Мне хорошо, мне так и надо…

Была гражданская панихида на военный лад. Сослуживцы говорили о Роне, как о прекрасном солдате и патриоте. Гроб его был накрыт флагом, парадный расчёт дал артиллерийский салют. Старый Грин стоял рядом с Мирей и внуком. Держался он прямо, с достоинством. Потом гроб погрузили на самолёт и отправили в Джорджию. Тут уж у Мирей не было выбора: она с сыном присутствовала на мемориальной службе. Церковь была битком набита чёрными людьми. Мирей пожимали руку, она только успевала благодарить за соболезнования. В голове у неё стучала мысль: «Ну как же он мог? Как это он меня оставил? Как я теперь буду жить? Как это с его стороны нечестно!» В эти минуты, как и многие вдовы, Мирей думала о себе. Родители приглашали Мирей приезжать, готовы были ей помогать, но как они могли помочь? Как? Глупые пустые обещания. Смерть сына они оба восприняли как-то слишком безропотно: такова воля Господа, Он забрал сына и теперь ему «хорошо…там». Где там? Откуда они знают, что хорошо…

Дома в Форт-Райли Мирей пришлось заниматься канцелярскими делами. Оказывается, о материальной стороне вопроса ей волноваться не стоило: армия выплачивала ей единовременную страховку в рамках страхования жизни военнослужащего. Не такую уж большую, всё-таки Рон умер своей смертью, а не выполняя воинский долг, но всё-таки это была значительная сумма. До конца жизни Мирей с сыном полагалась пенсия, на которую можно было жить. Из дома на территории самого военного городка ей надо было в течение трёх месяцев выехать, и Мирей решила купить дом в Манхеттене, небольшом университетском городке поблизости от Форта. В Манхеттене было не очень дорого, и всё-таки это был университетский город, может, Давид будет там учиться. Страховки хватило на покупку небольшого ранчо. Мирей даже рада была, что уехала из Форта, там всё слишком напоминало бы Рона. Сначала она принялась усиленно искать работу и даже какое-то время проработала секретаршей в небольшой юридической фирме. Очень быстро поссорившись с боссом, Мирей уволилась. Вздорные черты её неуживчивого характера, всегда нивелирующиеся Роном, немедленно дали себя знать. Несдержанная, всегда считающая себя правой, упрямая Мирей в очередной раз нахамила «вредному старикашке». Она считала себя специалистом по компьютерам, умела быстро и грамотно печатать, а он… а он… ничего такого не умел, и «много о себе понимал». Вздорный старикашка какое-то время терпел, а потом её просто уволил. Мирей снова принялась искать работу, но ничего подходящего не находилось, и она забросила поиски. Можно, конечно, было пойти уборщицей в госпиталь, но это было бы слишком. Рон бы расстроился, если бы узнал, что Мирей так бедствует. Ей так бы хотелось работать офис-менеджером в одном из университетских департаментов, сделаться там незаменимой, чтобы завкафедрой не мог без неё обойтись. Нет, никуда не брали. Её резюме было просто несерьёзным. Её знание французского оказалось никому ненужным. Ну, и ладно! Зачем ей было работать, на скромную жизнь им хватало пенсии. Дом был выплачен сразу. На лето Давид ездил к бабушке с дедушкой.

Подумать только! Со дня смерти Рона прошло уже почти тридцать лет. Куда делись эти годы? Мирей их и не заметила. Какая-то пустая жизнь, мало чем заполненная. Она всегда с энтузиазмом бралась за новые дела: то организовывала французский клуб, то стала одной из самых активных членов синагогальной общины, дважды организовывала поездки в Калифорнию, они вино там дегустировали. Потом Мирей возила подруг во Францию. Она заседала во всевозможных родительских комитетах, была членом совета краеведческого музея… читательского клуба при городской библиотеке. Проходило какое-то время и Мирей к своей бурной деятельности остывала. Ей даже было не всегда понятно, что её в новом проекте так уж могло заинтересовать. Люди, с которыми они заседала, вдруг начинали казаться ей дураками и дурами. Её бесили их идиотские замечания, их неспособность её слушаться и принимать её идеи. Провинциалки несчастные, да что они понимали!

