Треволнения Сени Пчелкина. Попытка пошутить

Миновав пару усадеб, он вознамерился было, свернуть налево, дабы перейти на противоположную сторону улицы. Но, завидев впереди густо чадящего самосадной цигаркой деда Прокопа, счел, что проигнорировать старика будет верхом бестактности, мгновенно изменил решение. Ему показалось, что тот всем своим видом указывал на крайнюю необходимость их личной встречи. Посему, Сеня, не задумываясь, хотя и вопреки желанию, направил свои стопы в сторону старейшего друга молодежи.

– Бросали бы курить Прокоп Федорович, – издали, по обыкновению в очередной раз посоветовал Сеня, рассчитывая не затягивать надолго разговор, а отделаться парою дежурных фраз.

– Кто не курит да не пьет, тот здоровеньким помрет, – как и ожидалось, отшутился старик. – Тут ведь все не так-то просто: причина да повод могут такого натворить, что табачок да стопочка, очень даже запросто за легкое повреждение, наподобие насморка, сойдут, это если духом не совсем хилый, – продолжил дед Прокоп, поразив не слишком-то наивного парня умозаключением недосягаемой для неокрепшего разума первокурсника, глубины и мудрости. А еще, Сеня понял, что разъяснять, эту спрятанную под мало прозрачными намеками мысль, старик собирается постепенно, малыми отрывками, ежечасно кидая взгляд в туманное, межзвездное пространство ощетинившегося своей густотой, Млечного пути.

– Да ты слишком-то не поспешай, похвастай хотя бы как мужик основательный. Надеюсь, есть чем? – предположил Прокоп Федорович, и было понятно, что просто так от него не отвязаться.

– Докладываю, – зачастил Сеня, – студент первого курса…

– Не торопись шибко, некуда тебе спешить, – прервал старик юношеский словесный частокол. И, уловив во взгляде парня искорки недоумения, добавил, – да присядь уже на пару минут, чуть, слегка потолкуем.

– Ну, и…? – протянул Сеня, бухнувшись на лавочку, вопросительно взглянул на назойливого собеседника.

– И, вот тебе и ну – подковки гну. Болтуном, я парень оказался, никуда не годным пустомелей, – кивая на каждом слове, настаивал на своем Прокоп Федорович. – Я тебе чего обещал-то, помнишь? – старик с вызовом вздернул подбородок. Но, сообразив, что молодой человек не догадывается о чем идет речь, с наигранной грустью продолжил, – обещал ведь девушку, для дальнейшей твоей несчастной судьбы сберечь, от проходимцев со стручками, да где уж: то на Восходах каждый вечер двое косматых круги с восьмерками до полуночи выписывали. Но, тут кажись впустую, зря не скажу.

– Все, Прокоп Федорович, пойду я, – привстал Сеня, слегка расстроенный таким мутным поворотом.

– Ну, сейчас и пойдешь, дослушай, наберись храбрости, правду говорю, – заверил старик. – Я же что, помело тебе?

– Так вы только что, об этом и сказали про себя, – напомнил Сеня и решительно встав, повернулся, чтобы уйти.

– Это брат ты мой, ты напутал, это не про то, я тот раз болтал, когда обещал, а тут, правда, сущая. Дурачком то, не будь, сейчас доскажу и полетишь, если захочешь. Но в любом случае уже как не торопись – опоздал наверно навсегда, – умело остановил заслуженный ветеран, вдруг заколебавшегося парня, и философски резюмировал, – да, похоже, это к лучшему. Ты посиди еще чуток, послушай, а там видно будет. Вот и правильно, одобрительно кивнул он, – послушай.

– А не тень на плетень, эта ваша «Сага о Форсайтах»? – не очень-то настойчиво высказал сомнение, начинающий впадать в тоску «жених».

