Мне хорошо, мне так и надо…

С Никитой они поселились в крохотной квартире с собакой и кошкой. Зимой там было очень холодно, так как счета за обогрев их пугали: денег было совсем в обрез. Юля даже какое-то время, впрочем, совсем короткое, проработала сиделкой у старой богатой тётки. Надо же, и мать её тоже самое делала. Ни на что другое оказались обе неспособны. Промучившись какое-то время в Париже, они вернулись с Никитой в Москву. Эрик ненадолго приезжал тогда в Москву и с Никитой познакомился. Самодостаточный чувак, перед Юлькой совершенно не лебезил, увлечён работой. Особой уверенности, что он так уж дорожит его дочерью, у Эрика не возникло. И правильно он тогда думал: ничего у Юли с Никитой не вышло, она ушла к другому, какому-то Жене, с которым Эрик долго не был знаком.

Семь лет «отказа» слились в странное безвременье: скучная, но ставшая привычной работа в техникуме, пронзительная ностальгия по настоящей науке, когда идеи бродят в голове, но кладутся в закрома памяти на туманное «потом», которое непонятно когда наступит, Ленка, с головой ушедшая в правозащитное движение, в противостояние КГБ, жизнь на посылки из заграницы, беззастенчивую спекуляцию, которую Ленка вовсе не считала зазорной. Насчет Ленкиной «борьбы» у Эрика была смешанное чувство. С одной стороны, вроде благодаря Ленке в их жизни присутствовала авантюра, приправленная постоянной опасностью, но с другой, грядущие неприятности с конторой могли ужасно отразиться на их деле. Не пустят никогда и тогда что? Ленка будет красоваться как «героиня подполья», а он постепенно деквалифицироваться. Она, получалось, в «отказе» живет, а он прозябает. И родные понимают, что он деградирует, жалеют его, но молчат. Дядья скорее всего вообще не врубаются, чего он полез: надо делать своё дело и соответственно быть в ладу с собою. А Юлька? Писюха… распустили… об отце не думала, всю жизнь ему сломала. Ну что ж, Эрик понимал, что и такая точка зрения, хоть невысказанная, может иметь место.

Наконец они уехали. Мама осталась одна, теперь уже совсем. Конечно, была семья двоюродной сестры… Лучше, чем ничего. Был и дядя, мамин брат, но в глубине души Эрик прекрасно знал, что он маму оставляет, не должно так быть, но есть… Это подло, но он идёт на подлость: мать одна, и это факт, что бы он себе ни говорил. Если бы не Ленка, он, скорее всего, всё решил бы по-другому. Уговаривал себя, что со временем он маму заберёт, просто пока надо подождать, сколько ждать он и сам не знал.

Сначала они поехали в Англию. Там наступила череда чествований у друзей-правозащитников, западных журналистов, которым Ленка передавала материалы. Эрика закружило в вихре вопросов, откровенных, насколько позволял его тогда примитивный английский, ответов, рассказов об ужасах «гэбни». Ленка давно не была такой яркой и красивой, она прямо купалась в славе, а Эрик втайне желал, чтобы этот маскарад с «русскими евреями, вырвавшимися на свободу из застенков» быстрее закончился, ему было пора приниматься за дело. Сколько можно валять дурака, он томился всё больше и больше.