У неё рос сын, которого она старалась воспитывать в атмосфере полного доверия и свободы. Если она спрашивала у Давида, все ли он сделал уроки, и он отвечал ей, что все, Мирей удовлетворялась и они вместе смотрели телевизор. Потом, когда из школы приходил плохой «репорт», Мирей уличала сына во лжи, орала, бросалась в него разными предметами, но Давид год от года становился всё наглее. В синагогу с ней ходить он категорически отказался. Ну, это-то понятно, она и сама в его возрасте не желала слушаться бабушку с дедушкой. «А ты знаешь, что ты сам еврей? Так ведь. Я же еврейка, а ты – мой сын. Просто уж, так получилось». В голосе у Мирей звучал сарказм, она прекрасно понимала, что Давид злится, и вовсе не считает себя евреем. В такие моменты ей хотелось сделать сыну неприятно. Синагога – это было единственное место, куда Мирей ходила. Там был её клуб и как выяснилось «её» люди. Заставить себя поверить в бога она так и не смогла, но своих взглядов не афишировала. В синагоге её принимали, больше ходить ей было некуда.

Когда Давиду было 18 лет, Мирей позвонили из полиции: приходите, мол, забирайте вашего сына. У него нашли наркотики. В полиции ей объяснили, что это пока его первый привод, он наркотики хранил, но если будет замечен в распространении, его посадят. Она должна лучше следить за сыном. Мирей хотела было разораться, что она сама знает, как ей воспитывать сына, но полицейский участок, полный суровых белых плотных полицейских, для которых её сын был просто ещё одним «чёрным ублюдком, от которых одни неприятности», ни к каким хамским выпадам не располагал. Здесь хамить не следовало. Это ясно. Мирей расписалась на какой-то бумаге, и Давид уехал с ней домой. Скоро стало понятно, что справиться с ним она не может. Слишком поздно. Давид бросил школу, нигде учиться не собирался, валялся в своей комнате или сидел часами за компьютером, иногда он надолго пропадал и Мирей понятия не имела, где его искать. Он перестал за собой следить, не мылся, не расчёсывал волосы, от него пахло потом и марихуаной. Потом он снова попал в полицию. Мирей объяснили, что она сына скоро потеряет, потому что он колется, и если ему не помочь, он просто умрёт от передоза в каком-нибудь заброшенном доме, где его долго не найдут. Мирей бросилась за советом к ребе. Тот обещал помочь. В результате Давида удалось отправить в реабилитационный центр на Аляску. Он не хотел ехать, даже плакал, просил мать его простить, оставить дома, потому что он «больше не будет». Мирей спокойно объяснила, что им помогает ребе, которому через знакомых с колоссальным трудом удалось уговорить шерифа не отдавать его под суд, что его просто пожалели, что кроме того ей пришлось звонить бывшим сослуживцам отца в Форт-Райли, чтобы они помогли. В память об отце они тоже вмешались. Короче, ему надо выбирать: или тюрьма и полностью покалеченная жизнь, или центр на Аляске, который даст ему шанс. Давид сначала ругался и оскорблял мать, потом плакал у неё на коленях и всхлипывал.

На Аляске Давид пробыл три года. Работал на лесопилке, ходил на путины. Мирей звонила в Центр и ей сказали, что с Давидом всё в порядке, что он сам теперь инструктор. В Манхеттен сын вернулся не один. С ним была толстенькая белокурая простушка на пятом месяце беременности. Здорово: сын выбрал белую девушку, пусть и толстушку. Странная пара, особенно для расистского Канзаса. Девицу, получалось, устроил даже чёрный парень, иначе не было бы никакого. Хотя, что это такое ей в голову пришло? Да, так бывает, но разве это имеет отношение к её Давиду? Да, он чёрный, но красивый чёрный. Мирей даже сама не заметила, что по её логике красивыми можно было считать только белых, а чёрные – некрасивые. А её Рон был красивым? Ей нравился, но, наверное, не красотой, а чем-то другим. Есть ли это другое в Давиде? В этом Мирей не была уверена. Сколько она не просила сына возобновить учёбу, он так никуда учиться не пошёл. Стал работать на совсем уж плохой работе: садовником-озеленителем на кампусе университета. Мирей чувствовала, что для него эта работа временна, а потом он найдёт себе что-то другое, но в этом же роде. Ребята снимали крохотную студию и было непонятно, как это они собираются там жить с ребёнком. Родилась девочка, которую назвали странным именем Сандрин. Это Мирей настояла: назвать ребёнка в честь своей матери. Пусть хоть так запомнится. Давид не возражал, ему, видимо, было всё равно, а жене имя Сандрин казалось экзотичным, французским.

