Мне хорошо, мне так и надо…

К сожалению её поездка подходила к концу. Она уже видела все парижские достопримечательности, много времени провела с подругой, которая жаловалась на мужа француза, рассказывала о своих трудностях. Они ездили на автобусную экскурсию в замки Луары. Очень интересно, но дорого, 250 евро на человека. Сначала хотели на поезде поехать, но получалась примерно та же сумма. В экскурсию входил и гид, и ресторан. Ещё муж давал подруге свою машину на выходные и они прокатились в Нормандию в маленький городок Этрета. Там было не так уж и интересно, типичная длинная набережная с казино, зато они по мокрому песку ходили к невысокому утёсу, а потом, возвращаясь на берег, почти бежали, а за ними с нарастающей скоростью кралась вода, норовя потопить. От прибоя надо было действительно убегать. Утес, к которому они только что подходили, оказался далеко в море. Муж с ними не поехал и Майя была этому очень рада. То ли он был деликатным человеком, то ли две русские тётки со своими университетскими воспоминаниями ему самому были не нужны. Скорее второе. Майя вышла из метро и сразу увидела невысокую ограду из белого камня с аркой, метрах в пятистах от бокового входа. Рядом с центральным входом другая станция Филипп Огюст. Вот где надо было выйти, но это другая линия и Майя не додумалась, как туда перейти. Подруга ей что-то ещё говорила, что если она хочет пойти на могилу Оскара Уайльда, то следует выйти на станции Гамбетта. Ничего, пройдётся. Она вошла на территорию кладбища и пошла вправо по широкой мощёной аллее. Майя сначала подходила почти к каждой могиле и читала надписи на надгробиях, особенно её привлекали эпитафии на латыни. К своему удивлению она почти всё написанное понимала и радовалась, что в наше время латынь никто не знает, а она знает, вернее знала, раньше знала… Когда Майя почувствовала, что стала уставать, она решила двигаться по кладбищу, сверяясь с путеводителем. Надо обязательно найти могилы Эдит Пиаф, Жоржа Бизе, Марселя Пруста, Бальзака, Шопена, а там видно будет…

Она смотрела на бескрайний город, состоящий из склепов: дверки, крыши, кресты, садики вокруг, аллейки, дорожки… город мертвых. Майя пыталась проникнуться духом благолепного спокойствия, но у неё не получалось. Архитектура домиков-склепов казалась ей пошлой, слишком помпезной. Могилы были старые: выщербленные куски, облупившаяся штукатурка, потускневшие, едва различимые надписи, поросшие мхом колонки и скамеечки. Дух запустения, тлена и страшной безысходности смерти. Майе пришло в голову, что все эти могилы настолько уже старые, что на них давно никто из близких не приходит. Приходят туристы, глазеют и ставят на своей карте галочки. Ей вдруг захотелось быстрее отсюда уйти. Неожиданно уже почти у выхода она вдруг увидела знаменитую Стену Коммунаров. Какая же она низенькая и неказистая. Вот вокруг Кремля – это стена, а тут стенка. А что, всё правильно: коммунаров и поставили к стенке. У Стены никто особо и не останавливается, идут мимо. Это им в СССР в детстве про Парижскую Коммуну талдычили, а на западе Коммуна не так уж и почитаема.

Когда Майя уже совсем было собралась спускаться в метро, ей вдруг сильно захотелось есть. Она купила себе у стенда бутерброд с куриной ветчиной, решив на этот раз наплевать на своё убеждённое вегетарианство. Потом она себе ещё мороженое купила в вафельном стаканчике. Крохотная порция, один рожок, а стоит почти три евро. Обдираловка! Ну и ладно. Всё равно она завтра улетает. От суммы, которую она отложила на Париж, ничего не осталось, но разве это важно?

