. Мир поплыл, уступая место наложению. Он увидел дорогу, утопающую в грязи. Карету, подпрыгивающую на колёсах. Внутренний воздух, спёртый от страха и дорогих духов. Лицо герцога искажено яростью, превратившей черты в каменную маску. Голос прозвучал не в ушах. В черепе. Хриплый, ядовитый, личный.

— Они заплатят. Мы не просто разорвём союз. Мы уничтожим их. Захлопнем гавани для внешней торговли.

Мартин дёрнулся. Порт. Единственная артерия севера. Зерно, сталь. Без него Артания задохнётся к первым заморозкам.

— Отец, — попыталась возразить София, но её голос тонул в гневе родителя, как камень тонет в проруби.

— Молчи! Ты слышала, что он сказал? «Не может быть скреплён кровью». Он назвал тебя убийцей. Он назвал нас мясниками.

— Он сказал, что спасает жизни, — тихо ответила она. В её голосе впервые прозвучало что-то, чего Мартин не мог понять. Не страх, не расчёт. Пустота, в которой что-то шевельнулось.

— Он сказал, что мы враги, — герцог ударил кулаком по стенке кареты. Звук отозвался в голове Мартина, как раскат грома. — Недругам прощают. Врагам мстят. Мы отплатим им кровью. За каждое оскорбление. За каждый косой взгляд. За каждую слезу. У нас есть армия, у них — только снег и камни.

София замолчала. Опустила взгляд на ладони. В видении они были чистыми. Мартин с леденящей достоверностью знал: скоро они покроются кровью. Его кровь станет частью этой расплаты.

Видение оборвалось так же внезапно, как и началось.

Мартин остался один на стене, с вкусом пепла во рту. Понимал: будущее уже наступило. Оно не ждёт, не спрашивает, оно просто происходит, как лавина, которую нельзя остановить криком.

Война.

Он пытался избежать смерти. Избежать брака. Вместо этого получил войну. И смерть всё равно придёт. Просто теперь не в спальне, а на поле боя. В грязи, криках тысяч умирающих, запахе горящего мяса и конского навоза. Заберёт с собой не только его. Отца. И королевство, которое он должен был защитить.

— Что я наделал, дурак, — прошептал он. Ветер подхватил слова, унёс в ночь.

За спиной скрипнула дверь. Звук показался оглушительным в тишине. Это был генерал Брандон. Человек, видевший больше войн, чем мирных дней. Глаза сейчас смотрели на принца не с уважением, а с тяжёлым осуждением.

— Ваше Высочество, король зовёт вас. Срочно.

— Он хочет убить меня, чтобы задобрить герцога?

— Он хочет поговорить, — капитан выдохнул, усталый от неизбежности. — Но совет настаивает заключить вас под стражу. Пока герцог не объявил войну официально. Чтобы вы не натворили ещё бед.

— Он уже объявил, — Мартин поднялся. Колени хрустнули, как сухие ветки. — Я только что видел. В карете. Они закроют нам гавани, прекратят внешнюю торговлю.

Капитан помолчал. Перевёл взгляд на дорогу, где теперь была только тьма.

— Вы снова видели?

— Да.

— Тогда нам нужно готовиться. Если вы видели, значит, это случится. Закон вашего дара не знает исключений.

Мартин повернулся. В глазах капитана он увидел настороженность. Не за себя переживал. За королевство. За людей, что завтра проснутся и узнают, что мир кончился, а торговля встала. Армия юга идёт на север.

— Я не пророк, — солгал Мартин. Ложь горькая, сухая. — Я просто знаю.

— Отправим гонцов, — решил капитан. — Но если они уйдут к варварам нам конец. Те не знают жалости. А у нас нет хлеба на зиму.

Мартин посмотрел на тьму. Факелы исчезли.

— Нет, — сказал он. В голосе прозвучала странная, спокойная уверенность. — Нам не конец. Мне конец.

Он спустился со стены. Ноги ватные. Коридоры гудели: слуги с факелами, кузнецы в оружейной, женщины прятали детей, шепча молитвы богам, которые молчали. За один вечер мир изменился. Из-за одного человека. Из-за одного проклятия.