Треволнения Сени Пчелкина. Попытка пошутить

Интеллект небывало могучий у Васи,Да, и память сильней, чем у Мани.Пусть она говорит, – это было в экстазе,Он-то помнит; все было в чулане.

Трое, вновь, заржали как «жеребцы у водопоя», а, тут же несколько взбодрившийся Юрка, выставил вперед и вверх большой палец и пролепетал, – что надо.

– Гена, да ты же находка, – обрадовался Сеня.

– Думаешь, это я сочинил? У нас ефрейтор Мухин был, так он моментально складывал любые строчки. Я некоторые запомнил.

– Так это и отправим, – не задумываясь, предложил Володя.

– Не, – отрицательно кивая, запротестовал Юрка.

– Согласен, – отозвался на протест «знатока», заметно посерьезневший Сеня. И приподняв указательный палец левой руки, добавил, – а, вдруг, там у них своя Маня есть – опять глупо выглядеть будем. Может еще что-нибудь вспомнится, а Ген?

– Вот еще – никогда не думал, что пригодится. Надо же, память сохранила – называется; исповедь Кощея Бессмертного:

Яга смотрела на меня,Влюбленной, возбужденной выпью.А, я подумал, – это зря,Ну как, я столько выпью?

Комната, в очередной раз, вздрогнула от необузданного хохота. Но казалось что Юра, смеялся для того, что бы, не уронить свой статус единственного «теоретика» – дескать, куда ж они без меня. А, Володя, из последних сил, стремился не пропустить какую-нибудь несуразную нелепицу, чтобы, не влететь в историю еще раз. Оба, смеялись в знак солидарности с Сеней – ну, не будет же он просто так, ни с того, ни с сего, хохотать.

– Нет, это тоже не годится, – не дождавшись словесного одобрения, опередил Гена реакцию Сени.

– С меня, взятки гладки, – развел руками тот. – Что называется; забыл, что не знал, из того, что не умел. К тому же ты обнадежил, значит – вперед, напрягайся еще – не зря проспал полдня.

– Ох, и горе мне, с детворой. Ладно, что-то вроде бы забрезжило, дай-ка, возьму тетрадку с карандашиком, а то так не получится, – пробурчал, словно себе под нос Геннадий, и растянулся на койке в позе мыслителя.

Сеня, дабы не терять понапрасну время, вышел в коридор, и тут же, обратив внимание на непривычную тишину в своей комнате, заглянул в приоткрытую дверь. Предположение оказалось верным: Юра спал на боку, выставив перед собой обе руки направленные к столу, а Володя, еще пытался сопротивляться одолевающей его дреме. Запрокинув руки за голову, он делал последние попытки разомкнуть веки.

– Дрыхнут, – подмигнул ему Геннадий и небрежно отмахнулся, словно говоря, – иди, гуляй пока, не сбивай с толку, кажется мне – должно все получиться.

Поняв все именно так, Сеня со значением, медленно без звука прикрыл дверь и направил свои стопы туда, куда посылал его собственный капризный организм. Толкнув дверь туалета, он понял, что придется прогуляться до четвертого этажа – на втором, как говаривал, часто захаживающий к ним на этаж, вечный носитель перегарного духа – для нейтрализации говно аромата, сантехник Степан, – от абитуры одни засеры.

Из туалета, что на четвертом этаже, валили клубы дыма, несущие с собой аромат дешевых сигарет «Памир», и звуки молодецкой болтовни, сдобренной парами алкоголя.

– О, Пчелка, привет бродяга, – протянул руку, оказавшийся совсем рядом у двери, Паша Чижов, самый гривастый парень из всей абитуриентской братии, с которым пришлось дней десять поваляться в гардеробной. – Опять свой клозет заскакали? Курить будешь?

– Не, что-то не хочется, да вы тут задохнетесь, или комендант застукает, – поедете в школе доучиваться, в деревянном сортире бычки смолить, – бросил Сеня и проскочил в кабинку.

