Мне хорошо, мне так и надо…

В деревне ленинградцы в своё время очень дёшево купили дома, а вот Шура не покупала, здесь когда-то жила её бабушка, дом достался ей по наследству. Был он маленький, но поскольку Шура потратилась на ремонт, ещё годный. Что-то она рассказывала, что попала под сокращение, другой работы почему-то не искала, или искала, но не нашла. Потянуло на природу, и вот теперь ей тут, якобы, хорошо, раздолье, приятные люди вокруг. Как это 49-летняя баба живёт одна в глухой деревне, ходит в сапогах и старой куртке, вдали от привычной городской жизни, Борю удивляло, но лишних вопросов он не задавал. Ему-то что. Сейчас была ранняя весна, и до самого лета никакие гости к ним за триста километров от города не приедут, ни её сын, ни его, ни друзья. Когда приезжали, они звали друг друга заходить, просто по-соседски, чтобы дети не болтали лишнего. Иногда ему даже хотелось, чтобы сын и дочка поняли, что он ещё хоть куда… что у него молодая любовница. У других нет, а у него есть, и всегда были… разве не лестно? Да нет, не стоило детям об этой стороне его жизни знать: во-первых, почти пятидесятилетняя Шура вовсе не казалась им молодой, наоборот, она представлялась им пожилой, и без статуса «бабушки» подозрительной; а во-вторых, всё было очень непросто с Иркой, их матерью. Боря постарался мысли об Ирке немедленно выкинуть из головы, иначе у него точно сейчас ничего не выйдет, а ему надо было, чтобы вышло.

Он снял куртку, свитер и притянул Шуру к себе на диван. Боря прекрасно знал, что у него теперь всё произойдет медленно, но верно. Шура расстегнула ему ремень, и сама уселась к нему на колени. Оказавшись в ней, ещё не совсем готовый, Боря почувствовал, что эрекция, мгновение назад казавшаяся трудно достижимой, перестала быть проблемой. У мальчишек всё делается пугающе поспешно, слишком резко. С ним сейчас, для таких как Шура, – лучше. Вот он медленно разогревался и медленно финишировал, и Шурка в блаженстве. Боря прекрасно видел, что ей с ним отлично, и очень собой гордился. Ну да, да… Шурочка могла бы быть поумнее и пошикарнее, что ли, но здесь ему выбирать не приходилось. В городе у него была другая подруга, к которой он заходил после прогулки, когда было настроение.

После секса захотелось есть, Шура довольно долго возилась с подогреванием супа, потом предложила котлеты, извинившись, что не было гарнира. «Надо же, баба сама себе обеды готовит: и суп у неё, и котлеты проворачивала… для себя одной». Боря с удовольствием уминал уже вторую котлету, приятно пахнущую чесноком. Вот Ирка таких делать не умела… Так, стоп! При чём тут жена? Готовила она так себе, но в ней были другие достоинства. Боря всегда честно старался думать об Иркиных достоинствах. Они у неё были, но какие-то неявные, причём настолько, что он так и не научился их ценить.

Боре уже было сильно за тридцать, а он ещё не был женат. Ну не был и не был, вовсе он по этому поводу не расстраивался, всегда считал, что это успеется. Жил весело и беззаботно, то есть заботы у него, конечно, были, но он заботился только о том, о чём хотел. В лагерь он ещё пару раз съездил. Московская его девочка больше не приезжала, явно не желая с ним встречаться. Один он, конечно, не был, да не в этом дело. Боря считал себя джентльменом и гордился тем, что ни разу в жизни не обидел ни одной девушки: не делал им ребёнка, не обещал жениться, не доставлял огорчений небрежением. Приходил срок и он с очередной девочкой расставался, по возможности без драмы или, не дай бог, скандала.

