Мне хорошо, мне так и надо…

Эрик свернул на трассу, ведущую прямо до Раман-Гана, здание лаборатории находилось совсем недалеко от университетского кампуса. На работе его ждал начатый эксперимент по использованию реакции чистого алюминия с кислородом, дававшей электричество, чистейший источник энергии, даже лучше литиевых батарей. Сейчас всё стало серьёзно, с ними «Тесла» теперь работает. Мысли Эрика полностью переключились на работу. Сейчас будет конференция по скайпу с американскими заказчиками. Цидон, пусть он хоть сто раз директор и основатель фирмы, без него не обойдётся. Американцы начнут задавать вопросы, а ответов Цидон не знает, для этого у них он, доктор Хасин. Эрик вошёл в свой тесный кабинет, спёртый воздух из вентиляционной решётки сразу пахнул на него душной волной, но сейчас обращать внимание на такие мелочи у Эрика не было времени. Надо подготовиться к конференции. Ещё не было и восьми часов, а он уже был полностью готов к любым вопросам, пока результаты обнадёживали, хотя в промышленных испытаниях всё может быть по-другому. Если всё пойдет не совсем так, как они надеются, «Тесла» батарею не купит, и никто не заработает тех денег, о которых мечтают. Его самого деньги не то чтобы не волновали, волновали, но настроение его от заработков не зависело. Авив Цидон уже звонил, напоминал о конференции. Неужели он кажется таким старым, способным забыть о важной вещи? Да пошли вы все… В последнее время Эрику всё сильнее хотелось всех послать.

А тогда в ранней юности непреодолимо хотелось послать сонную жену Аллку вместе со всеми её разбросанными по дому бебехами, которые она никогда не убирала. На тахту, где они спали, даже невозможно было присесть. Теперь она стояла вплотную к стене, там, где раньше было пианино. Его продали во время войны. Да кто на нём играл, кроме дяди Лёши! Но всё равно Эрик скучал по пианино, ему казалось, что он бы тоже с удовольствием играл.

Каким же он тогда был молодым и дерзким, дрался за правду-матку. Видимо, традиции бурного черкизовского детства и юности в мужской компании, живущей по своим законам чести, ещё превалировали в его сознании над разумной взрослой осторожностью. Назвали в вагоне метро жидом, он вышел и «товарища» как следует отхуячил, тот валялся на краю платформы, и под свист дежурной Эрик быстрым шагом ушёл на эскалатор. А один раз поздно ночью он девушку до дома проводил, шёл к метро, увидел милиционеров, которые забирали пьяного дядьку в вытрезвитель, бедный парень был вовсе не так уж пьян. Забрал дядьку, довёл до дому, пришлось давать милиционерам деньги. Один раз за чужую девушку вступился, не мог не вступиться, никогда бы себе этого не простил. Отбил, но знал, что для него ещё ничего не кончилось. Был конечно прав. За углом его ждали приблатнённые парни в кепочках, он ударил первым, знал, что так надо. Один из парней упал, а другой вынул нож, которым полоснул его по лицу. Боль была такая, что Эрик почти потерял сознание, упал, кровь залила лицо. Пришлось накладывать швы, прохожие помогли добраться до Боткинской. Дома его увидали всего перевязанного, шуму было… Теперь шрам через всю щеку. Метка на всю жизнь. Вот таким он был. А может и сейчас такой. Проверить это Эрик уже не мог, но вспоминать свои подвиги любил, хотя никому о них не рассказывал. Кто тогда знал, тот знал, хвастаться такими вещами в их среде считалось неприличным. Он уже был женат, Аллка кудахтала, что ребёнок мог бы остаться без отца, но кто на её кудахтанье внимание обращал? Отец ничего не сказал, он и сам таким был.