– И, правда, давай смываться, а то начадили тут, – резонно рассудил один из трех курильщиков. – Да и девчата наверно готовы пообщаться.

– Что-то я уже сомневаться стал, кажется, обиделись, – донесся до Сениного слуха голос Павла. – Пока Сеня, сильно гостеприимством не злоупотребляй. – Толпа дружно заржала и хлопнула входной дверью.

– Тоже, какой-то ерундой занимаются, – подумал Сеня, и с новыми силами устремился на свой этаж готовый вновь ринуться в бой.

– Залетай Пчелка, а то одобрить некому. Кажется, я вспомнил один «шедевр», Сереги Мухина, – полушепотом, поторопил Гена, возвратившегося с прогулки Сеню. – Он всему полку для заочниц стишки сочинял, а это по моей просьбе нацарапал. Я его тогда переписал несколько раз из-за почерка безобразного, да после, что-то отказался от затеи, и правильно – хлопоты с этой девушкой пустыми оказались. Будешь слушать? – спросил Гена, и, завидев одобрительный кивок, взобравшись по круче на подушку, вовсе не интонируя, враспев, забубнил:

Ты таинственностью не мучай,Ты приди, и скажи – кто ты.Ты увидишь, что будет лучше —Никакой тебе, маяты.В час, когда, край светила утонет,Бросит месяц серебряный луч,Ветерок, зной на волю прогонит,Не спеша – он лишь днями могуч,Увлекут нас потоки ночные,От заката, до новой зари,В пущи те, где цветы неземные,А над ними, безмолвье царит.Будут наши мятежные души,Словно бабочка и мотылек,В полумраке рапсодии слушать,А потом, пусть алеет восток.Ты таинственностью не мучай,Приходи, расскажи, кто ты.Вот увидишь, что будет лучше,Никакой, тебе, маяты!

– Вроде бы ничего не напутал, – подал голос Геннадий, так и не дождавшийся реакции от единственного внимающего ему слушателя.

А слушатель этот, все рифмованное и записанное в строчки считал поэзией, и по этой причине, сейчас не мог ничего внятного произнести – слишком красивым, показалось ему, это прозвучавшее «бессмертное творение» ефрейтора Мухина, – как у Есенина, – подумал Сеня, где, – «Грубым дается радость…». Его друг Мишка Юдин сказал, когда-то, что это лучшее стихотворение не обласканного партией и правительством, великого русского поэта. Вот и пришлось Семену Пчелкину выучить стих наизусть, дабы не прослыть невеждой в студенческой среде, в которую он лелеял надежду как-нибудь, да просочиться. А сейчас, когда Мишки рядом нет, и некому подсказать какие-то лестные слова, Сеня пыжился в бесплодном поиске, помалкивая.

– Ну что Пчелка воды в рот набрал, невпопад получается, да? – призвал к ответу Генка.

– Наоборот, хорошо.

– Еще бы. Я не про то. Как думаешь, достойным будет такой ответ на их, четыре, убийственные строчки? – задумчиво вопрошал Гена.

– Сверх того. А что…, и лирика, и цинизм в наличии, и, мужское великодушие присутствует, а оно, тут не лишним будет, – выдал Сеня, наконец-то, удачно сформулированную фразу. Заметив довольную легкую ухмылку на Генкиных пухлых губах, добавил, – лучше не придумаешь.

– Детвору будить будем?

– Пусть спят; часок, думаю, Кулемы потратят, если не больше. Тут ведь соответствовать не так-то просто, а сдаваться они точно не захотят – вот ребятки сил и наберутся, вдруг, да их светлые головы еще пригодятся, – рассудил Сеня, и вновь воспользовался «ниточной почтой».

– Ты Сеня, чувствую, в стишках недурственно сечешь, только что-то сиротой казанской прикидываешься – я ни я, и хата не моя. Кажется мне, ты сам не хуже смог бы сочинить, – рассчитывая, наверно, услышать отрицательный ответ, предположил Гена.