После лагерной эры, для Боря началась «колхозная». А что, на колхозном поприще Боря сделал карьеру, стал начальником большого отдела «шефской помощи». Формирование отрядов в окрестные колхозы и совхозы, финансирование, специальное оборудование. Покупались раскладушки, матрасы, бельё, две машины ГАЗ. Всё по безналу. А вот на ремонт выделялись живые деньги. У них в отделе был, конечно, бухгалтер, но Боря и себя не забывал, по мелочи, но всё-таки… Отчётность, правда, у него всегда была в порядке, его в институте уважали, он давно был Борисом Николаевичем, «начальником» всевозможных лагерей и отрядов. Инженером он так и не стал, для начальника, как отец бы сказал «тыла», хватало просто организаторской хватки и известной осторожности, чтобы не зарываться. Ему тогда запросто выделили в профкоме Жигули, и Боря купил машину про запас, поставил в гараж и пользовался служебным газиком, второй тоже всегда был в разъездах, Борино хозяйство в конце семидесятых – начале восьмидесятых было огромным. Институт на шефскую помощь не скупился, так было принято. Тогда же Боря и приобрел за 300 километров от Питера домик, сам со своими рабочими его перестроил и обновил, переложили печку, достроили комнату, крышу пришлось менять. Встало всё в копейки, в основном из шефских денег. Боря родителей летом на дачу привозил, Таньку. Делал из дачи родовое гнездо. Пожалуй, это был самый счастливый период Бориной жизни: осознание собственной значимости и нужности, одобрение родителей, относительная свобода, свежий воздух и прекрасная природа. Нетронутый край, затерянная в лесу крохотная деревенька, с трёх сторон опоясанная речкой. Так бы всё ещё долго продолжалось, но заболела мама. Весёлая, озабоченная интересами своей семьи, энергичная, извечная домохозяйка Нина Васильевна, Борина мама.

Он тогда уже жил отдельно от родителей и про мамины недомогания ничего не знал, и Танька, похоже, не знала. Мама, наверное, тоже сначала ничего не замечала, а когда стала замечать, не обращала внимания, не привыкла с собою носиться. Как-то она внезапно сильно похудела, стала очень мало есть, от мяса совсем отказывалась. Вставала поздно, делала всё медленно, часто садилась на стул. «Старая я стала, ничего не поделаешь», – успокаивала она мужа. «Ниночка, тебе надо отдохнуть», – отвечал ей отец, и стал хлопотать о путёвке в санаторий, Борю тоже попросил узнать в профкоме, нет ли «горящей». Так Боря и узнал, что мама плохо себя чувствует, и правда, приехав к ним в одно из воскресений, он увидел, что мать сильно сдала. К врачу они, однако, пошли, когда она стала желтеть. Насторожились, что желтуху где-то подцепила. Какая там желтуха! Рак поджелудочной железы. Чего-то ещё делали, но мать протянула не больше года. Боря видел её угасание, говорил с врачами, понимал, что мама умирает, что сделать ничего нельзя, и тогда он впервые в жизни засуетился. «Мне надо немедленно жениться. Нужно ребёнка, чтобы мама успела подержать в руках внука. Она заслужила. Она так хотела». На этот раз Боря поехал начальником отряда в деревню с твёрдым намерением найти себе жену. Как он себя казнил за то, что не сделал этого до сих пор. Все его товарищи были давно женаты, у всех были дети, только он все откладывал. Зачем? Что ему мешало тоже иметь детей? Лень, эгоизм, нежелание ответственности, страх напряга? Бедная мама! Теперь она умрёт так и не увидев, что у него есть семья. Ну что он за человек! Можно ли это исправить за одно только лето, успеет ли он, они с женой? После химии маме не становилось хуже, но все понимали, что это только отсрочка, больше химию ей делать не будут так или иначе.

Иру он видел в институте, помнил лицо, но знаком не был. В колхозе он заметил её сразу: средний рост, довольно широкие бедра при узкой талии, тяжеловатые ноги, а лицо невыразительное, с длинным узким носом, тёмными глазами… молодая девушка, но всё-таки какая-то безвозрастная: то ли ей двадцать лет, то ли тридцать, или даже под сорок. Времени у Бори не было совсем. На второй или третий день заезда он пригласил её к себе в гости на вечеринку с друзьями. Он часто устраивал у себя вечеринки с возлияниями, но обычные «бойцы» в его узкий круг вхожи не были, только друзья, из года в год одни и те же. А тут он Иру пригласил, потом уже одну, потом в городок взял с собой, они в его газике поехали, грибы собирали, землянику. Люди увидели и сразу заговорили: «Начальника девка… Бориса баба… она с начальником…» Боря видел, что Ира им увлечена, она его лет на семь младше, недавно после Техноложки, молодой специалист. Через три недели он сказал ей, что хочет жениться, а посему… почему бы им не жить вместе. Ирка замялась, но Боря сказал: «Не бойся, девочка, я тебя не обману. Давай! Всё будет хорошо». Ирка ему поверила, да и как можно было ему не поверить, он же порядочный человек, в узких щелочках его серых глаз под набрякшими веками была видна честность. Такими вещами Боре и голову не пришло бы шутить.