Времени с внучкой Мирей проводила совсем немного. Её не приглашали, не просили помогать. Да и ей самой возиться с малышкой казалось мало интересным. Она давала невестке ценные указания, которые та игнорировала. Мирей жаловалась сыну, что к ней не прислушиваются, что у них дома грязно, что ребёнку надо готовить, а не покупать готовую детскую еду. Сын отмалчивался и Мирей было совершенно понятно, что ничего своей жирдяйке он говорить не будет. После родов пухленькая сверх меры блондинка превратилась в бесформенную бабу в обтягивающих толстые ляжки джинсах и растянутой на груди и животе майке. Неужели Давид получше не мог найти? Мирей было обидно. Ребята ездили к родителям Рона в Джорджию, их там привечали, никаких замечаний не делали, не могли нарадоваться правнучке. Мирей к своему недоумению никаких особо теплых чувств к малышке не испытывала. Ей было достаточно приезжать с покупной едой, новой одеждой и игрушками раз в месяц, а потом месяц никого из них не видеть. По сути с возвращением сына и рождением внучки ничего в её жизни не изменилось. Просто иногда чувство горечи, что она не смогла как следует воспитать своего единственного сына, портило ей настроение. С виду всё было прекрасно: парень зарабатывает, у него семья, но разве такой правнук должен был бы быть у дедушки Розенталя, который был не последним человеком в Париже?

Однажды Мирей пришла в голову замечательная идея: она покажет сыну, что учиться никогда не поздно. Поскольку она давно жила одна, то приучилась сама с собой разговаривать… Вот она так ему небрежно скажет: да, я поступила в университет, получу степень. А почему бы и нет? Сомневаешься, что смогу? Зря. Я же в Сорбонне училась. Париж – это тебе не Манхеттен. А он ей… Ой, мама, какая ты молодец! Я верю, что ты сможешь… Или нет, он скажет: да ничего у тебя не выйдет. Видели там таких… А вот увидишь… Диалог звучал в её ушах, был настолько явственным, что Мирей произносила его вслух, и не отдавая себе в этом отчёта, меняла голос: сын – она, сын – она. Эти страстные споры с воображаемым сыном и решили дело: Мирей подала документы в аспирантуру по французской литературе. Её приняли. В этом не было ничего удивительного: желающих учиться по этой специальности было ничтожно мало, французский был её родным языком и действительно… почему бы и нет. Платить за обучение Мирей не собиралась, вместо денег она преподавала начальный курс языка в одном классе, и эта работа покрывала расходы на обучение, да ещё давала ей небольшую стипендию. Как же она это всё замечательно придумала!

На первом собрании-ориентации Мирей внимательно рассматривала своих будущих соучеников: две молоденькие дурочки-коровницы, едва связывающие по-французски два слова, местный карьерист, желающий преподавать язык в школе, он представился Джеймсом, но Мирей назло стала называть его Джимом. Ещё была немка, как все европейцы говорящая на разных языках и приехавшая в их университет по обмену, странная немолодая русская, как ни странно вполне сносно говорящая на французском, но растерянная, напуганная, не уверенная, как ей тут жить, нагловатый парень из Квебека, для которого французский был тоже родным. Все эти люди хотели получить степень магистра. Мирей сразу решила, что в своём классе она будет лучшей. А как же иначе? Она училась в Сорбонне, пусть недолго, она из Парижа, её французский – самый быстрый и правильный. Пусть они с ней потягаются. Она покажет класс, всем утрёт нос. Преподавать она умеет, недаром работала учительницей на Окинаве, всё у неё получится, будет и степень, и хорошая интересная работа, и уважение Давида. Почему-то для Мирей было очень важно стать в этом маленьком классе лучшей.

