Мне хорошо, мне так и надо…

Настроение у неё с каждым днём улучшалось, потому что теперь у неё появились мечты и надежды. Она молодая, симпатичная, живёт на свои деньги, вокруг неё много мужчин. Как же она правильно сделала, что уехала от бабушки с дедушкой! Какая у неё с ними была бы тухлая жизнь! А здесь нет ни дедушкиных нотаций, ни бабушкиных вздохов, здесь она что хочет, то и делает. Она уехала, не побоялась, а другие боятся и мучаются в своей буржуазной семье, как в тюрьме. Так им и надо!

Тот тёплый сентябрьский вечер Мирей почти не запомнила. Они с учителем математики, тридцатилетним Сандерсом пошли в клуб. Мирей было почти 22 года, но чтобы ей подали крепкие напитки, ей следовало показывать удостоверение личности. Во Франции это было бы смешно, но здесь была Америка. Мирей пошла в клуб, чтобы выпить на законных основаниях. Сандерс не был её молодым человеком, они просто вместе работали. Мирей танцевала с разными парнями, знаки на погонах она не различала, да ей их воинское звание было не слишком интересно. Сандерс танцевал с какой-то молодой американкой, потом он подошёл к их столику и тихо сказал Мирей, что он с девушкой уходит, чтобы она «не увлекалась». «Ладно, давай, хорошего вечера», – пожелала ему Мирей и сразу почувствовала кураж. Теперь уж никто не подумает, что она здесь с парнем, хорошо, что Сандерс ушёл. Ей казалось, что то, что она выпила, совершенно пока не подействовало, надо ещё. Она опять танцевала, ноги её делались всё более ватными, и цепкие мужские руки держали её всё крепче. Она пересела за чужой столик, много смеялась, кто-то обнимал её за талию и снова вёл танцевать. Кажется, больше всего она танцевала с чёрным высоким парнем. «Ох, видела бы меня бабушка! Негр меня обнимает, а я к нему прижимаюсь…» У парня были сильные большие руки и твёрдое тело, её голова едва доставала ему до плеча. Кажется, они ещё что-то пили. Парень вроде её останавливал, говорил «No, baby, you had enough», да разве Мирей его слушала? Да кто он такой, чтобы ей не разрешать! Бабушка её? Что значит хватит, она сама знает, когда ей хватит. Шатаясь она пошла в дамскую комнату, долго сидела, свесив голову, на унитазе, не в силах подняться, потом её вырвало в раковину. Мирей пыталась пропустить воду, но раковина засорилась её рвотой. Она вымыла лицо холодной водой и долго бессильно стояла, опершись об умывальник, боясь отойти. Когда она вышла наружу, забыв вытереть лицо, то заметила, что её кофта измазана блевотиной. Мирей попыталась вернуться в туалет, чтобы замыть дурно пахнущие пятна, но её зашатало, она неловко упала на спину в коридоре, где мимо над ней шли люди. На минуту она потеряла сознание и когда открыла глаза, то сразу увидела, что лежит на холодном линолеуме, вокруг стоят ребята в форме, кто-то наклоняется над ней и спрашивает знаменитое «Are you, OK?» Ах, как неудобно. Все же видят, что она вовсе не ОК, и всем понятно почему: девочка сильно перепила, девочки не должны так напиваться, от таких надо держаться подальше. Пьяная, испачканная в блевотине девчонка – отвратительное зрелище, хорошо хоть не описалась. Но хотя Мирей как бы видела себя со стороны, ей было почти всё равно, как она выглядит, ей было так плохо, что хотелось умереть: подступающая к горлу тошнота, слабость и плывущий перед глазами обшарпанный коридор.