Когда поздней осенью они вернулись в Ленинград, Ирка была беременна, мама довольна и даже присутствовала на скромной свадьбе. Весной Ирка родила Аню, маме было уже совсем плохо, она лежала в больнице. Боря успел, и мама подержала Анечку на руках. Боря помнил больничную палату, где ещё лежали три женщины, мамину костлявую руку, которой она цеплялась на изголовье кровати, чтобы подтянуться вверх. Они положили ей поверх одеяла кулёк с внучкой, и мама нежно гладила ей ручки, заглядывала в личико и всё пыталась понять, на кого похож ребёнок. Они ей тогда с жаром говорили, что на папу, хотя это было ещё совершенно не очевидно. Через два месяца они её похоронили. Папа стоял у открытого гроба, маленький сгорбленный, понурый. Боря хотел держать его под руку, но папа не позволил, стараясь казаться стойким. Он и сам через полтора года умер, и тоже от рака. Было ощущение, что жить без своей Ниночки ему стало ни к чему.

А Танька закончила институт, стала работать на заводе «Арсенал» и вскоре встретила этого своего мерзкого Володю. Володя не понравился Боре сразу: нелюбовь с первого взгляда. Небольшого роста, коренастый, с начинающимся пузцом в неполных тридцать лет, с залысинами. Боря даже обратил внимание на его руки: толстенькие короткие пальцы с едва видными ногтями. И этими вот руками… он его сестру… В Боре поднималось чувство гадливости. Неспортивный, любитель пива. Пиво Володя пил некрасиво, он наливал туда водку. Ну зачем так делать! Как можно. Володя учился в институте, но бросил. Началась перестройка и этот подался, естественно, в какой-то тупой кооператив. Потом перешёл в другой, потом в третий. Начиналось всё всегда прекрасно, были деньги и Володя, как он сам говорил «гудел» в ресторане, а потом всё разваливалось. Один раз развалилось с таким треском, что Володя чуть не загремел в тюрьму. Какие-то карбюраторы, которые покупались оптом, а потом перепродавались. Десяток карбюраторов нашли в багажнике старой Володиной «девятки», конфисковали, Володю арестовали, а это была «статья». Пришли к Таньке с обыском. Кошмар. Танька прибежала к нему на работу, плакала у проходной, умоляла помочь. Тьфу, гадость. Боре пришлось просить начальника ХОЗУ звонить куда надо. Боря унижался, сто раз благодарил, и Володю возненавидел ещё больше, чем раньше. Шурин работал потом каким-то менеджером в магазине, зарабатывал мало и крепко пил. Боря так и знал, что у Тани будет такой муж. Виделись редко. Когда у сестры родился сын, она его тоже Колей назвала, Боря пытался с сестрой сблизится, но когда Володя наливал им обоим водку и как все сильно пьющие люди, быстро пьянел, Боря зверел, начинал зло шутить, и Ирка уводила его домой. Сыновья их Коли так особо и не подружились. Таниному сыну было лет двенадцать, когда Володя умер от рака мозга. Даже тогда Боре не удалось найти в своём сердце сочувствия, Володя не вызывал у него никаких чувств, кроме острой неприязни. Однако, когда его не стало, он снова осознал себя «хозяином в доме» и сестру всячески опекал, привозил ей дефицитные продукты, денег за них не брал, находил разных рабочих, Таня с сыном каждое лето проводили на даче. Когда мальчишка закончил школу, Боря настаивал, чтобы он шёл учиться, но какое там… никуда не пошёл. Танька нашла денег, у него не просила, и дала их кому-то в военкомате, чтобы Коленьку «потеряли». Потом, кажется, какую-то справку достала, в общем Колька её в армии не служил. Ничего из него, разумеется, не вышло, тоже работает менеджером, как и папаша. Это у них фамильное, слово-то какое противное «менеджер». Тоже мне специалист. Боря не отдавал себе отчёта в том, что он в сущности и сам – менеджер. Он – это другое дело, за его спиной колоссальный институт, а не шарашкина контора.