– Да, в порядке баловства, иногда наплетаю чего-нибудь, – с нарочитой нескромностью ответил Сеня, решив подурачиться, и если что выдать в «эфир» то самое, что только что приходило в его голову. – Вот, к примеру, грустные строки о печальных перспективах, ожидающих поклонников шумного время препровождения, в питейных заведениях низшего разряда, в самый разгар знойной погоды. Если пожелаете, могу озвучить немедленно, – несколько жеманно предложил Семен, и только после этого взглянул в сторону, слегка обескураженного таким поворотом событий, товарища.

– Зажигай, – сказал тот, и, подперев подбородок обоими кулаками, продемонстрировал готовность послушать некий результат творческого поиска рифмоплета Семена Пчелкина.

– Надо? – не очень настойчиво спросил Сеня.

– Угу, – утвердительно кивнул Гена.

– Доигрался сэр на скрипке, – примерно так подумал про себя Сеня. Он, важно крякнул, считая, что это обязательно должен делать каждый уважающий себя исполнитель поэтического произведения. Выдержав величественную паузу, закатив глаза под потолок, Сеня в том же стиле, что только что и его теперешний слушатель, прочел те самые строки, которые заканчивались констатацией душевного слома или попытки спасти бессмертную душу, – «… я собираю пробки, душу свою затыкать».

– О-го-го, – тут же отозвался Геннадий, реагируя то ли на вселенскую тоску, сквозящую из стиха, то ли на мастерство автора. – Вот это, я понимаю…, – будто не найдя, чего же еще добавить, покачал он головой, но, вдруг, неожиданно добавил, – не хуже Есенина. Высший класс. – При этом Гена подмигнул Сене настолько загадочно, что тот так и остался в раздумье: кто же из них двоих оказался жертвой розыгрыша? – Еще есть, чем удивить?

– Обойдетесь, изысканной поэзии много слушать вредно – вкус теряется, – без ложной скромности выдал Сеня. Он наверно покраснел бы, если Генка пристально взглянул бы в его глаза. Но, тот подняв с тумбочки пачку Памира, покинул комнату, предварительно бросив куда-то в пространство нечто невнятное, на подобие:

– Пойду, курну, а то уши что-то пухнут, – и тихо прикрыл за собой дверь.

Оставшись к комнате с двумя залихватски похрапывающими нетрезвыми, счастливыми до безумия, юнцами, выспавшийся накануне Сеня погрузился в будоражащие его душу сладостные раздумья, касающиеся перспектив завтрашнего вечера. Рассудок, почти не сопротивляясь, сыграл в поддавки – тут же сдался на милость победоносно шествующей, пронырливой фантазии. А та, ни чем не ограниченная, легко унесла влюбленного героя в такие романтические дебри, из которых выбраться невозможно, даже если и слишком захочешь. Но ты, ни при каких условиях, не захочешь, и точка – это аксиома, которая, как известно, не требует доказательства. И Сеня, безвольно утратив связь с реальностью, самозабвенно упивался яркими красками картин, мгновенно созданными этой беспечной, а порою не слишком разборчивой в изобразительных средствах, затейницей. Фантазия разгулялась на славу, безоговорочно потворствуя смелым пожеланиям, длительное время отторгнутой от романтических переживаний, а теперь светло загрустившей, Сениной души. Специалисты, если бы их спросили, легко, но доходчиво объяснили бы сущность происходящего тем, что два полушария мозга не способны одновременно исправно трудиться на благо человека. Вступая в противоречие, оба стремятся купировать способности антагониста, и если побеждает та часть мозга, что отвечает за эмоции, то ничего толкового не жди. Попробуй, к примеру, пройти все экзамены без сбоя, если, о, ужас: ты знаешь, что место одно, а вас пятеро и те, наверное, не глупее тебя, а еще, по математике выпадает система тригонометрических неравенств, да с параметром, а по физике устройство и принцип работы полупроводникового триода, с какой-то там дырочной проводимостью. Дашь волю страху, не справишься – сразу домой. Если происходит наоборот, то конечно все будет чинно и ладно, но скучно, и не очень-то радостно. А Сене, сейчас было радостно, хотя его голова, понемногу, уже начинала отдавать предпочтение здравым, или не очень, в зависимости от того, кто их будет оценивать, мыслям. Он принялся задумываться о вполне прозаических вещах:

– Работу ночным сторожем, рублей на пятьдесят, или тем же дежурным сантехником на полставки, в ЖЕК, он наверно найдет. Две стипендии – еще шестьдесят рублей. Минус, десятка за съемную квартиру, очень даже сносно можно жить, – планировал без оглядки на возможность размножения, обреченный на раннюю семейную жизнь, завтрашний студент, Семен Пчелкин. – А что, с третьего курса своего меда, Аня запросто переведется в местный институт, и заживем по-взрослому – беззаботно, – торжествовал он по поводу, на удивление отчетливо проявившей себя, его домовитости, с примесью некоторого сочувствия к себе. Так лихо, мысленно, разрешив, не свойственные, его романтической натуре, вопросы, Сеня вновь вознамерился потакать этой самой натуре, отдавшись во власть чувствам, но тут, произошло грубое вторжение в его уютный, подернутый сладковатой дымчатой пеленой, мирок.

– Сеня, ты, что за окошком не наблюдаешь? Почта внимания просит. На минуту оставить без присмотра нельзя, как дети малые, – напрягал ситуацию, используя повышенную громкость, только что вошедший в полусонную комнату, всласть накурившийся, Геннадий.

– О, и, правда, я и не заметил. Да и ладно, все равно, что бы мы тут без вас, дяденька, делали, – с проблеском ехидства, отозвался Сеня, и выудил послание из уличного пространства. Неторопливо развернув листок, Сеня при первом взгляде удивился размашистым, криво-косым каракулям, которые словно подмигивали ему, приглашая повеселиться. – Так, из девчонок, только какая-нибудь пробегавшая с мальчишками все детство, пигалица мужиковатая, нацарапать может, – предположил Сеня и пробежал глазами текст, состоящий всего из четырех строк, которые торжественно обещали читателю ниже следующее:

Я, конечно, тебя не оставлю,Непременно, сейчас прилечу.В тот же миг, от печали избавлю,Только морду…, побрею, чуть-чуть!

Закончив, Сеня оторопело принялся рассматривать взбудораженную, неслыханной несуразицей, мимику Генки, ему стало проясняться, что тот еще в большей степени, чем сам Сеня, ощущает себя некомпетентным. Однако, через мгновение, когда Гена тоже прочел эту перемудренную бессмыслицу, в обеих головах возникла мысль о том, что самое первое суждение о соседках сверху, по которому выходило, что девушки не очень-то измождены избытком интеллекта, становится похожим на правду.

– Ну, и как тебе игра? А авторы строк? – глупо улыбаясь, поинтересовался Сеня, вновь расправляя измятый листок.

– Игра-то, наверное, закончилась, да и эти умницы, кажется мне, здесь не задержатся хотя бы на год. Или я чего-то в жизни понимаю, – весьма солидно рассуждал ветеран РВСН.

– Нет, тут ведь нацарапано: «…сейчас прилечу, только…», это уж совсем какая-то чертовщина, – бормотал Сеня растерянно. А внутри него, в каком-то неопределенном месте беззвучно затренькал некий колокольчик, словно бы напоминая о чем-то очень знакомом, либо пытаясь, навести на чрезвычайно важную догадку, что будто уже повисла в воздухе, но никак не являлась. Непонятный шум привлек его взгляд к двери, которая почти в тот же момент начала медленно интригующе приоткрываться, тут же в проеме образовалась вначале одна расплывшаяся в полупьяной улыбке, безобразная рожица, а следом еще три.