Юлька росла, дом их в Черкизово пошёл под слом, родители переехали на Речной вокзал, сестра в старую комнату в коммуналке на Арбате в Скатертном переулке, оставшуюся от покойной бабушки Мины, папиной матери. А они с Аллкой получили квартиру в Гольяново, которое Эрик сразу стал называть «Гальюново». Аллка так и не поняла, что тут смешного, не знала, дура, слова «гальюн», уборная на корабле. Время шло тогда очень быстро: диплом, защищённый с блеском, аспирантура при объединении «Квант». Как же ему было интересно работать над своей кандидатской диссертацией, каким многообещающим был этот период его жизни. Не всё, правда, сразу получилось. После института он целый год не мог устроиться на работу. Все ребята из его группы давно работали, учились хуже, а работу нашли сразу, специалисты их уровня были везде нужны. Постепенно Эрик изучил всю процедуру, каждый раз происходящую в любом отделе кадров. Это был отработанный спектакль, сыгранный участниками с большим или меньшим энтузиазмом. Он приходит, взгляд кадровика скользит по его лицу, в глазах – разочарование, смешанное с раздражением: еврей? Ну и что ты сюда пришёл? Делаешь вид, что ничего не понимаешь? Эрик знал этот взгляд, взгляд человека, который сейчас вынужден будет играть надоевшую комедию. Кадровик вертел его документы, делал вид, что заинтересован, но потом с сожалением в голосе говорил, что они его взять не могут. Тут были варианты: только что приходил человек, и мы его на это место взяли… жаль, вы опоздали всего на день… жаль, очень жаль… Или немного по-другому: мы берем на эту должность только с опытом работы, а у вас нет опыта… поработайте сначала в другом месте… Со временем Эрик понял, что пытаться уговаривать, говорить, что у них есть вакансия и его квалификация как раз подходит, совершенно бесполезно. «Какая вакансия? Кто вам сказал? Нет у нас никакой вакансии. Это какая-то ошибка. Удачи вам, молодой человек… Мы вам, Эрнст Исаакович, позвоним. Оставьте телефон». Евреев никуда не брали, слишком это было очевидно, во взглядах кадровиков эта мысль как раз и читалась: извини, брат, мы лично к тебе ничего не имеем, но… взять не можем, ты ж понимаешь… Эрик понимал, но ему было неимоверно противно. Что они все, его семья сделали такого плохого, что им не верят, не хотят иметь с ними дело. Его душил гнев против всего советского, против этой их проклятой партии, которая всё это допускает.

Поговорить о своих антисоветских настроениях было особо не с кем. С Эдиком только, но друг советовал «просто помалкивать». Впрочем, помалкивать было лучше, чем мамин энтузиазм. Культ развенчали, мама про «перегибы» поняла. Сталин, да… ужасно, было много несправедливостей, но… большевики – чистые люди, Менжинский – «рыцарь революции»… сейчас таких людей нет. Ленин? Ленина не трожьте, не сметь! Вы просто ничего не понимаете. «Мам, меня на работу никуда не берут. Это как?» – Эрик ждал, что мама возьмёт наконец его сторону, но она отмалчивалась, могла привести в пример себя или отца: «Эрик, ты не прав, мы же работаем, никто нас не зажимает. У нас в правительстве евреи… Разве нет?» На работу Эрик наконец устроился по протекции дяди Лёши, стал получать хоть какие-то деньги, чему был очень рад. Тогда он об этом не думал, и только сейчас стал подозревать, чего его устройство на работу дяде Лёше стоило, скольких людей он просил об услуге, как унижался.