– Ты что парень, обидеть хочешь? Слушай и не сомневайся, так все и было. Значит, долго эти двое ухарей, шумом донимали всю округу каждый вечер, да все, кажется, впустую. Неделю таким лядом прогоняли порожняка, ну и скрылись с глаз подальше. Ну, думаю, – «стойкая девица», облизнулись пареньки. Где там, на следующий вечер опять мотоцикла, вновь зарычала. Ну, так тут уж растаяло сердечко у девушки. Чего ж ты хочешь, Толька Бобров на Яве да в танковом шлеме. А на нем, форма какая-то, хитро – модная, толи он стиляга, толи лесник, на спине полукругом ССО СЮИ напечатано. Диковинно так, в общем – девчонки строем, как на мед. Я ему про тебя-то рассказал, а он только посмеялся, да просил передать, дескать, Сенька дурачком будет, если обидится, пусть лучше спасибо скажет. И то, правда, он ведь Толик годков на пять тебя постарше, женского полу повидал. Наша порода, – какой никакой внучок троюродный, – не без гордости подметил Прокоп Федорович. Мельком взглянув на окончательно притихшего студента, старик добавил, – ты, правда, лучше порадуйся, что так все вышло, слышал, как мудрые говорят, – «не жди женщину слишком долго, а то, дождешься на свою голову», – скрипучим голосом рассмеялся дед. А тут и ждать не нужно, само собой все разрешилось, спасибо Толику. Такие парни слишком полезные товарищи, они как глазные врачи, зенки распахивают молодняку. Кстати он ведь на юриста учится: следователем будет, а может прокурором или аблакатом, ну это значит защитником. Понял? Что-то Сенька ты раскис, кажется, это зря. Может первачка по сотке, для смягчения души. У меня «Марципуля», знатная, мягкая получается, как раз от юношеской тоски, самая что ни на есть, подходящая, – дед, слегка крякнув, извлек из зарослей, что обязательно бывают под скамьей, бутылку, и тут же присовокупил к ней не очень вместительную алюминиевую кружку, видимо находившуюся где-то рядом, наготове. – Ну, – вопросительно кивнул он. – Все равно твой вечер испорчен: эта парочка, намедни, отбыла, как говорится в неизвестном направлении. Лучше завтра, в Гор сад прогуляешься, там в эти дни такую красавицу, на любой вкус отхватить запросто. На, убавь хандру.

Безвольно пойдя навстречу не очень настойчивому напору ветерана, Сеня обреченно подумал, – что-то я зачастил, в последнее время. Как же это, никогда бы не подумал, что так может быть, все рухнуло в одно мгновенье, а то, что осталось, ничего не стоит, и никому не нужно, горе мне, – беспомощно рассуждал Сеня, несомненно, самый несчастный человек на свете. Он не слышал, о чем стремился рассказать ему этот старик, в чем убедить и, от чего предостеречь. До Сени доносились какие-то несвязные обрывки его торопливых фраз, которые, наверняка, были лишены хоть какого-то смысла. – Да и что он может понимать, в моей жизни, этот «божий одуванчик» из прошлого времени. А кто сможет? Никто не сможет, никто не поймет, да и пошло оно все лесом, – безмолвно буянила душа разочарованного в жизни юноши, лениво плетущегося к родительскому дому. Он чувствовал какой-то надлом, случившийся в нем только что, но пока не мог понять, что же это с ним произошло, после сегодняшнего удара. Теперь ему вряд ли удастся скоро уснуть, во всяком случае, это уж как водится, до тех пор, пока его настырная недремлющая логика не преподнесет ясный ответ на блюдечке.

На столе, приютившемся посередине большой стены просторных сеней, слабо поблескивали в лунном свете, протискивающемся сквозь малюсенькое оконце, две соблазнительные, литровые стеклянные банки. В одной, как и ожидалось, оказался в меру кислый, игристый, хлебный квас, а содержимое второй даже смогло порадовать расстроенного полуночника. – Подсластить мамуля решила горькую пилюлю, самим вишневым вареньем, видно тоже осведомлена, о моем фиаско, – рассудил Сеня, и, не позволив себе даже слегка покапризничать, решительно вооружился столовой ложкой, которую мама не забыла аккуратно водрузить, прямо на крышку банки. Из предварительно нудно прошипевшего свое привычное время транзистора донесся бархатный голос, похожий на голос великолепного ведущего, Виктора Татарского, который оповестил всех не дремлющих в такое время о том, что из обломков великого Битлз, возник очередной, на этот раз будто бы успешный проект, квартет Крылья, с участием Пола и Линды Маккартни. Зазвучала мелодия, не менее красивая и бархатная, чем голос диктора. Но название композиции, к сожалению, Сеня не смог расслышать, уж слишком упивался, он сейчас прелестью вишневого удовольствия. Он исправно отправлял по назначению, ложку за ложкой, не сбиваясь с ритма, будто старался подавить, готовые вот-вот накатить ручьями непрошеные горючие слезы. Он слушал ласковую музыку, и, не препятствуя тревожному сумбуру, безраздельно царящему в опустошенной голове. Варенье закончилось как раз в тот момент, когда зазвучал финальный ноктюрн ночного радио, знаменитейшая, умиротворяющая мелодия семидесятых, популярная до сих пор.