– Привет подружки, – сквозь неистовое ржание почти выкрикнул главный волосатик первого потока, Паша Чижов. Все четверо ввалившись в комнату, продолжали надрываться в нескончаемом смехе. – Ждать не утомились? А Сень, так мы, побриться успели, как и обещали.

– Вы что, одурели что ли? – по-настоящему злясь, перебил незваных гостей, едва успевший по-настоящему раскрыть глаза, Вова Лизин. – Прискакали тут чуть свет. – Обе компании дружно засмеялись Вовкиному казусу.

– По поводу дурости, так мы все тут одинаковые, – чуть успокоившись, продолжил напускать туману Паша.

– Нет, – вы прибежали ни с того ни с сего, – принялся утихомиривать гостей Гена, считая, наверно, что те чудят с перепоя. – Вы извините ребята, шли бы вы отдыхать, мы вас не ждали.

– Так мы к вам и не собирались. Мы к девочкам, вроде как по приглашению. По такому случаю, я почти весь свой «Спортклуб» на эту банду извел, – оповестил хозяев Павел, тут же разрумянивший свои обе щеки хлесткими авто пощечинами. Он охотно и демонстративно упивался собственным преимуществом по части информированности. – А они нас к вам отправили. А вы думали, что девчонки побреются и к вам прилетят, да?

– Вы над нами пошутить, что ли собрались, – закричал во все горло Юрка, и мгновенно вскочив с кровати, предстал перед гостями со сжатыми до посинения кулаками.

– Стоп Юра, – остановил его старейшина комнаты. – Накидать по лицам никогда, не поздно, только вот рано, вовсе не надо. Пусть парни пелену разгонят, а то, я тоже ни черта, не секу в ситуации.

– Да, что тут сечь-то; подшутили девочки над нами, всеми скопом. Мы же им со скуки, удочку закинули, поиграть типа. Ну, те получили записку, посмеялись, да и вам, будто от себя отослали. Так и пошло поехало; примут, прочтут, поржут, и дальше – вверх или вниз. Теперь-то говорят неудобно им, – раскрыл Паша эту большую тайну, описав все нюансы в подробностях. Окинув хозяев беглым взглядом, и убедившись, что даже Юрка все понял, Паша добавил, – так…, у вас что-нибудь выпить есть, а то эти авантюристки в гости зовут, на жареную картошку, видно извиниться хотят. Пойдемте, чего сидеть-то, там весело, наверно, будет. Заодно в буриме поиграем. – Все дружно засмеялись, теперь уже довольно сдержано.

– Вот так, Сенька, запомни, такое оно это пресловутое женское коварство, – уже подходя к обворожительно пахнущей жареной вкуснятиной комнате, прошептал, слегка приклонившись, на ходу распаляющий свою словоохотливость, Гена.

Сеня сошел с электрички, неся с собой приподнятое настроение, информацию для родителей о зачислении в ВУЗ, и обещание заместителя декана о том, что главный документ, подтверждающий его, Сенин, столь значимый статус, студенческий билет, будет пылиться в ожидании хозяина, начиная с тридцатого августа. Притомившиеся от долгого сидения ноги, резво несли его по родным извилистым улочкам и переулкам, навстречу недельному отдыху. Вот и родной палисадник, с какими-то чужими акациями, встретил Сеню. Ну, нет, просто тебя долго не было, а акации заметно подтянулись и закудрявились, – догадался он. Пройдя сквозь распахнутую калитку – отец последним входил, а мама пока не видела, – отметил Сеня, он дробью, пальцев по стеклу оповестил родителей о прибытии. Не успел он вынырнуть из-за угла дома, как напоролся на отцовский вопрос, – чего ты там крадешься, я давно понял, что сынок пожаловал. Отец восседал с блюдцем на своем излюбленном месте – на верхней ступеньке крылечка. Рядом дымилась индийским чаем «со слоном», полулитровая эмалевая кружка. Он пожал плечами, дескать, обожди, допью пока, и поинтересовался, – а догадался, как я узнал, что это ты?

– Да откуда, – не задумываясь, ответил Сеня, привычный к отцовским заковыристым вопросикам, но не очень любивший искать на них ответы.