Денег Эрику нужно было всё больше, так как его удовольствия, которыми он желал себя систематически баловать, были весьма дорогостоящими: байдарка, разные к ней вёсла, новая импортная палатка, мотоцикл. Он увлёкся мотокроссом, и мотоцикл буквально сжирал все деньги. Аллка как с ума сошла: то ей шмотки у спекулянтов, то ковёр, то сервиз, то мебель. С мебелью она вообще осатанела. Ходила отмечаться, купила румынскую спальню, потом по блату с переплатой «столовую» и мягкую мебель. В квартире стало тесно. Сделать он с Аллкиным приобретельским зудом ничего не мог, ей только это и было нужно, а её представление о счастье было довольно простым: нарядиться, пойти в гости к подруге, сидеть всем «пара на пару» за столом и обсуждать знакомых. Эрик ходил через два раза на третий, скучал, слишком много ел и пил. Аллкины «гости» он считал полностью потерянным временем. Она с удовольствием бы ездила в отпуск в дом отдыха, но Эрик никогда на это не шёл. Оба злились друг на друга, оба были своим браком не удовлетворены, но оба ничего не меняли. Отношения их совсем обострились и вышли за рамки семьи, когда Эрик вытащил мебель из средней маленькой комнаты в коридор, и полностью заставил её разобранным мотоциклом. Аллка возмутилась, нажаловалась матери, Эрика ругали, но он внимания на осуждения родственников не обращал. Мотоцикл – это была его единственная отдушина от скучной семейной жизни. По выходным он прятался от гостей на родительской даче или на охоте. Под злобное нытьё жены он даже завёл себе собаку, которая подбирала в реке подстреленных им уток. Уток он стрелял редко, а на охоту ездил, чтобы побыть одному и отдохнуть от Аллкиной болтовни по телефону.

Чем старше становилась дочь, тем больше он её любил. Юлька росла избалованным, эгоистичным существом. Она была хамовата, ленива, но красива и независима. В школе Юлины успехи оставляли желать лучшего, она конфликтовала с классной руководительницей, Эрик ходил в школу разбираться. «Учительница – старая дура, ретроградка, у неё пахнет изо рта. Юльку гнобит на ровном месте. Бедная девка, должна терпеть такую мымру», – вот был его приговор, озвученный при дочери.

Юлька по точным наукам ничего не соображала, но если в жене это его дико раздражало, в дочери этот математический кретинизм он находил забавным и милым. Юлька его никогда не раздражала, что бы она ни сделала. После восьмилетки её перевели в гуманитарную школу при МГУ, Юлька сначала увлеклась, делала успехи, за которые семья её хвалила, но потом устала, увяла, и снова пошла в свою старую школу в Гольяново. В старших классах вокруг неё уже крутилась толпа богемных мальчиков из центра. Эрик успехами дочери очень гордился. Она ему и самому нравилась. Кроме того, законсервировавшись в поздней юности, Эрик совсем не старился, и его никто не принимал за Юлькиного отца. Она была похожа на его девушку, люди так их часто и воспринимали, и Эрик улыбался. Юля открыто курила и пила, Аллка ныла, но ей назло Эрик всегда дочь оправдывал. Чего-чего, а хорошей и «честной» еврейской девушкой, какой ему когда-то представилась Аллка, Юля не была. Дочь стала женским и современным воплощением его самого и это Эрику было очень приятно. Хорошо всё-таки, что она у него есть. После школы они не нашли ничего лучшего, как направить Юльку по стопам матери: она тоже пошла в медучилище. «Сойдет для бабы», – думал Эрик, хотя вынужден был себе признаваться, что разочарован.