Вдруг она увидела совсем близко лицо того чёрного парня, с которым она танцевала, он наклонился к ней и пытался поднять. «Ладно, парни, что вы тут не видели? Она со мной. Я ей займусь. Идите, спасибо за помощь», – говорил он. Мирей видела, что он хочет, чтобы все разошлись, что ему стыдно за неё, но он готов этот стыд терпеть. Парень осторожно поднял её и довел до лавочки в холле. «Посиди, сейчас тебе будет лучше. Потерпи, бэби, я с тобой. Не бойся, тебя никто не тронет», – бормотал он. Потом сходил в туалет, намочил бумагу и смывал остатки рвоты с её кофты. «Ничего, ничего, бывает… Со всеми бывает. Ты где живешь, я тебя отвезу домой». Мирей доверчиво оперлась на его руку, они вышли на тёмную уже улицу, он отворил перед ней дверцу военного джипа и сел рядом на заднее сидение. На быстром английском, в который Мирей была не в состоянии вслушиваться, они перекинулись с шофёром несколькими фразами, и машина тронулась. Мирей немедленно задремала и очнулась уже в своей маленькой студии в доме для учителей. Парень был рядом, на второй этаж он, видимо, отнес её на руках. Мирей услышала шум включённого душа. «Иди, встань под душ, тебе это сейчас необходимо. Я сварю кофе. Иди, иди, я сам всё у тебя найду». Мирей стало получше, под хлёсткими холодными струями она полностью осознала, что чёрный парень совсем рядом, хозяйничает на её кухне. Она была уверена, что он сейчас к ней войдет, увидит её голой и тогда… понятно всё. Но он не заходил. Мирей выключила воду, надела халат, почистила зубы. «Что это он не зашёл? Плохо. Наверное, я ему противна. Что ж, немудрено. Рвоту мою оттирал. Так мне и надо». Хотя Мирей всегда всё себе прощала, сейчас она была собой недовольна. Чёрный парень ей понравился, и Мирей честно призналась себе, что понравился, потому что чёрный. Не только поэтому, но поэтому в первую очередь. Что-то в нём было… Может, незнакомая Мирей до сих пор «правильность». Они выпили кофе, парень сказал, что не курит и ей не советует. Ещё он опять говорил, чтобы она не расстраивалась, что со всеми бывает, что если она позволит, он теперь будет за ней следить. Парень называл её Мирей, знал, что она из Парижа, и что ей 22 года. Видимо она ему всё это ещё в клубе сообщила. А его-то как зовут? Конечно, он ей говорил, но она забыла. «Прости, а тебя как зовут?» Парень понимающе усмехнулся: «Меня зовут Рон. Легкое имя. Я – Рональд, Абрахам Грин, сержант-майор морской пехоты Соединенных Штатов, 3-я дивизия, 27 лет, родом из Джорджии». Мирей с удивлением увидела, что этот самый Рон сейчас не шутит, всё это официальное представление для него важно. У него даже выражение лица изменилось, стало серьёзным и каким-то торжественно застывшим.

Никогда раньше Мирей не была знакома с военными, её семья была от них страшно далека. «Нет, это несерьезно, ничего у меня с ним не выйдет», – эти мысли Мирей оставила при себе. «Останешься? Машина ваша уехала. Как доберёшься?» – Мирей старалась быть вежливой, парень ей здорово помог, к тому же своим предложением она Рона проверяла: останется – значит будет с ней спать, не останется, тогда она не знала, что и думать. Рон ушёл, довольно церемонно с ней попрощавшись. Она лежала без сна, чёрный стройный, хотя и немного грузный парень не выходил у неё из головы. У него была не просто тёмная кожа, он был очень чёрный, с синими пухлыми, чуть вывернутыми губами, приплюснутым носом, курчавыми короткими волосами. Негр, совершенный негр! Ничего себе. В Париже девчонки болтали, что с ними хорошо в постели, интересно так ли это? Узнает она ответ на свой вопрос или не узнает? Всё-таки он ушёл. Мирей заснула, с надеждой, что Рон вернётся, не может не вернуться. Надо же он её «бэби» называл, малышкой или деточкой, как бабушка. Ой, да при чём здесь бабушка. Придёт же такое в голову, но приятно всё-таки быть чьей-то малышкой. Мирей успела отвыкнуть, что кто-то мог её так воспринимать.