– Я так понял, что придется тебе в армию пойти, – с лукавинкой в хитроватых глазах, бодро предположил отец.

– С чего это вдруг, – полушутливо поинтересовался сын.

– Весь район слышал, что электричка пришла. А отец у тебя что, пень глухой? А ты не догадался. Кто ж такого обалдуя, в институт возьмет – только в армию, для прокачки разума.

– Ты с кем там балясы точишь, – послышался из глубины сеней женский голос, и в дверях показалась Сенина матушка.

– О, еще одна, сына родного не узнает, что мне с вами делать, с обалдуинским таким царством, продолжал подтрунивать над любимыми родственниками отец семейства.

– Хватит мелить, расселся тут, не пройти, не проехать, сдвинься хоть, – и мать бесцеремонно протиснувшись к сыну, заключила того в крепкие объятья, приговаривая, – ой соскучилась-то как, сынок. Ну и что, как успехи? Исхудал-то как, – не выдержав даже незначительной паузы, добавила, – рассказывай.

– Все хорошо, только вот папка в армию предлагает сходить, ума набраться, – довольным тоном отозвался Сеня.

– Да ладно, не выделывайся, излагай все как есть, – призвал отец, становясь более степенным, и старательно выплескивая на траву остатки чаинок из кружки.

– Студент я, – решительно выпалил Сеня, и для пущей важности рубанул пару раз воздух сжатыми кулаками, таким манером, будто осадил ретивого коня, натягивая поводья.

– Ну, я то и не сомневался, – не замедлил прихвастнуть собственной прозорливостью отец.

– Это да, сотку другую накатишь, и спишь спокойно, уверенным сном, – добродушно съязвила мать. – Пошли в дом, накормлю тебя, а то голодный пади. Я то, предполагала, что сегодня должен подъехать, борща приготовила, – засуетилась она, проходя на кухню.

– Ух, ты, – сглотнул Сеня, и с азартом потер ладони. – Давай мамуль, правда, с самого утра не ел.

– Ладно, сами тут управляйтесь пока, а мне в магазин сбегать надо. Слышишь отец, корми студента, пока не утомится, – распорядилась мать. Выставив перед Сеней его излюбленную тарелку с дымящимся ароматно пахнущим варевом, она, предварительно заскочив в комнату, поспешила к выходу, и на ходу бросила, – я скоро, только туда и обратно, соскучиться не успеете.

– Что это она? – спросил Сеня, и тут же блаженно застонал от ощущения божественного вкуса любимого блюда.

– Ну, так с голоду, и деготь слаще меда бывает, – подтрунил отец.

– У, – несогласно закивал Сеня. – Чего все-таки она полетела, если что нужно, так я бы сходил.

– Да с тебя-то какой толк. Ты не понимаешь, ее ведь так гордость распирает сейчас. Представь, вот она заходит в магазин, а там народу полно. Она, обязательно, а как же иначе, громко здоровается и сокрушается: «Ой, как долго стоять-то придется. И, непременно, кто-то, да заметит, – что зазналась Ивановна, уж совсем с народом посудачить не желаешь. – Да времени не шибко у меня, – ответит мамка твоя. – Ну, коли так, проходи без очереди. О, наверное, сынок подъехал?» – как всегда, первой догадается Катя Салова, информационное бюро местного разлива. А после, еще раз пять, придется родительнице твоей, в течение часа упоминать, о том, что выскочила она из дому на минутку, пока не услышит от всех знакомцев, какой же у нее сынок, молодец, – лукаво подмигнув, закончил отец развенчивать «хитрющий» замысел супруги. Но, еще четверть часа продолжал развивать эту очень важную, на его взгляд, тему.

– Ну, батя, – громко рассмеялся Сеня, заметив во дворе знакомый силуэт, – это кто там к нам пришел, ни мама ли? – кивнул он в сторону окна.