Сначала всё шло хорошо. Она с энтузиазмом взялась за преподавание, они проводили собрания с коллегами, пытались писать совместные планы, но Мирей, хотя и была полна сверхценных идей и новаторских творческих заданий, все свои задумки держала при себе, к тому же, поскольку собрания преподавателей-аспирантов проводил молодой профессор француз, она не могла сдержать раздражения, ей казалось, что он её учит, а она-то всё знала лучше него, с её-то опытом. Мирей корпела над созданием особых «говорящих» карточек для студентов. На карточках были компьютерные картинки и разные задания, например, «расскажите о вашем учителе». На рисунок Мирей помещала домик, мужчину с женой и ребёнком, карту Франции, перечёркнутый бифштекс… Да, да, в рассказе студенты должны были обязательно сказать, что учительница Мирей – вегетарианка. Мирей и сама толком не знала, почему она с давних пор отказывалась есть мясо, но придумав звучное объяснение, всегда его приводила, даже когда её не спрашивали, почему не ест. «Я ничего уже в жизни не контролирую, я только могу иметь контроль над тем, что кладу в рот». Когда она это говорила, на её лице появлялась мудрое слегка ироническое выражение с изрядной долей кокетства. Мирей хотелось, чтобы её ещё про мясо поспрашивали.

Пожилая русская действовала ей на нервы. Русская всю жизнь была учительницей, но Мирей всё равно ждала, что та всё время будет обращаться к ней за советом и помощью, но русская не обращалась, она сидела со своими студентами в их общей аспирантской комнате и что-то им долго и терпеливо объясняла. «Ну что вы с ними возитесь? Нечего им всё жевать. Пусть приходят с готовыми вопросами, нет вопросов – не о чем разговаривать», – раздражённо выговаривала Мирей русской. Как ни странно, к ней самой студенты приходили очень редко, и Мирей это задевало. Поначалу она взяла русскую под своё крыло, возила её по городку, показывала где библиотека, где синагога. «Следуйте за мной!» – победоносно говорила она и потом оглядывалась в зеркало заднего вида, где эта недотёпа там плетётся. Они много разговаривали, но Мирей не замечала, что она почти всё о себе русской рассказала, а та в ответ молчала. А не очень-то ей было про русскую интересно, Мирей любила говорить только о себе, или обсуждать других, злорадно высмеивать местную американскую тупость и необразованность. Русская помалкивала, а когда Мирей потащила её в синагогу, та просто под каким-то предлогом отказалась. Мирей не отставала: «Я вас познакомлю с другими русскими в Манхеттене. Я всех их знаю». Нет и это не пошло. Чёрт её эту русскую знает, что ей надо? Дружить с ней та явно не собиралась, было ощущение, что ей никто не нужен. Впрочем, на работе они часто обсуждали учёбу в аспирантуре: русская надеялась найти работу, а Мирей объясняла, что работа для неё не главное, ей просто хочется написать «тезис». «Какой тезис?» – оживлялась русская. «О французских писателях-евреях», – гордо провозглашала Мирей. Она действительно была полна творческих планов, до реализации которых, как ей казалось, было рукой подать.