В семь часов они встретились с подругой недалеко от гостиницы и посидели напоследок в ресторане. Выпили кувшин красного столового вина, Майя в хорошем настроении вернулась в номер и решила перед полётом выспаться, но сразу заснуть ей не удалось. Как это всегда бывает, приятные парижские картинки потускнели, а предстоящее возвращение в Калифорнию начало её нешуточно тревожить. Проблемы никуда не делись, она их решение просто искусственно отложила, но решать что-то придётся. Кто ей поможет? Майя знала, что никто, и поэтому не спала.

Как получилось, что вокруг неё были люди: родители, дети, родственники, друзья, но никто не поможет, не вмешается, не подскажет, не подставит плечо, не даст денег? Майя стала перебирать в памяти свой круг, но… нет, никто ничего сделать не сможет, да и вряд ли захочет. Почему-то вспомнилось детство, раннее, минское, она в одной комнате с братом. Кто ей помогал тогда? И тогда никто не помогал. Видно она к помощи не располагала. Так бывает. Или тут какая-то другая причина? Жила ли она когда-нибудь в хорошо защищённом мире? Обычно так бывает в детстве. Родилась она в Саратове, но уехали они оттуда, когда ей был всего. Мама рассказывала, что отцу предложили на выбор два города: Ростов-на-Дону и Минск, он выбрал Минск, всё-таки столичный город. Папа стал работать главным инженером на холодильном заводе, одном из самых крупных предприятий в этой отрасли. Сначала они жили в хрущёбе и стояли на очереди на квартиру. Родилась младшая сестра Таня, они все вместе жили в двух маленьких комнатах, а потом, когда Майе было 12 лет, а старшему брату Саше уже почти 14, а Тане 5, папе дали четырёхкомнатную квартиру, по советским нормам он считался многодетным. Квартира в 12-этажной башне, недалеко от центра, казалась им просто хоромами, но разместились они там странно: мама жила с Таней, папа – один, а они с Сашей почему-то вместе в одной комнате. Тогда Майе не пришло в голову обратить внимание на то, что родители спали в разных комнатах. Какое ей тогда было до этого дело? Мама какое-то время, когда они с Сашей были маленькими, проработала в детском саду, куда и они ходили, а потом преподавала в школе русский язык и литературу. Они с Сашей учились через класс в английской спецшколе, там и мама недолго работала. Работала, работала, а потом стала всем рассказывать, что школа – плохая, потому что учителя – плохие, что там всё по блату, что учителей тоже нанимают по блату, а её не ценят. Потом была самая обычная школа недалеко от дома, но маме и там не нравилось. Она жаловалась на нехватку времени, его не хватало ни на детей, ни на хозяйство, ни на мужа, ни на проверку тетрадей, ни на подготовку к урокам, ни тем более на классное руководство, которое её дико раздражало. Больше всего на свете мама любила читать, и чтобы её оставляли в покое. В покое её не оставляли, и маме казалось, что жизнь её не удалась, что она крутится как белка в колесе, да всё зря и ни в чём нет никакого толку. Мама любила поныть: муж не понимает, он – приземлённый технарь, не способный понять её высоких устремлений. Ученики – все сплошь ленивые тупицы, администрация состоит из неумных надзирателей и формалистов, не дающих ей спокойно жить, преподавание словесности представляет собой ни что иное, как систему оболванивания детей, удушение любой свободной мысли, уничтожение прекрасных порывов, которые она, будь на то её воля, всегда вызывала бы в ребятах, но ей не дают, кипы тетрадей заполняют её жизнь, и ни на что другое её просто не хватает. Мама считала, что советская школа – это рассадник лживых коммунистических идеалов, мерзкое совковое болото, для таких как она совершенно неприемлемое и мучительное. Да, только где ещё ей было работать. Так мама годами и мучилась не в силах приспособиться к советской реальности, как это сделали тысячи других учителей, которым удалось в предлагаемых действительностью обстоятельствах честно делать своё дело и не брюзжать, изливая свою желчь и неудовлетворенность жизнью на учеников и семью.