В Израиле их тоже встречали с почётом, дали временное, причём очень приличное жилье, пособие. Ленка давала очередные интервью, но Эрик знал, что ему пора начинать работать. Идти на дурацкую временную работу он не собирался, его инженерные навыки и научные разработки имели совершенно другую ценность, он был в себе уверен и электриком больше быть не желал. С работой всё устроилось довольно быстро. Пара фирм-разработчиков новых технологий были в нём заинтересованы, и даже совсем тогда несуществующий иврит оказался не помехой, в их среде люди понимали по-английски. Эрик стал работать в университете, читал лекции и проводил семинары. Неожиданно преподавание ему понравилось: профессор… доктор Хасин туда, доктор Хасин сюда. Студенты любознательные, но совсем плохо подготовленные. Трудности начались, когда Эрику пришлось столкнуться с бизнесом. Как придумать он понимал, а как продвинуть и продать придуманное понятия не имел. Ну откуда он, советский человек, мог знать законы рынка. Пару раз, когда он уже считал себя богатым и даже очень богатым, его обманывали, подставляли, крали изобретения, присваивали себе прибыль, разводили потом руками, что… так уж вышло, не их вина… Ему в связи с неполадками с бизнесом вообще не нравился Израиль, он даже ловил себя на том, что его сильно разочаровали евреи: вороватые, беспринципные, нахрапистые, гоношистые, самодовольные, а главное, вовсе не такие уж умные, какими он их привык считать. Эрик постепенно учился не выступать в роли простофили и идиота, но по-настоящему разбогатеть ему всё равно не удавалось, хотя зарабатывать он стал неплохо. Слава богу, у него хватило ума купить квартиру, на жильё хоть теперь не надо тратиться. Сейчас цены настолько подскочили, что он бы уже ничего не купил, особенно в Ционе.

Ленка сначала развила бурную деятельность, стала работать помощником какого-то начальника в департаменте абсорбции, имела дело с русскими переселенцами. Очень подходящая ей должность, тем более по-русски. Потом для всех чиновников ввели правило: непременно сдавать тест по языку. Письменный иврит, тексты… Ленка какое-то время готовилась, но бросила, даже не пошла сдавать. Какое-то время ещё проработала продавщицей, сначала в обувном, потом в ювелирном магазине. Тогда всё у них было более или менее прилично, не то чтобы большая любовь, но всё-таки хоть какое-то подобие семейных отношений. Ленка в Москву не ездила, в отпуск отправлялась всегда в Англию, там её принимали те же самые «друзья», у которых сам Эрик больше никогда не был, не тянуло играть роль борца с режимом. Он ездил в Бельгию к сестре, где по большому счёту ему не очень-то и нравилось. Аллкин муж, пожилой уже бельгиец, громко разговаривал с ним по-английски, возмущался бельгийской политикой, давал советы по бизнесу. Эрик чувствовал себя в их доме не в своей тарелке, даже не столь из-за бельгийца, сколь из-за Аллки. Сестра казалась ему слишком покорной, какой-то забитой, не очень счастливой. Муж на неё кричал, обвиняя в каких-то пустяках, казавшихся ему важными, а Аллка молча сносила нападки, стараясь сделать вид, что всё нормально, а муж просто погорячился. Эрик видел, что ей стыдно, но сделать она ничего не решается, он молчал, никогда не комментируя.

В Москве умерла мама, сестра была на похоронах, а он не смог. Ему надо было получать визу, он даже и не старался это сделать, всё равно бы не успел. Было горько, больно, но для него самого предсказуемо: он так и знал. Оставили они с сестрой мать, и она одна без них умерла. Бедная мама, а им так и надо. Их отъезд – это был серьёзный вопрос, и они решили его в свою пользу. Конечно, мама им не препятствовала, хотела им обоим счастья, но получилось мерзко. Не только они были виноваты в этой, по сути, обыденной для всего мира ситуации, была виновата советская власть, которой мама так восхищалась. Эрик ненавидел власть с новой силой и о своём отъезде из страны не жалел. Там жить нельзя, да пошли они все подальше… Пусть будут прокляты! Пусть ни одна из его идей им не достанется! И пусть у них там всё развалится!