Семья их осиротела, летом 67 года, разбившись на машине, погиб отец. Он ехал к маме, отдыхавшей с Аллой в Белоруссии, заснул, видимо, за рулём, перескочил через ограждения и упал с моста. Погиб, как утверждали судебные эксперты, сразу, не мучился. Эрику позвонили на работу, он даже теперь не помнил кто. Началась скучная рутина: они с дядей Лёшей поехали на место, надо было что-то подписывать, получать тело, везти его в Москву, хоронить. Мама с Аллой приехали домой. Память Эрика вытеснила все подробности: что-то они подписывали, сотрудник милиции объяснял им подробности. Он почти не слушал. Всё это теперь было ни к чему. В тесной комнате на столе лежал отец, врач в грязном халате откинул простыню, и Эрик увидел странно незнакомое лицо отца, его едва можно было узнать: всё закрывал большой кровоподтёк, губы были разбиты, глаза без очков были закрыты, но на сон это было непохоже. Дядя Лёша побледнел, врач обращался к нему, видимо, как к более старшему: «Узнаете?» Дядя кивнул. «Когда заберете? Завтра? Хорошо. Я всё подготовлю». Они сразу поехали на вокзал договариваться о перевозке. Цинковый гроб тоже достали не сразу, надо было дать кому-то денег. Эрику было сначала непонятно, что это вообще такое «цинковый гроб», оказалось, что ничего особенного: просто обычный сосновый гроб, небрежно запаянный в тонкое железо, простую жесть, едва прикрывающую доски. Никакого, естественно, цинка. Эрик разговаривал с дядей Лёшей, со всем соглашался, но всё происходило как в тумане. Похороны, опрокинутое мамино лицо, плач Аллы, собственная окаменелость. «За каким хреном я с папой не поехал. Они же меня просили. Не захотел, сказал, что не могу. Если бы я поехал, ничего бы не было». Эрик себя казнил, но в глубине души понимал, что не виноват, так вышло и винить себя неправильно. Какое-то время он часто думал о папе: он его недолюбил, так толком после Сахалина и не привык, ни о чём они не говорили… Как жаль.

Мама вышла на пенсию и теперь занималась дачей, вареньями, обедами, вязала и шила. Они все волновались, что мама будет мучиться бездельем, но этого не случилось. Иногда, когда всё его доставало, он ехал к маме, обедал и ложился спать, мама его не беспокоила и к телефону не звала. Хотя потом обязательно ему говорила, что звонила Аллочка, просила перезвонить, но Эрик только зевал и махал рукой. Мама наливала ему чаю и подвигала варенье. У неё он чувствовал себя в безопасности, им овладевал долгожданный покой.

Из чего тогда состояла его жизнь? Всего понемножку: работа, изобретения и суета по получению авторских свидетельств и патентов. С некоторых пор патенты стали казаться ему важными, что-то в его мозгу вызревало, мысль, что может придётся «свалить», всё чаще приходила ему в голову. Кроме работы – отдых, отдых – это был спорт и возможность уехать из дому, которую он никогда не упускал. Компании. Кроме школьной и институтской, появилась у него ещё одна, отказническая. Произошло это через Юльку. Она интенсивно общалась с молодыми евреями, которые уезжали, некоторые звонили ей из Израиля и из Америки, некоторых Эрик лично знал, и молодые целеустремленные ребята, которым было нечего терять, были ему интересны и симпатичны. Мало того, они его прямо-таки завораживали. Гуманитарная интеллигенция, раньше он таких не знал. А ещё у Эрика было много женщин, очень много. Женщины качественно отличались от его прежних «хороших еврейских девочек». Новые бабы все были профессионалками: журналистками, юристами, врачами, учёными. Умные, в меру циничные, уверенные в себе, самодостаточные, они становились подругами, во всем ему равными, вовсе не желающими непременно выйти за него замуж. Семья была им так же ни к чему, как и ему. У них были свои амбициозные планы, связанными не с детьми, а с эмиграцией, с «правым делом» борьбы с советской «мелихой», властью, системой. Он, технарь, всегда был вне их борьбы, пытался наукой заглушить свою тоску по свободе, а сейчас жизнь его всё больше наполнялась новыми стремлениями и надеждами, грозящими всё переломать, заставить начать новый отсчёт.