Как Майе хотелось бы сейчас помнить маму молодой красивой милой женщиной, но нет, в воспоминаниях детства мама выглядела замотанной, озлобленной училкой: семья, тетради, педсоветы, дневники… И так каждый день, каждый день. Как мама вела себя в классе – Майя не знала, никогда у неё не училась. Любили её ребята? Неизвестно, но коллеги её точно недолюбливали. Интересно, за что? Мама всегда это объясняла своей излишней добротой. Может, правда? Мама была размазня? На собраниях не выступала, не выставляла напоказ свою идейность, манкировала классным руководством, несобранная, вечно всё забывающая. Её не слушались, коллеги не уважали и всегда клевали. «Клевали» – мамино слово. Даже преподавание любимой русской литературы не доставляло ей, видимо, удовольствия. Странно. Наверное, ей хотелось бы говорить о поэтах серебряного века, но этого не требовалось. Мама любила русский романтизм, а должна была пафосно преподносить подвиг Павки Корчагина и мусолить про «лишних людей». Может, она и себя видела «лишним человеком», который живёт не так, как хочется и делает не то, что умеет и любит.

Зачем мама жила в комнате с Танькой, почему им с Сашей надо было столько лет делить одну комнату? Кровати рядом, один на двоих письменный стол. Вечные их с братом дрязги по любому, самому ничтожному поводу, и никто не хотел друг другу уступать. До первого класса они дружили, а потом брат почему-то стал относиться к ней свысока, в нём уже тогда вырисовывался тот неприятный сноб, в которого он впоследствии превратился. Сначала Майя стала для него «дурой», потом все девушки и женщины подпали под это определение. Они дрались. Майя, крупная сильная девочка, не уступала брату, но он её дразнил, а она «лезла за словом в карман» и проигрывала: сначала она просто была «тупая и толстая», потом он кричал ей, что она неумная и неначитанная, а это было в сто раз обиднее, чем детское «дура». Она мелко на него жаловалась: «Мам, а Саша мне не даёт… Меня не пускает… Взял без спросу… Толкнул… Испортил…» Он тоже не отставал и тоже жаловался маме. Саша с Майей были погодками, и боролись за мамину любовь и внимание. В этой борьбе Майя брату проигрывала. Сколько она себя помнила, мама никогда не брала её сторону, в лучшем случае она кричала им, чтобы оставили её в покое, разбирались сами и не дергали её по пустякам. Мамин тон был таким нетерпеливым, раздражённым, на лице её появлялось страдальческое выражение. Майя помнила, что мамин тон был точно таким же, каким она, наверное, говорила с учениками, типичный, принятый в те времена тон советской учительницы: «Быстро замолчали… оба, сейчас же прекратили… немедленно перестали…» Эдакий совершенный вид без местоимения «вы», грамматически неправильный, употребляющийся только учителями. Было ещё дурацкое «мы»: «Мы сегодня будем уроки делать, или нет? Может быть мы наконец постелим, застелим…» Тогда Майе все эти школьные учительские обороты слух не резали, но сейчас мамины «неправильности» звучали в её голове.