Насчёт своей жизни с Ирой, с которой до свадьбы он и познакомиться-то толком не успел, Боря не размышлял. Рождение дочери, смерть мамы. Ира с работы уволилась, он их с ребёнком сразу с началом лета отвез в деревню, сначала в большую закреплённую за ним усадьбу, а потом уж, как дом отремонтировали, Ира стала жить там. Теперь у него была семья, всё как у людей. Какие у Ирины могли к нему быть претензии? Никаких: обеспечивает, заботится, возится с дочкой, изредка ходит к тёще с тестем, выдерживает скучные семейные обеды и пустую болтовню мало знакомых людей. Так было надо и Боря, будучи по натуре конформистом, покорялся несложным обязательствам. Жизнь его не так уж изменилась: подготовка к шефскому сезону, потом сам сезон: суета, организационные хлопоты, мелкие неурядицы, выпивки, заготовки на зиму ягод и грибов. В заготовках самым главным были всевозможные наливки: ягодные и из черноплодной рябины. Лучше водки, никакого сравнения, кто понимает… Тогда у него были деньги, и он купил Ире цигейковую шубу, две шапки, лисью и норковую. С родителями они никогда не жили. Ира сразу пришла в квартиру на Чёрной речке и устроила там всё по своему вкусу. Да собственно надо отдать ей должное, Ира была скромная женщина. Радовалась покупкам, но сама ничего не просила. Маленькая дочка поглощала её время и помыслы. Что говорить, Ира была хорошей матерью. А женой? Честно говоря, и тут придраться было не к чему, но Боре всегда казалось, что ему нужна другая женщина, не Ира. Если бы его спросили какая, он бы затруднился с ответом. Ира была «никакая», ни хорошая, ни плохая. Скорее, наверное, хорошая, но Боре было с ней неинтересно. Он общался с женой на бытовом уровне, на горных лыжах она не каталась, книги Суворова по альтернативной истории не читала, членом их компании не была. Один раз ей захотелось поехать в Финляндию, но сама идея туризма показалась Боре абсурдной. «Что ты, голубушка. Зачем нам это. Мы поедем в деревню, там у нас рай», – вот что он ей ответил. Московские друзья уехали в 95 году в Америку. Боря их не осуждал, но и не понимал. Иммиграция казалась ему тяжким, мучительным делом, на которое он бы никогда себя не обрёк. Тут у него шефство, дача, привычный круг друзей и подруг, язык… всего этого лишиться? Да ни за что! Работа тоже стала с некоторых пор казаться ему обузой. Хотелось, чтобы все оставили в покое, не приставали с проблемами. Семья – это замечательное дело, но… Никогда Боря не смог бы активно противиться норме, остаться холостяком, ни за что и ни за кого не отвечающим. Так он считал неправильным. Следовало жениться, иметь детей. Так было надо! Почему «надо»? Потому, что так принято, вот почему.

Боря никогда бы себе не признался, что Ира просто давала ему социальный статус, была матерью его детей и никем больше. Он её просто не любил и вряд ли понимал, что жена – это прежде всего любимая женщина. Ему казалось, что так у всех. Чтобы любить – надо морально тратиться, а Боря не умел и не хотел. Детей надо было иметь двоих, это считалось нормой. Теперь надо было родить сына и Боря выполнял свои супружеские обязанности со старательной регулярностью. Ребёнка у них не было семь лет, а потом наконец родился Коля. Боря стоял с новоиспеченными отцами во дворе роддома и что-то кричал Ире в окно, а она ему показывала тугой безликий свёрток. Мальчишка был крупный, настоящий крепыш, хорошо сосал и прибавлял в весе. Здоровье сына интересовало Борю гораздо больше, чем здоровье жены. После родов Ира долго не могла прийти в себя, что-то у неё болело, но женские дела Борю не касались. «Давай, Ир, лечись. Нам скоро в деревню ехать. Кольке нужен воздух». Боре даже и в голову не приходило, что жена с детьми не поедут на дачу. А зачем он её тогда благоустраивал? Только для них. Лето на воздухе – это вообще святое.