Эрику вспомнилось, как легко тогда было подшутить над маминой партийностью. Она упрямо продолжала ходить на партсобрания в ЖЭК. Это было уже само по себе смешно и нелепо. Тема Ленина было табу, но Эрик упрямо рассказывал ей про бесчинства большевиков, а мама сердилась, верить ни во что такое она не хотела, но он всё норовил ей рассказать про расстрелы священников по приказу Ильича. Маме нечем было крыть, он делал ей больно, развенчивались идеалы всей её жизни. Зачем он это делал? Неужели не мог промолчать? Какое злое удовольствие ему доставляло её замешательство? Сейчас ему было стыдно. Бедная, обманутая мама! Большевики отменили черту оседлости, дали ей образование, больше она ничего знать не хотела. Имел ли он право её судить?

Никогда бы он не развелся с Аллкой, которую все давно считали членом семьи, если бы не другая женщина. Ленка, молодая, едва за тридцать баба слыла центром одной из отказнических компаний, куда была вхожа Юлька. Ленка, несмотря на разницу в возрасте, стала хорошей Юлькиной подругой. Так они и познакомились, исполнив перед ней свой всегда удающийся «номер»: Юля привела Эрика в компанию, он особо не сопротивлялся, Ленка вышла к ним навстречу и сходу спросила, кого это Юля привела, дескать, это твой новый? «Нет, – самодовольно ответила Юлька, – это мой папаша». Охи, ахи, всё как всегда. Эрик был в ударе, и когда Юля с кем-то уходила, он остался. Юля только хмыкнула, но ничего не сказала. Эрика, честно говоря, понесло. Давно у него такого не было: молодая, ладная, горячая, смелая, умная, а главное – своя. Такая женщина у него в первый раз. Оказалось, что у неё маленькая дочь, учится в английской спецшколе, с мужем разведена, живет в маленькой однокомнатной квартире на Пресне. Любовь его закрутила, Ленка забеременела и хотела ребёнка оставить. Сердце Эрика замирало: с одной стороны, иметь ни с того ни с сего младенца, становиться молодым папашей было страшно, но с другой стороны, он был готов на что угодно, лишь бы Ленка с ним осталась. Ребёнка не получилось, что-то у неё там пробуксовало. Никто особо не расстроился. У Ленки было «дело», у него – спокойная жизнь, которая его и без ребёнка устраивала. Сейчас он о том ребёнке жалел, был бы, наверное, сын. Может, он и не родился, потому что они его не очень-то хотели. Ленка стала вести разговоры не о замужестве, а о совместном проживании. Не могла же она его к себе при дочке приводить! Логично, не могла. Эрик собирался сказать Аллке, что он от неё уходит, наверное, полгода. Говорить ничего не пришлось. Во время очередной ссоры она сама стала кричать ему о разводе. Слово «развод» в её обиходе прозвучало не в первый раз, но сейчас Эрик за него ухватился. Развод произошёл неожиданно спокойно. Аллка давно его мужем не считала, он её раздражал, а поскольку он ей практически всё оставил, взял с собой только чемодан с одеждой, то и возражать ей не пришлось. Она в последнее время держалась за Эрика просто ради статуса – иметь мужа. Трёхкомнатную квартиру они разменяли, Аллке две комнаты, ему с доплатой – одну. Две однокомнатных они с Ленкой поменяли на двухкомнатную, тоже на Пресне, на Зоологической улице. Центр, десять минут от метро Маяковская.

Начался новый этап жизни. Эрик его заранее предчувствовал. Теперь трудно было сказать, счастливым он вышел или нет.