Когда мама, уйдя из спецшколы, стала работать в обычной, к ним на работу поступил новый учитель литературы, москвич, Александр Александрович, немедленно названный Сан Санычем. Молодой человек, приятной наружности, интеллигент и сноб. Как уж его занесло в Минск, Майя не знала, но то ли от симпатии к маме, как к родственной душе, то ли просто от одиночества, Сан Саныч стал приходить к ним домой практически каждый день. Тогда Майе ничего такого в голову не приходило, но сейчас она не исключала, что между матерью и Сан Санычем был роман. Мог ли москвич что-то к матери испытывать? Майя помнила её тогдашнюю: нестарая дородная женщина со скверной фигурой, но красивым правильным лицом. Хотя… Может, и не было ничего. Мама когда-то училась во Львове, где преподавали ссыльные филологи из столиц, ни в Москве, ни в Ленинграде им жить не позволялось. Всю свою эрудицию, высочайший научный потенциал, тоску по любимому делу, эти уже немолодые люди излили на молодых львовских студентов. Мама слушала все лекции взахлёб и не могла насладиться: никаких советских классово-близких писателей и поэтов. Говорили о писателях, которых и быть не могло в школьной программе. Мама напиталась знаниями, которые ей было некуда применить. Дискутировать мэтры её, правда, не научили. Слушать мнения студентов они все считали ниже своего достоинства, им хотелось говорить и слушать самих себя. А тут Сан Саныч… Он тоже мог говорить часами. И мама опять сидела на лекции, пожирая глазами литературного гуру. Майя помнила, что они приходили с работы, мама ставила чайник, пили на кухне чай и за столом происходило таинство беседы, которую направлял Сан Саныч. Они оба выписывали толстые литературные журналы и обсуждали прочитанное. Рядом с ними с важным видом сидел Саша и ему со временем тоже разрешалось что-нибудь сказать. Ну да, Саша ещё школьником читал «мамины» романы из журналов и принимал участие в обсуждении. Вряд ли на равных, но его выслушивали. Майя тоже там сидела, хотя и молча. Ей казалось, что уровень дискуссии настолько высок, что любое её слово всех только позабавит, она покажется дурочкой, маме будет за неё стыдно. Ну да, что ещё от неё ждать? Вот она скажет что-нибудь не то, и Сашка победоносно посмотрит на мать: «Вот, видишь, мам, я был прав. Посмотри на нашу корову, что она там мычит». Конечно, он так и скажет. Поскольку Майя быстро развилась и стала высокой нескладной девочкой, брат всегда довольно зло подшучивал над её телом: «корова» – это ещё было самое мягкое.

В старших классах, когда уже было решено, что Саша будет поступать в университет на факультет журналистики, мама разговаривала с ним на равных о литературе, брат был взрослым, понимающим, серьёзным человеком, гуманитарием, как она сама и Сан Саныч. У Майи вырабатывалась уверенность, что ни Саше, ни маме с ней неинтересно, вертится рядом и пусть, лишь бы не встревала. Посиделки с Сан Санычем за чаем заканчивались зачастую плохо: папа возвращался с работы, голодный, усталый, но еды в доме не было никакой. Папа злился, кричал на маму, она обижалась, что он её не понимает и никогда не понимал. Кухня, уборка, дети, проза жизни – всё это было так далеко от маминых культурных запросов. Папа, с её точки зрения, хочет сделать из неё служанку, запереть на кухне. Как бы не так! Папа был технарь, он ничего не понимал в высоких материях, и его в кружок джентльменов духа не принимали. Тогда Майя тоже так считала: мама права, права и ещё раз права. Родителям вместе плохо, маме нужен был бы другой муж, такой как Сан Саныч, и вообще мама – бедная, с папой несчастлива. Почему-то тогда ей никогда и в голову не пришло, что и папа был несчастлив, и в явном их разобщении мама тоже была виновата, может быть, даже больше папы.

На следующее утро Майе позвонили из рецепции с «побудкой». Ну правильно, ей пора было ехать в аэропорт. Конец отпуску. Добираться до Орли было не так уж удобно: метро до Северного вокзала, а там можно поездом, а можно автобусом, специальным экспрессом. Майя совсем уж было решила, что ей придётся ехать в аэропорт одной, но вчера поздним вечером позвонила подруга и сказала, что проводит её. Ну что ж, хорошо. Майя плотно поела, в последний раз воспользовавшись бесплатным завтраком. Вышла на крыльцо и вскоре к выходу подъехал знакомый белый Ситроен. В машине они с подругой о чем-то оживленно болтали, и Майя чувствовала, что этих десяти дней бок о бок им вполне хватило, пора возвращаться каждой к своей обыденной жизни, где их ничто не связывало. Орли: стеклянный купол, почти бесшумные эскалаторы, бегущие дорожки, много чёрных лиц. Майя сдала свою довольно тяжёлую сумку, попрощалась с подругой и прошла к своему выходу: Париж – Лос-Анджелес. До посадки ещё было время и Майя вошла в маленький «дьюти-фри». Купить ли что-нибудь детям? Майки, брелки, бесчисленные Эйфелевы башни… Какая-то чепуха, причём дорогая. «Нет, не буду ничего покупать. Ни к чему. Или неудобно вот так с пустыми руками приехать?» Майе всегда решения давались трудно. В результате она ничего не купила. Потом лёгкая суета в салоне, Майя достала свой небольшой ноутбук в надежде записать впечатления от Парижа, но когда они взлетели, впечатления странным образом как-то отошли на задний план, ей хотелось думать о своей жизни, в которой её ждали проблемы. Поездка отдалила их решение, и теперь Майя оказалась со своими неприятностями лицом к лицу. Майя решила сосредоточиться на неприятном факте своей безработицы. Часть выплаты в связи со своим сокращением она потратила, но какие-то деньги оставались, немного, настолько немного, что работу следовало начать искать немедленно.