– Вот такое оно, это женское коварство, – пришли, вдруг, на ум вчерашние слова матерого однокашника.

– Что-то уже домой захотелось, – поймал себя Сеня на мысли о том, что так он подумал о студенческой общаге. Это странно и удивительно, но он тут же с облегчением вздохнул, – все, минут через пять усну. Сеня уснет, потому, что он понял, что в нем сегодня произошло, такого значительного. Все просто – он стал взрослым.

…Вопреки благоприятному для студентов прогнозу погоды, из которого следовало, что начиная с субботы, зарядят проливные дожди, вновь установились солнечные денечки. Факт этот огорчил всю, за редким исключением, студенческую группу, оказывающую местному председателю колхоза Ивану Ивановичу Герберу посильную помощь в уборке и сохранении выращенного его коллективом небывалого урожая пшеницы. Изначальная факультетская разнарядка на две недели, и так уже была нарушена – заканчивалась и третья семидневка, о которой председатель смог договориться с деканатом.

– Ребятки, хочу попросить вас, останьтесь еще на две недели: зашиваемся мы, а без вас совсем мне труба будет, – чуть ли ни с поклоном просил он. – Я с вашим деканом предварительно решил вопрос, теперь вас прошу; зарплатой точно не обидим. Хотя вряд ли это получится; четвертая неделя-то, – к этому времени, говорят, прогноз на дожди обещают, – немного смягчил он условия, завидев кислые лица студентов.

– Точно…, использовал военную хитрость, – раскусил маневр руководителя Витя Солмияров, один из двух армейских ветеранов. Так или иначе, все безропотно согласились поработать еще, конечно с поправкой на предполагаемую милость природных сил. Но встреченный мелкой моросью рассвет «последней» субботы, обернулся к началу рабочего дня необычным для окончания сентября маревом.

– Да здравствует трудовой энтузиазм советского студенчества, – выглядывая в окно, произнес Олег Барабанов, первый меломан группы С711, и ударник музыкального коллектива, обычно просыпающийся раньше всех. Вообще-то он Рамаданов, но все его называют по принадлежности к увлечению – Барабанов, а он и доволен, подтвердить свою музыкальность, исполняя вечерами популярные песенки под гитару.

– Олежка, с чего это из тебя, трутня, трудолюбия фонтан забил, в конце-то сезона? – процедил еще не проснувшийся окончательно Гоша Казаков, его давний знакомец и почитатель музыки исполняемой его группою.

– Гоня, ты на воздух выглянь: дождя-то тю-тю, разбирай рюкзачок, и, тяжкий грех перед товарищами замаливать начинай, ведь нельзя заранее котомку в дорогу собирать; народная примета – путя не будет, – отозвался Олег.

– Да уж; свежесть на дворе, собачки в конуре. Слегка поморосило и тучки на север проскочили: через часок комбайны пойдут, – обреченно оповестил Коля Комков, сменщик Сени Пчелкина на приемном пункте зернохранилища, только что, возвратившийся со смены. «Повезло…», – печально кивнул он Семену.

– Да и ладно, неделька пролетит – не заметим…

– Зато, хоть еще разок Клинки физиономию подчистят, слегка…, до фонарей под левым глазом, – перебил Сеню, Юрка Бондарев, вечно ехидствующий братец близнец Вали Бондаревой, активистки, уже с явным перевесом претендующей на позицию старосты группы. Комната не слишком сдержано хохотнула.

– А почему Клинки-то? – притворяясь неосведомленным, спросил Гоша Казаков.

– Да в этой Розовке, одна половина народа Клинки, а другая Шмиты да Герберы, одна только Верочка Берген. Не заметно, что ли? Вот такая дружба народов получается. Да Пчелка? – не переставал подтрунивать над Сеней, Юрка.

– Спасибо Юрок за информацию, на мне как на собаке зарастает. А ты дежурным по лагерю оставайся, когда мы в клуб пойдем, чтоб, нечаянно, на твоем русском лице эпидермис не осыпался от крепкого немецкого кулака, – беззлобно огрызнулся Сеня.