– Видно никого не было за покупками, либо попутчики с отвислыми ушами подвернулись, – не спешил отец признавать собственный просчет. – Да еще будет время, нахвастается всласть, может быть и так подумала, – не сдавался он.

– Не соскучились? – с порога спросила мать. И, оставив не очень наполненную авоську прямо у порога, поинтересовалась, – ты, что Сенька расплылся до ушей, папины небылицы прослушал со вниманием.

– Ну-ну, небылицы. Чего летала-то? Почти, с порожней сеткой прибыла. Хотя бы перцовки, ради такого дела, взяла, – выразил хозяин семейства, легкое, но справедливое, на его взгляд, недовольство.

– Перцовки, со спринцовки, сколько угодно, всем страждущим дяденькам. Толи ты не знаешь, что у справной хозяйки всегда есть, все, что надо ко времени, – не без оттенка женского шовинизма, парировала хранительница очага. – Если хотите, сейчас поставить могу, или вечером. Может, кто из родни заглянет на огонек, тогда бы и посидели.

– А сейчас тебе, что, утро раннее? Сын приехал, совсем взрослый мужик, хоть жени, прям сейчас, а ты рассуждаешь не по делу Рыбкина. Наливай, студента обмыть надо, не то выгонят, упаси Бог, тогда по правде; либо в армию, либо женись…

– Все, хватит болтать что зря, – перебила мать. – Давайте по чуть-чуть. Ты, сынок не будешь против этого?

– Обязательно надо? – спросил Сеня, слегка напрягаясь от витиеватых рассуждений родителя по поводу женитьбы. – Толи они догадываются о его треволнениях, – подумалось ему.

– А как же, не уж-то, старшекурсники не посвятили в тонкости учебы…

– Бать, ты о том, что от сессии до сессии, живут студенты весело? Так это, так, прибаутка. На самом деле, там пахать надо, – с каменным выражением лица, подметил Сеня.

– Это мы знаем, какой у нас сынок красный пахарь из артели «За индустрию». Давай мать по стаканчику да поговорим ладом, – наигранным хозяйским тоном распорядился Семен Михайлович. – Ты надолго прибыл? – успел он поинтересоваться у сына, пока мать хлопотала у стола.

– До тридцатого.

– Что так скоро-то? – всплеснула мать.

– Больше недели, успеешь налюбоваться. Давай, Любовь Ивановна, за сыночка, студента новоявленного, Семена Семеновича Пчелкина, – звучит-то как, а? опрокинем по маленькой, – и отец поднял намного выше, чем обычно, наполненный до краев граненый стакан.

Борясь с нетерпением, поскорее вырваться на волю, и бежать без оглядки туда, где его, наверное, заждались, Сеня, дабы не растягивать слишком предложенную отцом церемонию, безоговорочно последовал его примеру.

– Мам, пап, не обижайтесь, пойду я прошвырнусь слегка, пока еще не совсем стемнело, – сказал Сеня, сотворив мину провинившегося школьника. Наскоро закусив, он добавил, – завтра наговоримся вдоволь.

– Ну, сынок, – пыталась протестовать Любовь Ивановна.

– Да пусть идет, потом все расспросишь еще по нескольку раз. Чего ему с нами-то, там друзья подружки, дело молодое, – поддержал отец молодецкий порыв сына.

– Все, тогда я пошел. Без обиды? – решительно вставая из-за стола, бросил Сеня.

– Иди уже, гуляка, – сдалась мать. – Постелить-то тебе где? – и она кивнула вопросительно в сторону сеней.

– Угу, – пробурчал Сеня и поспешил на воздух.

А на воздухе было здорово. Вечерние запахи окраинной улочки небольшого городка сладковато пряно дурманили. Слегка заалевший запад ненавязчиво намекал, интересующемуся вечерней перспективой студенту, чуть захмелевшему, и, от того по-детски восторженному, на то, что нужно поспешать. И Сеня, искренно позавидовав самому себе, небрежно притворил калитку, и сходу зачастил бодрым шагом.