Думать о близко расположенных к дому компаниях, где нужны были услуги «тестера» программ, у Майи не получалось. Мысль, что придётся посылать свои резюме и ходить на интервью, казалась ей тоже невыносимой. Она снова стала вспоминать прошлое. Нахлынувшие воспоминания были так явственны, как будто всё происходило вчера.

Майин папа, еврей из небольшого украинского городка, бывшего местечка, был воспитан в довольно строгих еврейских традициях. Впрочем, это уже были времена, когда традиции начали размываться. Дедушка Ровинский смог стать директором небольшого местного завода. Он нигде не учился, стал выдвиженцем, тогда это было возможно. Выдвинули на должность, потому что работал хорошо и лучше всех соображал. Еврейские традиции их семьи можно было считать пошатнувшимися, хотя бы потому, что дед ушёл из семьи, оставил бабушку, что считалось дикостью: чтобы еврей такое сделал! Отец рассказывал о своей семье довольно скупо, но Майя помнила, что в уходе из семьи отца он всегда винил мать. Бабушка Ровинская была взбалмошной сварливой и неумной тёткой. Она разговаривала плаксивым тоном, беспрестанно жаловалась на жизнь и всех проклинала, театрально, со стонами и стенаниями. Мерзкое, как Майя представляла себе, зрелище. Папа дома не задержался и сразу после окончания школы уехал, поступил учиться на инженера и больше к матери не вернулся. В какой-то степени жена напоминала ему мать: тоже жаловалась, кричала, плакала, обвиняла… Мамы в доме было много, а папы совсем минимально. Он старался ни во что не вмешиваться, молчал, читал газету и проводил время только с Таней. Младшая дочка была «его». Поздний ребёнок, она его умиляла. Папа брал её на прогулки, катался с ней на лыжах и велосипеде. Таня росла без наклонностей: уж гуманитарием она точно не была, и сестрой по духу маме не стала. Хотелось бы папе видеть в дочке технаря, но Таня никакого интереса к математике тоже не испытывала. Родители её лелеяли, баловали и, как водится, прощали то, что старшим детям ни за что не простили бы.

Сейчас Майя и сама не знала, зачем она пошла в старших классах в математическую школу. Не хотела учиться в одной школе с Сашей, решила заявить о своих особых, непонятных гуманитариям, интересах, или просто пошла туда вслед за подругами? Мама, кстати, новую школу одобряла: лучше быть инженером, чем работать в школе. Школа – главное пугало в жизни!

Училась Майя хорошо, но как ей сейчас вдруг стало ясно, была неприятным подростком: ссорилась с учителями, дурила, старалась, чтобы за ней осталось последнее слово, принципиально не принимала участия в линейках и речёвках, которые казались ей воплощением советского идеологического ханжества и конформизма. Своим бойкотом школьных мероприятий Майя гордилась, считая себя бунтаркой. Учителей не уважала, не желая понимать их положения. Они все, за редким исключением, считались в их семье «идиотами», и даже если не совсем идиотами, то уж точно костными ретроградами, которые ещё противнее «чистых» идиотов.