– Да мне твою физиономию не жалко: правится – получай.

– Спасибо друг, ты настоящий Бондарь. Все, мне на смену пора. Что там, Коль, работа срочная осталась? – спросил Семен у сменщика.

– Пока нет, через часок из Калиновки ожидается; – бригадир сказал.

Весь завтрак и начало смены, до тех пор, пока не подошел самосвал с зерном, Сеня никак не мог избавиться от воспоминаний навеянных этой Юркиной дурной шуточкой:

«Здание новенького сельского клуба содрогалось от звука музыки несущейся из двух приплясывающих в такт колонок, установленных по обоим краям сценического помоста. – «Эти глаза напротив…,» – призывал Валерий Ободзинский обратить внимание на противоположную сторону зала, где и, правда, красивых глаз было предостаточно. Сеня впервые заинтересованно обратил внимание на, девушку примерно его роста, с глазами из этой самой песни, и очень стройную, (спортсменка, еще подметил он об Ирине Гришиной, его сокурснице), которая стояла рядышком с пигалицей, что вертелась радом с ним весь вечер прошлой субботы. – Искусница, – подумал Сеня, имея в виду устремленный в пространство взгляд черных глаз Иры, – а что, наверно, скучно с такой барышней не будет. Сеня решительно шагнул навстречу подсказываемым его фантазией приключениям, и как будто успел заметить, что взгляд черных глаз уже становился томным, но в решающий момент перед ним возникла пигалица.

– Пригласи меня, пожалуйста, – просительным тоном сказала она, вбирая в легкие бесконечный поток воздуха, от чего побелели кончики ноздрей. Она уставила взгляд синих на все лицо глаз в потолок. Но, тут же уставившись в пол, повторила, – пожалуйста. – Она завела свои, загораживающие до сих пор ему путь, детские ручонки, за спину. Это движение, наверно, было жестом отчаяния, дескать, ну ладно уж, поступай, как хочешь.

– Светка…, – подумалось Семену, уж очень похожа эта маленькая золотистая блондинка на его племянницу. Не ростом, конечно, но те же небесного цвета глаза слегка волнистые волосы, но главное та же ужимка. Сеня, ну покатай меня на мотоцикле…, ну…, где тут откажешь.

– Золотце, чего это тебе надумалось, с дяденькой потанцевать? – слегка улыбнувшись, но с напускной строгостью, спросил Семен, одновременно подсматривая за танцующими парами, теми, кто умеет делать правильные движения. Или, как это называется? Па, что ли?

– Ой…, какой ты дяденька? На год, может быть, старше. А у нас все такие в семье; мама говорит, «мелкая собачка, до старости щенок». Я вообще-то в десятом классе учусь. Меня Вера зовут, – протрещала девушка.

– Семен, – сдержано представился само названый дяденька, не слишком умело ведя девушку в танце. При этом он недоуменно улыбался, давая понять этим, что ему удалось распознать в такой лихой скороговорке только ее имя.

– А меня Вера, – Уже чуть громче, повторила девушка.

– Вера, – чуть наклонившись к ее уху, произнес Сеня. – Если честно, я только это и понял из твоего пламенного представления, – удалось выговорить Сене под окончательные аккорды популярной песни. Он не успел проводить ее до облюбованной девчонками стенки, как прозвучало:

– И финальный штрих – по многочисленным просьбам избалованных девушками кавалеров, – белый танец, – пронеслось по залу.

Вера тут же присела, усердно пытаясь изобразить классический реверанс, и, теперь уже в растяжку, произнесла, – еще танцуем? Не успел Сеня что-либо ответить, как потерял равновесие от толчка в спину, и свалился на пол, увлекая за собой и партнершу. Вскочив на ноги, он помог Вере встать, и осмотрелся по сторонам: трое парней, неумело изображая развязную походку, медленно дефилировали к выходу. Девушка мертвой хваткой вцепилась в Сенину руку, и громко попросила, – не связывайся с дураками. Музыка уже звучала заново, и этот факт добавил весомости Вериному совету, а скорее просьбе, и Сеня легко задушил в зародыше стремление посчитаться за, поруганную местной шпаной, мужскую честь. Этот танец Вера двигалась особенно плавно, задрав голову таким образом, что окружающим могло показаться, что она считает плотно разбросанные по всему небу звезды. Может быть, на самом деле она смотрела в глаза своего партнера, как будто искала в них ответ, а постоял бы он за себя и за нее, если бы на самом деле понадобилось. Или правда, просто считала звезды, глядя в плохо побеленный потолок. Танцы закончились. Разгоряченный молодой народец беспорядочно расшумелся, будучи изрядно разочарованным краткостью музыкального действа, а возможно, так нежданно несостоявшимся его продолжением в виде молодецкой потасовки. Расходились группками, парами, и по одному. Сеня, как истый джентльмен предложил Вере согнутую в локте руку.