Рон приехал к ней вечером, они вышли прогуляться, он приглашал её в клуб, но Мирей казалось, что там её все запомнили. «Нет, неудобно, я вчера такая пьяная была», – отнекивалась она. «Не бойся, бэби, ты теперь со мной. Никто ничего не скажет. Я за тобой послежу», – Рон улыбался. Другому Мирей обязательно бы сказала, что за ней следить не надо, но Рону она почему-то не возразила, действительно, пусть следит, а то она не всегда соображает, что делает. Они встречались теперь почти каждый день. Когда начались каникулы, Мирей улетела в Париж навестить бабушку с дедушкой, а Рон поехал в отпуск к родителям. Звал её, кстати, с собой. Бабушка с дедушкой постарели, но особенно не ворчали. Девочка показалась им самостоятельной и счастливой. Бабушка говорила дедушке, что в Японии малышка по крайней мере избавилась от той ужасной компании. «С кем она, ты знаешь? Я как подумаю, что она там с гоем, да ещё с американцем?» – дедушка ещё не знал, что Мирей встречалась не просто с американцем, она встречалась с негром. Хорошо, что старый Розенталь пока ничего не знал.

Когда Мирей и Рон вернулись на Окинаву, оказалось, что они очень друг по другу соскучились, теперь они почти не расставались. Он допоздна засиживался в её квартирке. Они лежали на узкой кровати, целовались, их руки касались друг друга, и Мирей понимала, что в первый раз ей по-настоящему нужен мужчина, каждый раз она надеялась, что вот сейчас он будет с нею, но этого не случалось. В душной ночи они лежали на белых простынях почти раздетые, Мирей видела, как белела её смуглая кожа на фоне его почти черной. Ей нравилось его крепкое тело, твёрдые мышцы, квадратиками выделяющиеся на животе, жилистые сильные ноги с мощными икрами. Когда их желание становилось императивным, он вдруг отодвигался:

– Нет, бэби, это неправильно. Так нельзя. Мы не должны… прости, это я виноват.

– Да в чём ты виноват? Я хочу тебя. Что тебе мешает?

– Нет, бэби… я лучше пойду.

– Почему?

– Потому, что я должен быть с женой, а мы не женаты.

– Да плевать на это, другим это никогда не мешало.

– Никогда не смей мне говорить о других… Я не хочу о них знать.

– А у тебя что, никогда не было женщин?

– Прости, бэби, мужчина не может говорить о своих женщинах. Это тоже неправильно.

– Ты такой правильный, что мне противно.

– Да, я правильный, но если тебе со мной неприятно, я могу уйти.

– Нет, если тебе мешает, что мы не женаты, давай поженимся! В чём проблема?

– О, бэби, тут не одна проблема, их много. Дай нам бог сил, чтобы их преодолеть.

– Какие проблемы? При чём тут бог?

Рон молчал. Так бывает, когда человеку надо много сказать, но он не знает как, не может решиться, боится, что его объяснения покажутся странными, потому что у другого совершенно другие ценности. «Ты будешь членом моей семьи, а я – твоей. Примут ли нас семьи? Будешь ли ты дочерью моим родителям, а я внуком для твоих бабушки с дедушкой? Я не уверен». – «Да плевать, это наше решение». Мирей все эти архаичные доводы казались нелепыми. Какая разница, кто что скажет? «Нет, плевать нельзя. Я не стану плевать, не могу». Рон был совершенно серьёзен. «Даже ради меня?» – недоумевала Мирей. «Даже ради тебя, бэби», – такого она не ожидала услышать. Как же так? Внезапно до неё кое-что дошло. «Это потому что я еврейка?» – «И это тоже. Ты еврейка, француженка, белая, короче, ты – чужая. Пойми, они гордятся мной, хотят видеть меня счастливым. Для этого мне следует жениться на милой чёрной девушке и иметь с ней много детей. Я не могу их ослушаться, родители должны меня благословить». Рон говорил это очень грустно, но Мирей вместо того, чтобы его пожалеть, пришла в ярость. «Ага, ты опять про бога этого вашего. Слово-то какое нашёл «благословить». Я не верю в бога. Нет бога! Вот и мои бабушка с дедушкой только и знают, что о боге думать. Я от них ушла. Что мне теперь и от тебя уходить? Как мы будем с тобой жить? Как?» – она не замечала, что кричит и слёзы льются у неё по лицу. «И вообще, что ты всё о своих родителях? А мои? Ты думаешь, мой дедушка будет в восторге, что я с негром путаюсь? Не просто путаюсь, а хочу выйти замуж за негра и родить чёрных детей? Я знаю, что они меня проклянут, как они мою мать прокляли, но мне-то как раз на это наплевать. Я всё равно сделаю, как я хочу. А ты – трус! Трус! Вали отсюда! Видеть тебя не хочу». Последние слова она уже кричала ему в спину, через секунду хлопнула входная дверь. Рон ушёл и Мирей была уверена, что он никогда не вернётся. Может так и надо. Не пара они. Дедушку с бабушкой это замужество убило бы. Да и пусть бы умерли, раз так. Мирей было так плохо, что она сама не заметила, как уснула, горестно всхлипывая.