В результате ни на какого инженера, про которого шла речь, когда Майя переходила в математическую школу, она учиться не пошла. Как-то совершенно не тянуло, тем более, что папа, главный конструктор большого завода, примером для подражания никогда не был. Одно время в воздухе витала идея московского физтеха, но всем было ясно, что Майя там не потянет. Молчаливое присутствие при беседах корифеев наложили на Майю отпечаток: только что-то гуманитарное, лучше всего филология. Но филология означала самое страшное: школу, и этого надо было во что бы то ни стало избежать. Они с мамой и Александром Александровичем выбрали самую странную и нелепую специальность на свете: классическое отделение филфака, латынь и греческий. У мамы во Львове был когда-то замечательный преподаватель и вот… Как это романтично, удивительно, необычно, даже шикарно. Латынь – это вам не что-нибудь. Это высоко. Потом обсуждалось, где работать; но что значит «где?», можно преподавать на юрфаках, в медицинском, или работать в библиотеке. Проблемы они тут не видели, наоборот. Специальность редкая, оторвут с руками и ногами.

Майя пробовала поступить в ленинградский университет, кто-то ей говорил, что он лучше московского. Не получилось, она провалилась по истории. Опять готовилась, жила даже два года в Питере, но опять не вышло. И вот тогда Александр Александрович придумал гениальный план: поступим в Москве через рабфак. Была тогда такая субстанция, для рабочей молодежи. Папа пристроил Майю приёмщицей в мастерскую по ремонту холодильников, чтобы работала, но не перетруждалась. Со справкой о рабочем стаже Майя приехала в Москву, поучилась на рабфаке при университете, где ей очень понравилось. В конце обучения сдала экзамены по английскому, истории, литературе, написала сочинение, и была зачислена уже без экзаменов на «классику», не такое уж на филфаке популярное отделение.

В университете у Майи было всё отлично. Жила в общежитии на Вернадского, подружилась с девочками. Учиться было приятно, но трудно. Майя погрузилась в склонения и спряжения, герундии и ablativus absolutus. Начались переводы из латинских классиков, Майя долго и безрезультатно корпела над отрывками из военного трактата Геродота:

…castellisque compluribus eorum expugnatis. Missis ad eum undique legatisdes. Obsidibusque datis. Pace facta. Constituit cohortes duas in Nantuativus. …и многие крепости были взяты… и туда были посланы депутаты… и заложники были взяты… или отданы? Мир установлен… и две когорты были посланы к Нантуатам. А может нельзя сказать «депутаты», это слишком буквально. И кто такие эти Нантуаты? Историю античного мира тоже читали, но Майя всё равно была страшно в себе не уверена, ей всё время казалось, что она перевела неправильно, что другие ребята лучше её. Это ещё была её родная латынь, а греческий – это вообще было что-то невообразимое. Майя сразу решила, что с греческим у неё ничего не выйдет, лишь бы сдать, лишь бы не отчислили. Не выгоняли, но училась она средне.

Времени на личную жизнь почти не оставалось, и всё-таки, познакомившись с каким-то зрелым дядькой в гостях у подруги, Майя сразу на всё согласилась. Тело её бунтовало, требовало любви, мужчины были тайной, в которую очень хотелось проникнуть. В голове у Майи была полная мешанина: русская литература 20 века, Бунин, Набоков накладывались на мамины запреты и опасения. Майя, считавшая себя бунтаркой, слушаться не желала, авторитетов не признавала и надеялась, что она взрослый и свободный человек, который может и должен распоряжаться своей жизнью, невзирая на мораль и общепринятые каноны. Её тело – это её тело, и она вольна делать с ним, что угодно.

В середине второго курса произошло довольно незначительное событие: их послали на картошку. Разве Майя могла знать, что эта «картошка» определит всю её дальнейшую жизнь.