Всё смешалось в одну кучу, одно трудно было отделить от другого. Юля вышла замуж на француза, милого еврейского мальчика Терри, буржуазного и небедного. Вот это она дала. Опять Эрик гордился дочерью: черкизовско-гольяновская девочка стала «мадам Токайер», женой дипломата, второго атташе по культуре. Юлька теперь жила в доме дипкорпуса за загородкой, куда надо было проходить через пост милиции. Её квартиру убирали тётки из КГБ, а Юля ими распоряжалась и угощала дефицитными продуктами. Проблему отъезда дочь решила, за неё не надо было беспокоиться, беспокоиться стоило о себе. С работы пришлось уйти. Юля, кстати, прекрасно знала, что так будет, но это её не остановило. Эрик дочь не осуждал, теперь он прекратил быть частью системы, система начала его подавлять, Ленка была довольна. Эрик мучился от тоски, скуки, невозможности заниматься своими проектами и проверять в лаборатории свои догадки. Ленке он об этом не говорил. Зять Терри ему очень нравился, ребята ездили в Израиль, стояли там под купой. Жалко, что они все не смогли поехать. Эрик ждал известия о Юлиной беременности, но такой новости не поступало. Что ж, не горит, видимо, ребята решили пожить для себя. Эрик их не осуждал. Юля уехала с Терри в Канаду и там, как она писала, училась играть в теннис и скакать на лошади. Эрик был за дочь очень рад, хотя перед родственниками шутил над Юлиной смешной светскостью, саркастически называя дочь «мадам Токайер». Под Ленкиным напором он сам подал документы на выезд. Ему разумеется отказали. Он так и знал, слишком секретная область разработок. Жить на деньги, вырученные от благотворительных посылок из-за рубежа, казалось ему унизительным, и Эрик стал искать работу, взяли его только в какой-то задрипанный техникум, простым электриком. Ну, что ж, хорошо, что он не гуманитарий, который, кроме ручки ничего в руках не держал. Эрик был в отказе семь лет, к работе электрика привык, таскал по этажам лестницу, менял проводку, возился с распределительными щитками. На работе его уважали. В голову ему, как назло, приходили идеи новых изобретений, он вечерами кое-что записывал, «на будущее», но проверить ничего было нельзя, негде. По временам его охватывала тоска, что жизнь проходит меж пальцев, сколько так будет ещё продолжаться он не знал.

Ленка, интеллектуалка и борец за правду, никогда почему-то не смогла стать маме таким близким человеком, как незадачливая Аллка, которая уехала к каким-то друзьям в Америку в гости и осталась там нелегалкой. Через Юльку Эрик знал, что жена пристроилась сиделкой к какой-то богатой бабушке, живёт на всём готовом, но хорошей жизнью это назвать было трудно. Эрик думал о бывшей жене редко, никогда ей не сочувствовал и тем более не звонил. У него были свои проблемы. Мама с Ленкой были друг с другом вежливы и приветливы, но Эрик чувствовал, что маме его жена чем-то не нравится. Она так никогда и не стала называть его жену на «ты», а Аллку называла, она была для неё своей. Аллка, сестра, вышла замуж за средних лет бельгийца и уехала в Брюссель. «Французы двинулись, как тучи, и все на наш редут», – цитировал он Лермонтова, и ему было грустно. Его тоже когда-нибудь выпустят, и мама останется одна. Как это у них так получилось? Иногда они с Ленкой заходили к маме в опустевшую квартиру, мама угощала их каким-нибудь редким еврейским деликатесом: паштетом, форшмаком, яблочным рулетом. Ленка хвалила и с аппетитом уплетала полбанки. Ей казалось, что маме приятно, что ей нравится приготовленное свекровью. Зря она так делала: мама уже трудно было готовить, а теперь после их ухода у неё самой ничего не оставалось. Ленке он, конечно, ничего не говорил. Он часто не говорил близким людям то, что он действительно думал. Вот, например, Аллкин бельгийский муж показался ему скучным и занудным, не своим, но стоило ли ей об этом говорить, ей же с ним жить, не ему. Потом он с болью убеждался, что был прав, Аллке в Бельгии было трудно, но вмешиваться в чужую жизнь не стоило. Это Эрик усвоил через маму.