Эрику пришло емейл-уведомление, что его последняя заявка на патент принята к рассмотрению. Он знал, что когда её зарегистрируют, изобретению дадут номер, а ему пришлют по почте официальное удостоверение. Когда-то он получал от первых патентов несказанное удовольствие, сейчас это чувство притупилось. Эрику снова пришла в голову мысль, насколько он рад, что он израильской, а не русский учёный? По-прежнему ли это для него важно? Важно, но он себя израильским учёным не считал. Это МВТУ им. Баумана дало ему образование, защищался он в Москве. Русская научная школа сформировала его. Была школа, сейчас, может, её больше нет, но она была, да ещё какая… По сравнению с ним тут все неучи. Он своим образованием гордился, и собой немного тоже. Ему 81 год, разменял девятый десяток. Не тот уже, но голова-то в целости и сохранности: чего он до сих пор им выдаёт, патент пришлют… Жаль, что всё пришло слишком поздно. Деньги никогда не были самоцелью, но в последние годы Эрик мечтал, чтобы он стал по-настоящему богатым и тогда никто бы из его семьи никогда не нуждался. И дочь, и сестру, и двоюродную сестру бы поддержал, выплатил бы их долги, купил бы в разных красивых местах дома, и они бы все там жили: то у моря, то в горах, то он бы отправлялся в зиму, то в лето… Нет, таких серьёзных денег он не заработал, и уже не заработает.

У сестры недавно умер её бельгиец. О нём Эрик не жалел, но вот сестра… Она осталась одна и ему надо было к ней ехать. Эрика охватило уныние: отпуска здесь прямо-таки мизерные, он устал, так хотелось поехать в Москву и посидеть на Юлиной даче, но Аллке ждала его в Брюсселе. В скайпе она выглядела такой растерянной, пришибленной, старой. У неё никого нет, кроме него, он ей нужен. Поедет и отпуск пропадёт, ему так хотелось на дачу, а ехать к Аллке как раз не хотелось. Чем он может ей помочь? Ничем. Поддержать морально? Ну да, он поедет, но это жертва, он обязан, просто должен. Как же Эрик не любил обязанности. Всегда надо делать то, что от него ждут… А свобода? Вечно он чем-то связан, как это тяжело! Но не быть же сволочью. Ладно, поедет, а потом в Москву, выкроит как-нибудь недельку.

Рабочий день для всех ещё только еле-еле перевалил за середину, а Эрик уже засобирался домой. Что ещё тут делать? Эксперимент он «заложил», лаборант всё запишет. Эрик привычно подумал, что лаборант, мальчишка-студент – идиот, и вполне способен всё напутать, вот где интересно этот гад? Эрик был уверен, что «идиот» сидит в соседнем кафе и обедает. Им овладело привычное раздражение: ну никто, кроме него, не умеет и не любит работать! Впрочем, выхода нет. Придётся всё оставить на мальчишку, больше он здесь находиться не может. Глаза уже сильно слезились, в горле дико щипало и зудело, глаза нестерпимо слезились, Эрик беспрестанно кашлял и ему стало трудно дышать. Эти привычные симптомы в течение дня нарастали и сейчас стали невыносимыми. Он тут сдохнет когда-нибудь. Эрику стало себя жалко, он приоткрыл дверь в кабинет Цидона и сказал, что уходит. Он не разрешения просил, просто ставил в известность. Для Цидона самое главное на сегодня – это была конференция с американцами, а она – позади, доктор Хасин, хоть и старый, но не подвёл. Пусть идёт домой, а то не дай бог совсем уволится, а тогда им труба. Цидон это понимал, да и все остальные понимали.

Прошли сутки, Эрик опять ехал домой и мечтал, чтобы Ленка не пристала. Иногда на неё находило. Раньше он ждал, чтобы она приготовила ему ужин, но когда понял, что Ленка на такие усилия уже не способна, то решил, что оно к лучшему. Он сам будет нарезать себе салат и жарить куриную грудку, лишь бы она не вертелась на кухне. Суетится, о чем-то с ним разговаривает, задает глупые вопросы… катастрофа. Сонная туша на кровати, отвернувшаяся к стенке, устраивала его больше. Ленка превратилась в тушу постепенно, сначала он даже ничего не замечал, был слишком занят работой.