Коля рос сильным, ловким, исключительно спортивным парнем. Горные лыжи с отцом, футбол, плавание. В 16 лет он был уже КМС по плаванию. Гимнастикой они даже и не пробовали заниматься. Коля был слишком высок для гимнаста. То, что сын не гимнаст, как он сам, Борю не расстраивало. Не всё ли равно каким спортом заниматься, лишь бы заниматься, причём серьёзно. Учились дети неплохо, но без особого блеска, и это Борю тоже устраивало. Только не хватало ему в семье вундеркиндов. Вряд ли у него хватило бы сил их пестовать. Да и вообще всем, что касалось детей, занималась Ира, водила их к врачу, на секции, посещала родительские собрания. Ну, а что, так и надо было. Дома Боря был улыбчив, в ровном настроении, и даже если Ира пыталась что-то неприятное про детей ему рассказывать, он неизменно брал сторону детей, вразумлять их отказывался, всегда успокаивая жену, что «всё, голубушка, будет хорошо, не надо так волноваться». Боря вообще считал, что ни по каких поводам не надо волноваться, а всё, что выводит из душевного равновесия, надо из жизни изгонять. Иногда он шутил, особенно в подпитии, веки его собирались в узкие щелочки и в глубине зрачков можно было разглядеть лукавые смешинки, но никто из его семьи не глядел ему в глаза и шуткам его не смеялся. Дети росли серьёзными, даже слегка угрюмыми. «В мать», как считал Боря, она тоже не имела особого чувства юмора. Боря никогда не рассказывал жене анекдотов. «Какая же моя Ирка правильная баба, и какая скучная». Боря именно так о жене и думал, хотя ни с кем об этом не говорил. Они жили бок о бок, были даже близкими людьми, родителями своих детей, но… между ними как бы существовал неписаный уговор: не требовать друг от друга слишком многого. Впрочем, Ира к нему не «лезла», не контролировала его пьянок и женщин, хотя знала, что он вовсе не хранит ей верность. Ей хватало уверенности, что Боря от неё никуда не денется, никем не увлечётся настолько, чтобы уйти из семьи. Это повлекло бы проблемы, которые, она знала, он ненавидел. Впрочем, поначалу, когда Аня была ещё совсем маленькая и они жили летом в деревне, подруга ей намекнула, что Бориса видели с молодой девушкой на речке в соседнем селе. Ира втихомолку плакала, потом решила с мужем поговорить, но из разговора ничего путного не вышло. «Ты что, девочка, веришь разным сплетням? Ну да, я был на речке с Тамарой, секретарем нашей комсомольской организации. И что? Мы были в соседнем отряде, пришли искупаться. И вообще, я тебя прошу, если ты хочешь, чтобы у нас всё было хорошо, не надо со мной вести подобных разговоров. Ты поняла?» – вот что Боря ей тогда ответил, и его «ты поняла?» прозвучало серьёзно и недобро. Ира не была бойцом, она замолчала. Потом, когда дети подросли, Аня была уже подростком, Боря изредка не возвращался домой ночевать, оставался где-то, как он говорил, у друзей. В таких случаях у Иры всё валилось из рук, она не спала, а утром была молчалива, бледна, с чёрными кругами под глазами. Аня замечала её состояние, Коля спрашивал, где папа, ей приходилось что-то сыну отвечать по поводу папиной занятости. Аня зло хмыкала. Конечно, Ира специально не настраивала детей против отца, тем более, что он был хорошим отцом, но полностью скрыть от них, что у них при полном благополучии внешне, что-то было в отношениях не так, ей не удавалось. Она была вся в семье и детях, а Боря всё-таки жил своей независимой жизнью, не слишком себя ломая во имя обязательств.

Полный сил и здоровья, Боря ровно в 60 лет ушёл на пенсию. «Всё, надоело! Буду теперь отдыхать». Дело, конечно, было не только в желании заслуженного отдыха. Началось смутное время, оборонка ужималась, шефская помощь оказалось ненужной, все ходили под страхом сокращений. Инженером Боря так и не стал, должность его перестала цениться, что ещё ему было делать? Ждать пока уволят? Дача у него уже была, машина тоже, его личные запросы были совсем скромными, ребята подросли, он решил, что его максимальной пенсии им хватит. Пенсионерская жизнь его устраивала как нельзя лучше, машину от отдал Коле, поездки по запруженным улицам казались ему утомительными, за рулём он напрягался, уставал, злился на себя и на людей. Да и куда ему было ездить? В магазин? На дачу? Так это только два раза в год: туда и обратно. Самому проезжать 300 километров? Ужас! Незаметно это стало Колиной обязанностью. А что? Машину получил? Ничего, не развалится, почему бы и не отвезти родителей? Коля, всегда занятый и серьёзный, особо не возражал. По шесть месяцев на даче – вот это был рай: размеренный режим и спокойствие. Гуляли, купались, вечером телевизор, ребята приезжали, другие гости. Они с Ирой делали на зиму заготовки, варенье, компоты, грибы, заправки для супов, наливки. По наливкам он был главным, а по варенью – Ирка. Вечером вдвоём ужинали, Ира не пила, а он прикладывался к своим наливочкам, делаясь всё более весёлым и благостным, не замечая, что язык его заплетается, глаза блестят, и с ним делается трудно общаться: он не может сосредоточиться на одной теме, не заканчивает предложения, что-то сам себе неразборчиво бубнит и хихикает, ни к кому не обращаясь. Без наливки он теперь не мог обходиться, ждал вечера, чтобы, как он говорил, культурно выпить.