У Ленки заболела дочка, у неё нашли туберкулез. Что такое туберкулез Эрик прекрасно знал, черкизовские дружки возвращались с зоны, кашляли и тихо умирали. На паре таких похорон Эрик был. Ленка вначале не так уж и волновалась, неудивительно, благополучная московская девочка. А Эрик взялся за дело: частные врачи, дорогие продукты и фрукты с рынка, путёвки в Крым, лекарства из-за границы через друзей. Девчонка выздоровела, вряд ли по-настоящему осознав, как серьёзно она была больна, и что для неё сделал отчим, пока мама расслабленно курила в кресле тонкие импортные сигареты с золотым обрезом. Лена начинала серьёзно беспокоиться только, когда речь шла о ней самой. Эрик возвращался с работы, Ленка сразу предлагала ему куда-нибудь выйти поесть. Она целыми днями сидела дома, ей звонили, она что-то организовывала, кого-то звала зайти… Теперь ей надо было проветриться, ужина дома не было. Такими глупостями как еда, ей некогда было заморачиваться. Ленка походила на холёную, ленивую, дорогую кошку, грациозную, полную скрытой энергии, но ко всем и ко всему равнодушную. Время от времени Эрику приходило в голову, что настоящего образования у Ленки нет, она мало читала. Вместо эрудиции у неё одни «понты», она собственно вся и состоит из «понтов», но никому это не приходит в голову. Как она тогда сидела на диване, прямо царица, эта её длинная сигарета, нога на ногу, носком туфли помахивает, изрекает где-то слышанные банальности. А главное, она – лидер, за ней идут люди, даже молодые, особенно молодые прислушиваются. Наверное, и ему она такой «крутой» казалось, а на самом деле… Никчёмный, эгоистичный, неглубокий человек, производящий на людей ошибочное впечатление невыявленной сути. Ленка одаривала своим расположением, снисходила, покровительствовала, приближала фаворитов. Он же сам попался на эти её «понты».

Семейная жизнь стала его разочаровывать, хотя ему было стыдно себе в этом признаться. Опять лажанулся! Внешне всё вроде было хорошо, но ему всё чаще хотелось уйти из дома, укрыться у мамы, уехать одному загород, пойти в компанию к старым друзьям. Ленка капризничала, гоняла его как мальчика на побегушках, если он был у мамы, каждую минуту звонила, просила ехать домой. Как же ему хотелось сказать ей: «Да, пошла ты, Лена. Оставь меня в покое». Ничего этого он ей, конечно, не говорил, не решался. Ленка охватывала его, как удав, требуя всё больше и больше, ничего не давая взамен. Только иногда в постели он вдруг достигал прежних ощущений, которые когда-то околдовали его. Редко, но достигал, хотя Ленка всё чаще рассматривала свои ласки как милость, за которую он ей был чем-то обязан.

Юлька вновь жила с Терри во Франции. Потом Эрику стало известно, что она ушла от мужа и живет с довольно известным журналистом-международником Никитой Богдановым. Дочь была от него далеко, и он узнавал её новости окольными путями, в данном случае через сестру Аллку. Какой-то Никита, Эрик о нём ничего не знал. Уход Юли от Терри его очень огорчил. Парень представлялся ему стоящим человеком, искренне любящим его дочь. Чтобы Юльке не было в Париже скучно, он ей галерею купил, Юлька выставляла русских художников. Бородатые, неопрятные люди вечно жили в их с Терри квартире, по вечерам пили водку, а Терри давали понять, что это и есть «русская жизнь, широкая и страдающая русская душа». Терри вряд ли было приятно такое близкое и долгое соседство с посторонними мужиками, живущими за его счёт в его доме, но ради Юльки он молчал. И вот Юлька от него ушла. Чёрт их этих баб разберёт! Эрик был уверен, что слишком любить и баловать женщину не стоит, она начинает беситься и издеваться. Потом Юля ему объясняла, что Терри с его «надутыми» родителями слишком буржуазны, и она их всех не могла уже больше выносить. Может и так, но всё-таки что-то в Юлиной бесшабашной богемной жизни с обильными возлияниями и ничегонеделаньем, было не то. Она вообще слишком много пила и Эрика это беспокоило, хотя он, разумеется, молчал.