– Да я сама дойду, мне тут рядом, – сказала она.

– Тем более, мне не стоит труда, пойдем уже, – он, улыбнувшись во все лицо, глазами и мимикой вопрошал, – ну, в какую сторону направим свои стопы?

– Хорошо, – ответила Вера, и, ступив на гравийную тропинку, ведущую через кленовую аллейку на соседнюю улочку, добавила, – здесь пройдем, а там направо и второй дом мой.

– Только и всего-то…

– Аллейка-то длинная, да и темная. – На самом деле, месяц со звездами слегка протискивали свои лучи сквозь кроны не слишком часто посаженых деревьев. В таком полумраке Семен, следующий за девушкой в полушаге от нее, мог почти вертикально смотреть на ее прическу.

– Что, совсем кнопочка? – спросила Вера, обратив внимание на то, с какого ракурса Сеня разглядывает ее.

– Я бы лучше предложил…, «молекула», – сказал Сеня, сделав чрезмерное ударение там, где положено.

– Как? Молекула? – рассмеялась девушка, – так это ведь совсем ничего.

– Как это ничего? Из этого ничего, весь мир состоит. Некоторые гиганты тысячелетиями, где попало в забытье, пылятся, никому не нужные. А, без молекул никуда. Особенно, без таких красивеньких девчушек, – впервые оценил Семен внешность девушки.

– Спасибо, но только не все так думают, к сожалению, ты смотри…, молекула, – она вновь звонко засмеялась. – Папе расскажу, он тоже посмеется на славу, – сбивчиво сказала она.

– Что, наверно, любимая дочка?

– Одна, поэтому и любимая, братик тоже любимый. Они у меня оба шутники. Говорят, что у меня миссия есть. Знаешь, какая миссия? – с хитринкой в голосе спросила Вера.

– Возглавить СССР?

– Нет.

– Сделать всех людей счастливыми?

– Нет, для семьи, для фамилии, для потомков. Неужели не догадаешься? Нет? Ну…, вот я тебе случай один расскажу. В прошлом году мне один парень понравился, ну и я ему тоже. Мне показалось, что я в него даже влюбилась. Он из другого поселка переехал вместе с родителями, и поэтому мои родители его не видели раньше. А однажды он пришел к нам в гости, после того как я родителям сказала, что, наверно, это мой человек на всю жизнь. А Вовка, он такого же роста, как и я; на сантиметр выше, и мне казалось, что по этой причине родителям он тоже понравиться. Так и случилось. Только папа потом сказал мне, наверное, шутя, – дочь, Вовка замечательный парень, кажется воспитанный, умненький. Да и юмор, как будто, понимает, но, тебе не кажется, что, если все у вас с ним так и продолжится, то мы, в итоге когда-нибудь, с такими женитьбами, до мальчиков Спальчиков измельчаем. Тебе красавица за баскетболиста выходить надо, – вот так папуля рассудил, сказала Вера, и, опять громко рассмеялась.

– Вот это миссия, – поддержал веселое настроение Семен, – а братик-то что? он ведь еще и носитель фамилии, ему и карты в руки.

– Отец говорит, что они, карапузы, рослых девушек только ради смеха интересуют, а маленькая женушка с гигантским мужем, просто королева. А мама еще добавляет, что это она виновата в измельчании потомства, якобы у нее был парень ростом метр восемьдесят, но она, дурочка, в папу влюбилась. Вот так, теперь мне это миссионерство жизненный путь освещать будет, – еще задорнее рассмеялась маленькая Вера, и, подойдя к калитке утопающего в высокой растительности дома, тихо произнесла, Ты Семен, теперь как джентльмен, должен обязательно меня на танец пригласить в следующий раз. Ну ладно я пошла, а то мама уже, наверно, от окна не отходит…