Ленина дочь Инна вышла замуж за симпатичного израильтянина, у них сразу родился ребёнок. Эрик побывал на настоящей еврейской свадьбе, от души повеселился и порадовался за Инку, к которой всегда хорошо относился, но за дочь не считал. Так уж получилось. Уже тогда его удивило, настолько индифферентно Лена воспринимала событие: ни комментариев, ни пожеланий, ни настоящего участия. Ее тогда занимало только своё собственное положение на работе, она перестала заниматься тестом по ивриту, говорила, что у неё постоянно болит голова и она просто не может сосредоточиться. «Лен, ну возьми себя в руки. Другие-то сдают. Ты хоть попробуй». Ленкино отношение к тесту Эрик принимал за обычную лень. «Я не могу, не могу, ты не понимаешь», – вяло отвечала ему Лена. «Как же, не можешь ты… Совсем разленилась. Сидишь как болонка на диване и ничего тебе не надо». Эрик был склонен именно так расценивать безделье жены. Он приходил с работы и видел Ленкино безотрадное настроение. «Лен, ну ты что? Что ты такая?» – интересовался он в первое время, но Ленка молчала, просто кивала головой, чем неимоверно Эрика раздражала. По выходным она с энтузиазмом перепечатывала на старой машинке мемуары очередного «бойца с режимом», но сейчас совершенно забросила это занятие. Ночью в постели она стала совершенно отказываться от секса: то настроения нет, то голова… «То живот, то жопа», – добавлял про себя Эрик. Она даже стала вызывать в нем неприязнь. Иногда ни с того ни с сего Лена принималась плакать, и когда Эрик тревожно спрашивал её в чём дело, опять молчала. Слёзы текли по её постаревшему лицу, Лена их не вытирала. Эрик был твёрдо уверен, что она своими слезами хочет им манипулировать. Иногда он просил её позвонить Инке, поинтересоваться внуком, но Лена не звонила, говорила, что она дочери не нужна, она никому не нужна. Это было уже слишком. Целыми днями она спала, много ела, набрала вес. Тогда Эрик всё ещё с женой разговаривал, но замечал, что зачастую он говорит впустую: Лена смотрела куда-то в пространство и его не слышала. «Лен, Лен, ты слышишь, что я тебе говорю? Лен…» – «Да, да, что…» Лена словно отмирала, но эта её дикая заторможенность Эрика просто бесила. Иногда она на автобусе выбиралась в город, приезжала оттуда под вечер с сумками и пакетами. У Эрика глаза на лоб лезли от количества никчёмных, с его точки зрения, покупок. Говорить ей о пустых тратах он остерегался, потому что упрёки вызывали в ней потоки слёз. Когда однажды он увидел в банковской распечатке, что Лена за один день потратила полторы тысячи долларов, в исчислении на шекели это было тысяч пять, Эрик понял, что с Леной что-то сильно неладно. Когда он сказал ей, что необходимо сходить к врачу, она и не отказывалась, что показалось Эрику странным, но, видимо, она действительно нуждалась в помощи. И тут началось. У Ленки было тридцать три несчастья: депрессия, навязчивые состояния, всякого рода мании и психозы. Целый букет жутких психических заболеваний. Ленку уложили в больницу, где она пролежала довольно долго. Многое в её поведении стало понятно, у неё, как оказалось, была отягощённая наследственность: мама, тётя, сестра, ещё неизвестно кто. По женской линии они все страдали разного рода расстройствами психики. Ленка вообще перестала что-либо делать по дому, целыми днями спала, наглотавшись таблеток, которые она теперь пила горстями. Как давно Ленка превратилась для него в обузу, надоевший воз, который он был обречён везти до конца своих дней? Он и сам не мог сказать. Сестра Аллка воспринимала Ленино состояние как симуляцию: Ленка нарочно так себя ведёт, потому что ничего не хочет делать, она прикрывает болезнью лень, хочет, чтобы с нею носились, отстали, с неё, мол, взятки гладки. Эрик разговаривал с врачами, и совсем не верить в душевную болезнь жены не мог, но что-то всё-таки в Аллкиных рассуждениях было, тем более, что с посторонними Ленка вполне могла себя взять в руки: «Да, да, конечно, передам, он скоро придёт… Ему можно позвонить». Люди разговаривали с ней как с нормальным человеком, но Эрик-то знал, что чаще всего она ему ничего не передавала, забывала о самых важных вещах, ей ничего нельзя было поручить. Ленка выбрасывала дорогие ему вещи, важные конверты, а потом не могла объяснить, зачем она это сделала, просто тупо молчала, и тогда ему казалось, что она нарочно. Иногда он заставал её обмоченную, в мокрых штанах на мокрой кровати, она спала и похрапывала. Приходилось её будить, заставлять идти мыться и в душ. За что ему это? Эрик себя жалел, никакой ни любви, ни жалости он к Лене не испытывал, только раздражение и чувство безысходности от того, что не может быть хозяином своей судьбы. Дочь Инка, родившая ещё двух детей, близнецов, у них почти не бывала, мать не навещала и мало ей интересовалась. Эрик этого не понимал, как так можно… Но Инка была непреклонна: мать – это мать, но она как бы не её забота. Он так никогда и не понял, на каком этапе испортились их отношения, была ли для этого причина, или обе женщины просто были холодными и эгоистичными сучками, никого не жалеющими и не любящими. Он даже склонялся ко второму варианту. В его семье всё было по-другому. Когда дети были совсем маленькие Инка их иногда привозила и Эрик с удовольствием с ними возился, играл, брал гулять. Ленка сидела на диване, лениво комментировала то, что происходило в квартире, но никогда их не умывала, не готовила им что-нибудь, не брала на колени, не высмаркивала нос. А ещё она просила называть её Леной, а не бабушкой. Не хотела она быть бабушкой, не нравилась ей эта роль. Внуки были ей явно в тягость и Лена этого не скрывала. А Эрику малыши нравились, он находил их забавными, умными, намного умнее, чем были в этом возрасте его ровесники. Жаль, что теперь он ребят почти никогда не видел. На мать Инке было совсем наплевать, а его она дедом не считала. Что ж, понятно, тут и обижаться не следовало. Известие о маминой душевной болезни Инка восприняла спокойно: ну что удивляться, она всегда была не в себе… В его семье никто бы так не сказал. Родственники его жалели, но считали, что он сам виноват. И он, разумеется, был виноват, хотя думать так Эрику было неприятно.