В Питере Ира звала его в театр или на концерт, но он всегда отказывался. Она тоже не шла, или изредка куда-нибудь выбиралась с подругой или с Аней. Почему он отказывался идти в БДТ, он знал: было лень! Ехать на метро, ждать на холоде автобус, толкаться в очереди в буфет, внимательно слушать текст пьесы. И это вместо того, чтобы развалившись сидеть на диване и смотреть сериал? Да что он враг себе? Боре вообще казалось, что все люди думают так же, но подчиняясь моде своего круга, считают нужным «тянуться к культуре», а он имеет мужество отказаться. Да, вот такой он… ленивый и гордится этим! Не надо никуда спешить, что-то кому-то доказывать, стараться соответствовать непонятно кем установленному стандарту, умничать… быть в курсе неинтересных вещей. Не надо. Это глупо, жизнь коротка и надо быть самим собой. Да, он вот такой, и что? Кто-то его осуждает за пассивность и лень? Ну да, осуждают. Друзья уехали в Америку и зовут его в гости. Да не поедет он никуда. Виза, билеты, много часов в самолёте, потом, не дай бог, по их американскому городу гулять, и зачем такая суета, ради чего в Америку ехать? Да он и в Финляндии не был. Ленив, ленив, ленив! Кто сказал, что быть ленивым нехорошо? Надо, дескать, упорно трудиться, напрягаться. Зачем? Боря исповедовал философию лени. Древние греки не перетруждались, там у них рабы работали, а свободные люди имеют право на лень. Сладкое состояние ничегонеделанья, застывание в бесцельном созерцании, нега покоя. Вот он идеал, залог здоровья, долголетия и счастья. Боря действительно так думал, но мнения своего никому не навязывал, понимал, что его идеи, мягко говоря, непопулярны.