На следующий вечер Рон как обычно появился в её общежитской студии. Он был собран и деловит, сразу объявил, что звонил родителям и долго с ними разговаривал. Короче, родители ему верят, очень его любят, отец обещал благословение и теперь нужно, чтобы Мирей поговорила со своими и тогда они поженятся. Официальная церемония в штабе, свидетельство подпишет командир части, а потом, может быть, ему дадут отпуск, такие прецеденты на базе были. Всё, теперь она должна позвонить в Париж. Рон не сказал Мирей, что родителей больше всего беспокоила церковная церемония у них дома. Неужели её не будет? Ну как же так? Нельзя ли всё сделать по-человечески, ведь это так важно… Рон был вынужден напомнить отцу, что Мирей еврейка. Отец скорбно молчал, возразить ему было нечего.

Разговор Мирей с дедушкой и бабушкой был коротким. Она весёлым голосом сообщила им, что выходит замуж за американского военнослужащего, парня зовут Рон, он из хорошей семьи, и она его любит. Дедушка пытался её расспросить, Мирей охотно отвечала на его вопросы, но про цвет кожи сначала решила не сообщать, но потом как бы между делом, со смехом сказала, что у неё будут красивые дети: шоколадные. «Ты, что, уже беременна?» – переполошился дедушка. «Нет, нет, это я просто так говорю. Сейчас же не старые времена, сейчас 20-й век». Мирей поспешила распрощаться, туманно пообещав приехать в Париж с мужем и всем его показать. Когда она вешала трубку, она ещё слышала дедушкин голос: «Скажи, он хороший человек? Он хороший человек?» Мирей вдруг поняла, что она несправедлива к старикам Розенталям. Они её любят и хотят ей добра. Ну, коли так, им не о чем беспокоиться: Рон – хороший человек, а ещё он очень красивый, красивый именно потому что чёрный. Какая у него гладкая чистая кожа цвета чёрного дерева.