А у Юльки в Москве произошли небывалые перемены. Она вдруг расцвела и стала богатой бабой. Такого никто не ожидал. В начале 90-х Юля, гражданка Франции, оказалась в Москве в довольно бедственном положении. Они с Женей жили в квартире, доставшейся ему от родителей, на Тверской-Ямской, в старом доме. Неуютная запущенная квартира, нуждающаяся в ремонте, который не на что было делать. Юля с трудом привыкала к Москве, к постоянному безденежью, к высоким профессиональным притязаниям фотографа Жени, годами сидевшему без работы после неудачной эмиграции в Америку. Женя считал себя художником, работы его востребованы не были, но идти работать только, чтобы заработать на хлеб, он не хотел, перебивался случайными заработками, халтурой, которую ему время от времени предлагали друзья. Юлька, чисто случайно узнав от кого-то, что в Москве открываются издательства иностранных глянцевых журналов, ютящихся в одном офисе, пошла туда предложить свои услуги. Какие услуги могли понадобиться «Метрополитену», «Вогу» или «Плейбою» она и понятия не имела. Всё-таки она была француженкой, говорила по-французски и по-английски, могла их «представлять», где, как, зачем… Посмотрим. В общем, нарядилась как можно более стильно, и пошла. Как ни странно, её пригласили в кабинет, стали задавать разные вопросы, спросили, знает ли она что-нибудь о рекламе. Юля ничего не знала, и они это поняли. Как ни странно, ей кое-что предложили. Она должна была искать крупных бизнесменов, встречаться с ними, и уговаривать помещать за довольно большие деньги рекламу их предприятий и продукции в заграничных «глянцах». Процент от размещения рекламы, небольшой процент, должен был идти Юле. Нет размещения – нет денег. А вот испытательный срок есть, три месяца: никого не найдет и не уговорит – до свидания, ничего личного. Их это ни к чему не обязывало. За старания вежливый дядька даже не обещал ей платить. Юля попыталась выяснить, откуда ей брать информацию о бизнесах, но ей сказали, опять вежливо, что это её проблемы.