На первых лекциях профессора по современной французской литературе она блистала, хотя вовсе не знаниями. Просто профессор начал издалека, говорил о французском языке и его особенностях, например, о том, что французский очень быстрый, экспрессивный по звучанию язык и тем, кто его слышит, даже может показаться, что люди ругаются, выглядят агрессивными, хотя это ошибочное мнение. Надо было устроить демонстрацию: Мирей разговаривала с профессором о совершенных пустяках, но оба свою речь специально аффектировали и получался забавный театр: они как бы наступали друг на друга, жестикулировали, речь их делалась громкой, тон на конце фраз повышался и сплошной речевой поток казался непонимающим американцам слишком экспансивным. Мирей вошла в роль, на неё все непонимающе смотрели, ещё бы она – «носитель языка», а они… А они канзасские идиоты. Вот она на их языке прекрасно разговаривает, а они на её – нет. К сожалению, спектакль состоялся только один раз, а потом надо было просто сидеть и слушать. Слушать Мирей не умела, отвлекалась, вертелась, оглядывалась по сторонам. Русская записывала лекции, почти не отрываясь от тетради. «Зачем вы всё пишете?» – Мирей искренне не понимала чужого рвения. «Мне так удобно, я привыкла. На экзамене пригодится», – спокойно отвечала русская. «Я не буду сдавать никаких экзаменов. Я лучше напишу работу», – думала Мирей. Однако с работой профессор её быстро охладил:

– Мирей, конечно, вы можете писать работу. Прекрасная идея, но надо сначала сформулировать тему. Какая ваша конкретная тема?

– Я же вам говорю: французские писатели-евреи.

– Нет, Мирей, это не тема.

– Почему? Я буду писать о Тристане Тцара, Йонеско, Ромене Гари, Марселе Прусте, Модиано, Коэне…

– Постойте, Мирей, эти писатели принадлежат к разным исторических периодам.

– Ну и что?

– Ну, так не принято. А потом все они были французскими писателями еврейского происхождения, но это ничего не меняет…

– Нет, меняет.

– Что вы имеете в виду? Какая, например, связь, между Прустом и Коэном? Мирей, я не против, чтобы вы писали работу, только надо сузить тему, выявить что-то общее, что подтвердит ваш тезис. Нужен тезис…

– Ну вы же можете мне что-нибудь предложить.

– Нет, Мирей, не могу. Я очень далёк от еврейской темы. И потом, вы сами должны представить комитету сферу ваших интересов.

Профессор Мирей тоже сильно раздражал. Что он к ней пристал? Что ему надо? Какой-такой тезис? Как всё это искусственно.

На занятиях по педагогике и методике было ещё хуже. Там Мирей просто отключалась. Под монотонный голос преподавателя её глаза норовили закрыться, и Мирей воспринимала лекцию через сонную призму полузабытья, как тут говорили «дневных снов». К марту русская вдруг объявила, что она не пойдёт на второй год, станет сдавать экзамены в начале июня. Мирей понимала, что это невозможно. Поднять всю литературу со средневековой до современной… одной, без лекций? Какая самонадеянность! Оказывается, педагогику русской уже перезачли, она приготовила какое-то портфолио. В июле по приезде из Джорджии Мирей с удивлением узнала, что русская всё сдала и они с мужем уехали в другой штат. Перед ней вставал новый учебный год: опять скучные лекции, подготовка к экзаменам, чтение десятков неинтересных книг, над которыми она засыпала. Из-за упрямства кафедры работу написать не удастся. Никто не хотел входить в её положение, продолжали приставать с «тезисом», который она, якобы, не формулировала. Аспирантура стала казаться Мирей никчёмной и неинтересной. Жизнь такая короткая, не стоит заниматься тем, что не нужно, не обязательно, не стоит себя заставлять. Ради чего получать этот дурацкий Мастер? Ей что нужно больше денег, чем у неё есть? Нет, она довольствуется теперь малым. Студенты, как правило, неспособны и ленивы, стоит ли ради них делать такие серьезные усилия? Мирей написала имейл зав. кафедрой, что у неё изменились планы и она из программы уходит. Ей вежливо ответили, что сожалеют. Как же, сожалеют они! Кто поверит?