День бракосочетания был назначен через несколько месяцев, в декабре, под самое Рождество, а потом на Рождество они летели в Штаты к родителям. Мирей с удивлением ловила себя на том, что предстоящая церемония её возбуждает. Рон предлагал съездить в Токио в настоящий европейский магазин и купить ей белое платье, но Мирей отказалась. Подвенечный наряд по-прежнему казался ей верхом мещанства. Церемония была недолгой: конференц-зал Генштаба, вытянутый штабной стол отодвинут к большой карте тихоокеанского бассейна со всеми островами, за столом сидит командование. Мирей с Роном входят в зал, за ними коллеги и несколько приятелей Мирей из школы. Рон ведет Мирей под руку, они останавливаются в нескольких шагах от стола. Мирей в красивом светлом костюме, маленькая, может излишне хрупкая, в туфлях на низком каблуке, Рону она едва достает до плеча. Он в парадной форме: тёмно-синий, почти чёрный китель с красным кантом, более светлые синие брюки с красными лампасами, золотые погоны, широкие золотые галуны на манжетах, золотой пояс, на руках белые перчатки. На груди какие-то планки, значения которых Мирей не понимает. Одной рукой он придерживает Мирей, на сгибе локтя – белая фуражка с чёрным глянцевым козырьком. Командир произносит на звучном английском торжественные слова, Мирей не вслушивается. Потом генерал выходит из-за стола, пожимает им руки, обнимает Мирей и Рона. Мирей растерянно улыбается, а Рон почти не шевелится, к нему подходят старшие офицеры, он кивает и Мирей только слышит звучное "Thank you, Sir… thank you, Sir, thank you, Sir", интересно ей тоже надо говорить им «Sir» или для неё это необязательно? Что же она раньше у Рона не спросила? Не хватало только впросак попасть! Жалко бабушка с дедушкой её сейчас не видят, хотя, наверное, они в этой обстановке смотрелись бы неуместно. Вечером в клубе собрались друзья Рона, её коллеги по школе, из Токио ребята не приехали, что Мирей совершенно не удивило. Далеко, да они её из своих рядов давно вычеркнули. Жан-Клод куда-то уехал.

Пока Мирей ждала свадьбы, о предстоящей поездке в Джорджию она не думала, но теперь встреча с семейством Грин пугала её, отравляла первую неделю медового месяца. С Роном ей было очень хорошо, он был нежен и так умел, что Мирей могла только представить насколько много у него было женщин. Расспрашивать его о них было бесполезно, он только злился. «Может твоим родителям надо подарки купить?»– предлагала Мирей. Она в жизни никому не сделала подарка, она только брала, искренне считая, что бабушка с дедушкой ей должны, но теперь ей казалось необычайно важным понравиться этим неведомым Гринам.

И всё-таки сколько бы Мирей не готовилась к встрече с семьей Рона, всю неделю пребывания в их доме она чувствовала себя не в своей тарелке. Рон умолял её не обращать внимания на привычки родителей, можно было делать как они, или не делать, главное не высказываться, не порицать, не отпускать едких замечаний. «Пожалуйста, бэби, молчи. Не обижай их. Ты можешь ради меня потерпеть?» – Рон тоже очень беспокоился. Мирей предлагала остановиться в гостинице, но об этом даже речи не могло быть.

Родители вышли их встречать на крыльцо их небольшого двухэтажного дома в колониальном стиле. Родители были очень милы, но на вкус Мирей их поведение было слишком церемонно. В первый вечер папа Грин называл её «мэм», видимо необычное имя Мирей было для него неудобным. Потом они с матерью немного расслабились и принялись, как и Рон, называть её «деточка». Первый ужасный дискомфорт наступил, когда мама Грин, долго суетясь на кухне, наконец поставила всё на стол, и проголодавшаяся Мирей приготовилась начать есть, но не тут-то было: они все взялись за руки, Мирей ничего не оставалось, как последовать их примеру, и папа Грин стал читать короткую молитву. Потом Грин крестил то, что стояло на столе. Господи, ну почему она должна это делать, участвовать в дурацком маскараде? Если бы дедушка слышал, как она благодарит Иисуса! Процедура заняла 20 секунд, Рон выразительно посмотрел на жену и Мирей промолчала. Да и что она могла сказать? Разве не могли они в её присутствии воздержаться от молитвы? Ну, не молились бы, что случилось бы? В порядке исключения? Может они её провоцировали? Она стала помогать матери убирать на кухню посуду, и та её спросила: «Ты любишь моего сына? Правда любишь?» – Мирей поняла, что мать вовсе не против неё, и никто её специально не провоцировал. В воскресенье все они ходили в церковь, слушали там своего баптистского пастора, Мирей тоже приглашала, но она не пошла, только этого не хватало! «Может ты тоже не пойдешь?» – спросила она Рона. «Ты с ума сошла! Им надо меня всем показать. К тому же, я счастлив и должен поблагодарить бога за то, что он мне тебя послал». Рон надел парадную форму и отправился с родителями в церковь, всё-таки Рождество. «Пойдем с нами, Мирей! Я в Париже в вашу синагогу пойду! Обещаю», – предпринял Рон последнюю попытку. Конечно, Мирей никуда не пошла, хотя и заколебалась. Там будет проповедь, которая её не интересует, музыка, которая ей скучна и все эти их «аминь» каждую минуту. Нет, уж… А вдруг ей в каком-нибудь патетическом месте станет смешно, нападёт неудержимый неуместный смех. Лучше не искушать судьбу. Ещё три дня и они уедут к себе на Окинаву.