Тогда выпускались какие-то каталоги, справочники московских бизнесменов. Юля звонила, но дальше секретарши никуда не продвигалась. Секретарши даже не желали слушать её сбивчивых представлений. «Нет, нам не нужна реклама в ваших изданиях, спасибо», – таков был стереотипный ответ. Юля сменила тактику, и сама начала ездить на предприятия. Представлялась, ждала в приёмных, ловила боссов, выходящих из кабинетов. Несколько реклам ей удалось разместить. Она хорошо помнила, как ей это удавалось. Легко и банально. Девушка, желающая поговорить, «я у вас не займу много времени…», интриговала. Юля объясняла суть своего вопроса, но смотрела при этом так многообещающе, что пожилые толстые дяденьки велись. Им не было дела до пользы дурацкой рекламы в «Плейбое», они в неё не верили, а вот девушка их интересовала. В ней было чтобы необычное, редкое в той Москве 90-х, с проститутками и дорогим «эскортом». Эта была другая, действительно какая-то заграничная, с лицом нерусского типа, тонкая, уверенная в себе, ни на чём не настаивающая, легко меняющая тему, западная женщина. «Не хотите – не надо. Я пойду. Спасибо за ваше время… Спасибо, что выслушали… Спасибо, что обещали подумать…» Девушка продавала услугу, но не продавала себя. Дядькам совершенно не хотелось её терять и они, осведомившись, сколько стоит «услуга», подписывали бумажку. «А может сходим с вами поужинать?» – просили они, заранее настраивая себя на отказ. «Да, конечно, мы должны отметить наше сотрудничество». Для ресторана Юля одевалась по-другому, была весела, обворожительна и совершенно естественна. Очередной дядька был готов ещё что-нибудь подписать. Такой девушки он пока не встречал. Заказы стали закономерностью. В Юле было что-то такое, что для таких дел как раз и нужно: светскость, умело направленная напористость, умение представить рекламу нужным, необходимым делом, залогом успеха. Она как бы представляла западные стандарты успешного бизнеса, она «научит, как надо, без неё никуда». Это раньше реклама не имела никакого значения, а сейчас в современном мире не так. Хорошо, что она на них вышла, а то у них ничего бы не заладилось. Да, это немаленькие деньги, но кто не платит, тот не выиграет, а они с помощью самых читаемых на Западе, а сейчас и у нас, журналов, выиграют. Между делом Юля открывала дядькам кое-что из своей биографии. Это их завораживало: жила во Франции, Канаде, знает языки… Она дурь не посоветует. Юлю взяли в штат и теперь она возглавляла большой рекламный отдел с подчиненными и секретаршами. Лекции по рекламе в Школе экономики, симпозиумы и конференции за границей. Юля считалась специалистом и много зарабатывала. Заработки Эрики удивляли, прямо-таки ставили в тупик. Юля с Женей продали две квартиры, оставшуюся от жившей в Америке матери и его, родительскую на Тверской-Ямской, и купили замечательную, хотя и небольшую в самом центре на Страстном бульваре. Он не спрашивал, но было очевидно, что денег они доложили немеряно, потом, как тогда говорили, евроремонт, мебель… Юля покупала себе вещи по астрономическим ценам. Особые такие вещи, совершенно неброские, без вульгарных декольте и разрезов до задницы, без ультракоротких мини, едва прикрывающих трусы, всё стильное, простое, из натуральных тканей, но от всемирно известных кутюрье. Юля относилась к тому редкому разряду женщин, которые