Всё это было уже 15 лет назад. Мирей и не вспоминала об университете. Здоровье её в последнее время пошатнулось. Она превратилась почти в старуху. Небольшого роста, пожилая тётка, неухоженная, в вечных бежевых брюках и свободных блузах, в туфлях на низком каблуке. Кроссовки Мирей не носила, считая их слишком для себя «американскими». Седые прилизанные волосы, стриженные слишком коротко и открывающие розовую кожу черепа. Мирей никогда не была женственной, стесняясь по моде новоявленных феминисток, своей женской сути, отказываясь подчёркивать свою и так скромную привлекательность, не считая её важной, но теперь она стала и вовсе асексуальной. Её часто стал мучать начинающийся артрит, правое колено болело и опухало. Тогда Мирей ходила с палкой. Палка и хромота ей нравились, на неё смотрели. Она долго усаживалась в машину, убирала палку и осторожно двумя руками втягивала в кабину ногу. Мальчик-упаковщик из магазина укладывал ей в багажник продукты. Мирей играла в больную старуху и громко жаловалась всем на боли. Потом палка ей надоедала и она переставала носиться с коленом, тем более, что болело оно отнюдь не всегда. По случаю она купила в секонд-хенде складывающиеся «ходилки», раму на колесиках, для совсем уж немощных. Дома она изредка репетировала передвижение с «ходилками»: вот она их отодвигает и делает шаг вперед, снова везет… Ах, бедная Мирей, что с ней стало! Как она сдала! Вот что все будут говорить. Впрочем, в синагоге, когда её спрашивали, как дела, Мирей неизменно бодро отвечала «Ок», ожидая, что люди всё-таки зададут ей новые вопросы, и вот тогда она станет подробно о себе рассказывать, поочередно то хорохорясь, то вздыхая. Спрашивали редко.

Мирей поела вчерашней овощной пиццы и решила, что сегодня в синагогу она обязательно пойдет. Но для этого надо приготовить что-нибудь вкусное: все принесут еду. Готовить Мирей было лень, но она собралась и пожарила грибы с овощами. В синагоге всё было как обычно. Каждый раз Мирей упрямо надевала на голову кипу, в руках у неё был чёрный молитвенник, маленькие тексты на иврите и на английском. Ребе долго говорил, люди повторяли его слова, иногда все вставали. Мирей не особенно следила за происходящим, ей было важно, как потом они все пройдут в зал и поговорят за едой со сладким красным вином. Сначала она вставала вместе со всеми и её громкий резкий голос был всем слышен, потом она пропустила строчки, потом в нужный момент не встала. Люди видели, что её голова откинулась на спинку стула, рот немного приоткрылся, Мирей посапывала. Сон её был глубок и спокоен. Он наступал как приступ непреодолимой сонливости во время бодрствования. На неё старались не смотреть, хотя в последнее время это с ней случалось на каждой службе. Конечно, Мирей было легко разбудить, но люди этого не делали, не желая ставить её в неловкое положение. Понятно, что когда служба окончится, Мирей и сама проснётся, увидит, что чуть задремала. А может, она и не отдавала себе отчёта в том, что спала.

Сегодня вечером Мирей чувствовала себя особенно усталой, маммография её доконала, ещё надо было ждать результата. Мамаша-то довольно рано умерла от рака груди и у Мирей были основания волноваться, «сволочь», наверное, всё-таки умудрилась и тут ей навредить. Ребе продолжал бормотать и Мирей провалилась в сон. Когда её книга с глухим шумом упала на пол, все обернулись, Мирей сопела и через определённые промежутки времени чуть всхрапывала, изо рта у неё тянулась тонкая ниточка слюны. Люди отводили глаза, делая вид, что всё в порядке. С кем не бывает. Дежавю всей конгрегации: когда она будет приходить в себя, может вскрикнуть, дернуться или заскрипеть зубами. Потом, она как ни в чём не бывало пойдёт в зал, станет активно помогать ставить на столы еду, и по всему залу будет слышен её нахрапистый высокий голос с сильным французским акцентом. Что ж, стареющая, одинокая женщина, вдова, неудачный сын… Надо будет с ней разговаривать и притворяться друзьями. Это мицва, доброе дело! Так надо. Куда ей ещё идти, как не к ним. Ребекка, преподавательница английского средних лет, ещё дома решила позвать Мирей к себе на ужин, но в последний момент всё же раздумала. «В следующей раз… Обязательно», – пообещала она себе.