Матушка Грин учила Мирей готовить южные блюда, которые любит их Рон: тушёная красная фасоль, вареный арахис, особые картофельные салаты. Гадость на самом деле. Родители устраивали барбекю для друзей и соседей. Жарили на гриле свиные ребрышки. Как они их жадно ели, прямо руками, соус тек по пальцам. Бабушка с дедушкой ужаснулись бы. Они вообще никогда в своей жизни не ели свинины. А ведь все эти чёрные провинциалы никогда не были в Париже. Париж для них другая планета. Впрочем, Мирей никогда не видела таких вежливых, учтивых, хоть и необразованных, но очень воспитанных людей, у них были другие традиции, но они их чтили точно так же, как бабушка с дедушкой чтили свои. Мама Рона никогда не работала, а отец работал в аптеке. Они все вместе сходили в «фотографию» и на следующей день на камине у Гринов в гостиной уже красовалась фотография Рона и Мирей, «дорогих деточек». В Париже ни в какую бы «фотографию» Мирей безусловно не пошла. Что за безвкусица! Здесь же фото в ажурной рамке казалось уместным.

Они прожили на Окинаве ещё полтора года, а потом Рона перевели на Гавайи. Мирей там очень нравилось, море, солнце, простая праздная жизнь. Перевод мужа в Канзас в Форт-Райли её вовсе не обрадовал. Военный городок был огромным, им сразу дали полдома в дуплексе, за стеной жила семья другого военнослужащего. Рон служил теперь в первой пехотной дивизии в звании старшего уорент-офицера 2-го класса. Мирей особо не вникала в его звания и должности. Денег он стал получать больше, но деньги в этом богом забытом месте были особо не нужны. В отпуск Рон хотел ездить только к родителям, хотя один раз они съездили в Париж. Пришли еврейские родственники и друзья, на Рона все смотрели настороженно и Мирей видела, что за их спинами все недоуменно переглядывались.

Отношения с Роном у неё немного не то, что испортились, но поблекли. Мирей всё больше замечала, что они очень разные люди. Рон раздражал её своей правильностью, какой-то особой провинциальной негибкостью, он стал ей даже чем-то напоминать деда. Две стороны одной и той же религиозной медали. Ей не хватало образованных, либерально настроенных людей, открытых для всего нового. Но в их окружении таких не было. Жены военнослужащих – малоинтересные клуши, никогда из Америки не выезжавшие. Серьёзно говорить они не умели, обсуждали только детей, поездки в город и продвижение по службе своих мужей. Она совсем уж было приуныла, но почувствовала, что беременна. Мирей не очень-то хотела ребёнка, слишком серьёзную травму нанесла ей мамаша, канувшая в неизвестность «сволочь, salope». Мирей опасалась, что чувство материнства недостаточно в ней развито, и хорошая мать из неё не получится. К тому же «дети цветов», с которыми она пробыла в жизни довольно долго, любили порассуждать о беременности как о биологической ловушке, в которую не стоит попадаться. Есть секс, свобода отношений, которую не должны сковывать дети. Мир несовершенен и не стоит наводнять его несчастными. Да что теперь говорить. Узнав новость, Рон от счастья не знал, куда её посадить. «О, бэби, спасибо. Господь услышал мои молитвы. Я знал, что он нас с тобой благословит своей благодатью». Ну что он такое говорит? При чём тут господь? Рон-то оказывается ждал ребёнка, молился о нём, а ей ничего не говорил. Оказывается, он с ней не откровенен. Странно.