вовсе не обязаны сидеть на диете и блюсти фигуру. Фигура просто была и не нуждалась в неусыпном попечении: средний рост, стройные ноги, небольшая, но рельефная грудь, плоский живот. Юля делалась старше, но её возраст был практически не заметен: Юля в тридцать и Юля в сорок выглядела одинаково прекрасно. На ней могла быть юбка за 300 евро, купленная в Париже в бутике. Если её спрашивали, зачем такая дорогая одежда, не всё ли, дескать, равно, Юля неизменно отвечала, что её «прикид» – это спецодежда, необходимость, иначе нельзя. Весь её бизнес был основан на том, как она выглядит. Эрик понимал, что это правда, он совершенно не знал и не понимал мир рекламы в глянцевых журналах, но, наверное, там такие глупости, как юбка за 300 евро или кофточка за двести, были важны. Проходя мимо дорогих бутиков, куда он сроду не заходил, Эрик задавался вопросом: ну кто там покупает? Для чего? Женщины сумасшедшие… Оказывается, там покупали такие, как его Юлька. Однажды он приехал в Москву и долго наблюдал, как Юля суетится с ужином: Женя сидел на диване, пытаясь развлекать его беседой, а у Юли что-то шкворчало на сковородке, открыли вино, на столе появились несколько сортов дорогого французского сыра, и ещё чёрная икра. Икра влажно блестела в только что открытой большой банке. Раньше из таких банок в хороших гастрономах покупателям отвешивали по 100 граммов, маленькой лопаточкой клали чуть густой чёрной массы на пергамент. А теперь Юля открыла банку, сначала сняв плотную широкую резинку, и положила в неё столовую ложку: «Ешьте, давай пап, вот хлеб, если хочешь». Эрик растерялся. Вид открытой полной банки с самым дорогим продуктом в мире его насторожил. Было, впрочем, видно, что икра для них не невидаль, может быть, её купили специально для него, но вовсе не в первый раз. Но чтобы вот так подать… с ложкой, «икру есть ложкой…», в этом было какое-то неприличие, дурновкусие, купечество. Эрику показалось, что Юля хотела пустить ему пыль в глаза. Он потом ночью вспоминал их трудовую и в общем-то бедную семью, но вместо того, чтобы искренне порадоваться дочкиному благополучию, он испытывал смутное чувство стыда. Надо же, мама работала от зари до зари, отец семь лет проработал на Сахалине, он сам столько лет учился… У него профессия, степень, разработки, патенты, научная репутация, а она? Что она сделала, чтобы есть икру ложкой? У неё ни образования, ни умений, ни навыков, ничего… Сидит по ресторанам, строит глазки и заговаривает зубы, блещет в своих нарядах, коленки показывает, смеется, улыбается… Или что там она ещё делает? Убеждает как купить у них рекламу? Эрик не мог помешать себе так думать. При этом он знал, что вся его семья тоже так думает. Юльке не завидуют, даже рады за неё, но уважения её деятельность не вызывает, вот именно «деятельность», которую даже работой трудно назвать. Конечно, это была профессия, не существовавшая раньше, Юлька оказалась в этой профессии умелой, у неё получалось то, что ни у кого из них не получилось бы… Но в его семье все были профессионалами, а она? Её тоже следовало считать профессионалкой? В этом у него уверенности не было. Почему-то было обидно за себя самого, на него деньги так не сыпались. Он проводил свой рабочий день в лаборатории, а она где? В ресторане и на светских посиделках, где можно встретить потенциальных заказчиков?