Зимой 2004 года Ира погибла. Конец декабря, после морозов наступила оттепель, было сыро и очень скользко. Улицы посыпали песком и поливали реагентами, но по обочинам лежали острые ледяные торосы. Была суббота, Ира долго просила Борю сходить с ней в большой гастроном и на рынок. Она всё рвалась начать закупать продукты на Новый год, который по традиции они все должны были справлять у них дома. В предыдущий выходной они никуда не ходили, а в этот день, 25 декабря в субботу, пришлось идти. На рынок ехали на автобусе, долго там ходили. Набрали разных заморских закусок: мочёную клюкву из Карелии, корейскую морковь, черемшу под водку. Ирка настояла, чтобы они купили какую-то краснодарскую закуску из баклажан. У кавказцев фруктов купили, хотя это было с Бориной точки зрения, неадекватно дорого. Сумки наполнились, стали тяжёлыми и неудобными. В Ирке взыграл охотничий азарт, она перебегала от прилавка к прилавку, а Боря покорно тащился за ней с сумками, и время от времени окликал её: «Ир, хватит, ну, хватит, пойдём отсюда». Они напоследок купили парного мяса и печёнки и пошли на автобусную остановку. Ира говорила, что им ещё надо зайти в гастроном за рыбной и мясной нарезкой. Автобуса не было очень долго. Приходили другие, но не их. Замерзли, устали, сумки оттягивали Боре руки, и он поставил их на лавочку под козырьком остановки. На другой стороне широкой улицы ходил троллейбус, который, пусть это было и много дольше, тоже мог довезти их почти до дома. Троллейбус этот подходил довольно часто, и они с тоской провожали его глазами. «Может нам на троллейбус пойти», – предлагала она. «Можно, – соглашался Боря, – но надо ещё до перехода идти, думаешь, мне приятно эти сумки тащить?» И правда, до перехода было метров триста. Они оба видели, как в очередной раз на противоположной стороне троллейбус останавливается перед «зеброй». Другие машины тоже затормозили. «Побежали! Хватит ждать! Давай, Борь…» – и Ира устремилась к дороге, толкнув его вперед. Боря молниеносно подхватил свои сумки со скамейки и побежал через улицу. Боковым зрением он видел, что Ира тоже побежала, неловко спотыкаясь на каблуках. Сначала она бежала справа от него, потом отстала, но он слышал за спиной её тяжелое дыхание. Откуда показалась машина Боря не видел, потом оказалось, что из переулка шофёр повернул направо, дал по газам по пустой улице и сразу встал в левый ряд. Через секунду включился бы зелёный и он бы не успел проскочить. Боря еле успел пробежать наперерез этой машине, он её из-за автобуса, в который грузились пассажиры, не видел. Машина чуть не задела его в спину, но въевшаяся в кровь реакция спортсмена Борю не подвела, он увернулся и мощным прыжком, уже не замечая тяжести сумок, оказался на тротуаре, ловко сгруппировавшись, чтобы не упасть и не дай бог не уронить свои стеклянные банки с добром. Он услышал визг тормозов, оглянулся, уже зная, что он увидит. Машину развернуло, а Иру отбросило на несколько метров вперёд. Тело её лежало неподвижно, головой в мокрую слякоть асфальта, ноги, вывороченные под странным углом, соскочившая с руки черная варежка. Машины остановились и вокруг стали собираться люди. Боря какое-то время не двигался, потом медленно осел в снег, разжав наконец руки, судорожно сжимающие ручки сумок. Почему-то он сразу понял, что Ира мертва. Он встал и подошёл к небольшой толпе. «Пустите, это моя жена». Люди расступились, Боря подошёл вплотную к лежащей Ире и увидел кровь вокруг её головы. Машина, которая её сбила, никуда не уехала. Шофёр прижался к обочине и вышел наружу. Молодой парень, испуган, не знает, что ему делать. Боря присел на корточки и наклонился к самому Ириному лицу. Шапка её отлетела в сторону, волосы спутались, кровь в них перемешалась с чёрной липкой грязью. Появился милиционер, прикоснулся к Ириной шее. «Она жива, – повторял Боря, нужна скорая». «Уже вызвали, не волнуйтесь», – ответил милиционер. И действительно Боря уже слышал сирену. Остальное он помнил не очень хорошо. Он сидел в скорой, около носилок, Ира не приходила в себя, но была ещё жива. Умерла она уже у самой Мариинской больницы. Врач что-то говорил по рации, их встретили с носилками, но подъехали они не к главному входу отделения скорой помощи, а к задней части здания, Иру куда-то повезли, накрыв простыней. Врач его обогнал, подошёл к стойке и стал заполнять какие-то бумаги. Боря вошёл за ним следом. «Эй, мужчина, прости, что так вышло. Ты только сумки не забудь. Нам чужого не нужно», – крикнул ему вслед шофёр. Только сейчас Боря заметил, что его сумки с рынка кто-то заботливый передал в машину скорой. И Ирину сумку не забыли. Он в одурении сидел на скамейке, и врач скорой к нему подошёл: «Там у вашей жены ребра были сломаны, лёгкое, видимо, повреждено. Произошёл пневмоторакс, понимаете? Я уверен, что у неё разорвана печень или селезёнка. Вам после вскрытия всё подробно скажут. Вам это нужно будет на суде. Она умерла от обильной кровопотери. Понимаете, мы ничего уже не могли сделать. Понимаете, вы меня понимаете?» Боря понимал, но тупо смотрел на врача. «Вы меня слышите? Может сказать, чтобы вам укол успокоительный сделали? Вы меня слышите?» – доктор хотел удостовериться, что муж всё понял и он может от него отойти. «Мужчина, вам есть кому сообщить о случившемся? Дети, родственники? Сами сообщите, или надо сказать персоналу?» – доктор хотел помочь, но для него это было обыденным происшествием, случающимся каждую смену. «Да, я сам позвоню», – Боря с удивлением обнаружил, что он смог взять себя в руки. «Ирка погибла. Как глупо. Сейчас я должен буду пройти через разные неприятные формальности. Похороны, суд… а Новый год?» Боря вдруг вспомнил, что Ира собиралась в первый раз в жизни делать на праздник паштет, рецепт которого где-то вычитала. Сумки стояли целёхонькие на полу, от них пахло свежими фруктами и зеленью. Бумага, в которую была завернута печёнка, вся промокла и пошла бурыми кровяными пятнами. Борю замутило.