Беременность не оставила у Мирей никаких особо волнительных воспоминаний. Воды отошли под утро в соответствии со сроком. Рон отвез её в госпиталь, а потом шёл по коридору рядом с каталкой, держал её за руку и повторял свое привычное: «Не бойся, бэби, я с тобой. Всё будет хорошо». Родить как полагается не удалось, воды отошли, но стимуляция вызвала только очень слабые схватки. Сделали кесарево. Мирей очнулась и увидела у себя на груди маленькое коричневое тело. Мальчик смотрел на неё широко-раскрытыми чёрными глазами и взгляд его казался серьёзным и осмысленным. Мирей назвала сына Давид в честь деда, который к тому времени умер. Если бы он был жив, сын был бы назван по-другому. В честь живых родственников евреи своим детям имен не давали, даже Мирей бы не осмелилась. Давид, которого Рон называл Дэвид, с ударением на первом слоге, рос милым и послушным мальчиком, обычным американским ребёнком, которому повезло, что отец всё время служил на одной и той же базе и семье не приходилось переезжать. Мирей начала говорить с сыном по-французски, и когда он был совсем маленький они друг друга понимали, но как только начались разные школы, французский стал лишним. Давид не хотел на нём разговаривать, упрямился, на вопросы, заданные мамой по-французски, не отвечал. Да и когда им было разговаривать? Мирей не так уж часто находилась с сыном наедине. Давид вообще предпочитал общество отца, любил ездить в Джорджию к бабушке с дедушкой. «Мирей, детка, не приставай к парню с французским. Не стоит его злить. Ему же здесь жить, пусть будет как все», – говорил ей Рон, делая всё возможное, чтобы избегать ссор. Мирей смирилась, тем более, что и она сама говорить по-французски отвыкла.

На похороны бабушки они ездили всей семьей, и снова ей пришлось почувствовать чужеродность своей чёрной семьи на кладбище, где раввин читал кадиш. Давид был ещё маленький, он вертелся, ничего не понимал. Родственники задавали ему вопросы на английском с большим акцентом, он тушевался и неизменно отвечал ОК. Мирей видела, что её американская жизнь никого особо не интересует, её считают «отрезанным ломтем», мысленно она пообещала себе без излишней необходимости в Париж не ездить, никто теперь её тут не ждал. Считать маленького чёрного мальчика «своим» родственники евреи были не в состоянии. Их даже трудно было за это осуждать. Дядюшка, мамин брат, образцовый семьянин и прихожанин синагоги, пытался говорить с ней о наследстве, но Мирей не хотела в эти наследные дела вникать: всё вроде было оставлено ему с сестрой, т. е. «сволочи». Теперь только надо было её где-то найти. Дядюшка просил её забрать из квартиры всё, что ей захочется, на память. Мирей взяла свою детскую серебряную ложечку и один семейный альбом. Для памяти этого было достаточно.

Когда умер Рон, Давиду было всего 10 лет. Смерть подкосила Рона, когда ему было немногим больше сорока, здоровый, полный сил мужик, никогда не жалующийся на здоровье. Впрочем, в этом возрасте мужчины часто умирают от инфаркта. Рон пришёл со службы, поужинал, выпил бутылочку пива, встал, чтобы включить телевизор… покачнулся, попытался уцепиться за стол и упал на пол в гостиной. Умирал он минут десять, стонал от невыносимой боли. «У меня там всё рвется, не могу терпеть, вызывай врача, скорее, не могу… Убери ребёнка, пусть он не смотрит. Иди, сынок… Не смотри», – повторял Рон в последние минуты. Мирей схватила телефон и стала набирать номер скорой помощи. «Ничего, ничего, ты знаешь, у нас прекрасная больница». Но прекрасная больница не понадобилась. К моменту приезда скорой Рон был уже мертв. Мирей никак не могла добиться, чтобы Давид ушёл в свою комнату, застыв, он смотрел на отцовское тело, распростёртое на ковровом покрытии. Когда врач с техником зашли в дом, Мирей с сыном сидели на полу рядом с Роном и Мирей закрывала ладонью мальчику глаза. Оба не плакали.