Стюардессы собирали подносы с ужином. Еда отвлекла Майю от мыслей, но как только она, пристегнув на место свой столик и откинув кресло, попыталась немного поспать, стало очевидно, что она не заснёт. Сейчас он летела домой, где её особенно не ждали. Семья знала, конечно, дату её возвращения, но ни её отъезд, ни её приезд ничего в их жизни не меняли. В аэропорту её встретит дочь, довезёт до дома и сразу уедет. И так поздно, у дочери будет сосредоточенно-сумрачное выражение лица: мама её побеспокоила, пришлось ехать встречать, но не отказывать же… Нужна ли она детям? Нужна, конечно, но, скорее, на уровне старой, когда-то любимой куклы, с которой больше не играют, но и не выбрасывают. Как можно! Пусть будет, она не очень-то и нужна, но по-прежнему дорога. Она виновата перед детьми. Майя всегда так считала. Она ошиблась с выбором их папы. Ошиблась? Но в чём ошибка? В этом так теперь было трудно разобраться. Он виноват, она сама? Майя встала и пошла в хвост салона в туалет. Взгляд её непроизвольно фиксировал людей, сидящих в креслах. Большинство были с кем-то: родители с детьми, семейные пары, друзья, коллеги… А она была одна, очень давно одна. Майя вернулась на место и подумала, что она не страдает от одиночества. Одна. Ну и что. Так вышло, может всё и к лучшему.

На ту «картошку» с подругой Катей они приехали на неделю раньше других. Их послали квартирьерами. Девочки находили комнаты в деревенских домах, часть ребят должна была заселиться туда, а часть в помещение клуба. Ездили на склад, подвозили матрасы и прочее, ходили в столовую, подписывали заявку на дополнительные продукты. Квартирьеры приехали со всех отделений филфака, их было семь человек: две девушки и пять ребят. Среди них Майя узнала высокого долговязого парня, она его и раньше видела в институте. В деревне они всё время все сталкивались: слово за слово, познакомились: я – Майя, я – Серёжа. Он учился на самом сложном и мудрёном отделении структурной лингвистики. Серёжа был моложе её на три года, что ж удивляться, он поступил сразу после школы, не работал и не учился на рабфаке. У парня были синие глаза, хороший рост, но привлекательным он не был и Майе совершенно не понравился. Чему тут было нравиться: сутулый, худой, неспортивный, загребал ногами, неухоженный, с немытыми длинными каштановыми волосами, горбоносый, сущий еврей, это бросалось в глаза с первого взгляда, хотя Майя очень бы рассердилась, если бы её назвали антисемиткой. Однако дело было даже не в Серёжиной внешности. Майе не нравился его характер. Парень был ярко выраженным холериком: очень шумный, разговорчивый, даже болтливый, размахивал руками и совершенно не умел слушать. Хотя одно хорошее качество в Серёже было: он умел играть на гитаре и довольно приятно петь. Молчать он не умел совсем. Или разговаривал или пел. Ему и слушатели были не нужны, он всегда что-нибудь напевал, и даже когда совершенно ничего не происходило, был эмоционально взвинчен, не вынимал изо рта сигарету, похохатывал. Это было неприятно, парень казался неумным. И, наверное, не только Майе, Серёжа не имел на факультете друзей и девушки не бегали за ним табуном. А он положил на Майю глаз сразу, подтверждая теорию любви с первого взгляда. Подруга ей говорила, что Серёжа «запал», Майя отнекивалась, но знала, что так и было. Они пробыли в деревне почти одни пять дней, а потом, когда все приехали, ещё месяц. Занятия после каникул возобновились, и они виделись на общих лекциях и семинарах. Серёжа стал приходить в те же компании, хотел ей понравиться: пел, смеялся, без умолку громко болтал, совершенно не замечая, что ни его пение, ни болтовню никто не слушает, уходят, отмахиваются, прерывают. Тетерев на току – вот как о нём говорили. Но Майя уже у всех ассоциировалась с этим малоприятным человеком, надоедливым, навязчивым и стыдным. Серёжа, кстати, за ней ухаживал, дарил цветы, приглашал в кино и на выставки. В рестораны никогда, но Майе этого было и не надо. Ухаживания сделали своё дело, она к Серёже привыкла, и если видела, что он всех действительно достал, просто его уводила прочь, чувствуя за этого несуразного парня странную ответственность в духе Экзюпери, сама того не заметив, она его «приручила».