Мне хорошо, мне так и надо…

Жили они тогда вчетвером, мама с бабушкой и сестра: папа с дядей были на войне, тётя ушла жить к дяде Лёше, а дедушка исчез. Когда они все вернулись из Зеленодольска следующим летом, дедушка их, как обещал, не ждал. Соседи что-то рассказывали, бабушка украдкой вздыхала, мама делала вид, что всё нормально. Сейчас, когда прошло столько лет, Эрик толком не помнил, спрашивал ли он взрослых, где дедушка, или не спрашивал. Наверное, спрашивал, не мог не спрашивать, он дедушку так любил, но что они ему отвечали? Истинную историю, насчёт того, что дедушка, чтобы выжить, торговал на рынке синькой, попал в облаву на спекулянтов и его отправили в лагерь, ни мама, ни бабушка ему точно не рассказывали, видимо боялись, считали для ребёнка лишним. Но что-то же они ему сказали, только что? Теперь Эрик понимал, что скорее всего, они дали какие-то объяснения: уехал по делам, вернется, да, не пишет, сейчас война, письма идут долго, вообще не доходят, а он не настаивал. Каким-то образом он очень тонко понимал, о чём не надо спрашивать, чуял, что правдивых слов он не дождется, и о некоторых вещах лучше молчать. Сейчас ему было совершенно понятно, что взрослые в его семье были людьми довольно скрытными, но дело было не только в их скрытности, дело было и в нём самом. Эрик рос, не испытывая особого интереса к проблемам близких, у него было своя детская жизнь, к проблемам, непосредственно с ним не связанным, он был равнодушен, отстранён стеной своего милого, оптимистичного детского эгоизма, который с годами только рос, становясь чертой характера. Он никому не мешал и хотел, чтобы ему тоже не мешали жить своей жизнью.

Чувствовал ли он, что идёт война? Почти нет, у него была школа, ребята, своя бедная, лишенная комфорта, но всё-таки обычная жизнь. Отец и дядя на войне, но отец и раньше уезжал в командировки, мама получала от него письма, и Эрик был уверен, что папа вернётся, надо просто потерпеть. Ему всегда хотелось есть, бабушка сдала в торгсин всё, что у них было ценного. Свои недорогие серьги и кольцо, серебряные ложечки. Купила, видимо, каких-то дополнительных продуктов для детей. Такие подробности его не интересовали. Вместо сахара они клали в чай сахарин, мешать его было нечем. На всех всего одна маленькая дешёвая ложечка. Кто-то мешал, а бабушка говорила, «давай ложку, принцесса… недоделанная», всё это на идише, с саркастической улыбкой, таким был бабушкин юмор. Она старалась не унывать, в доме время от времени появлялись дальние родственники из провинции, бедные соседки, даже нищие. Бабушка наливала чай, чем-то с ними делались, отдавая иногда последнее. Как только Эрик видел, что у бабушки гости, он сразу норовил уйти на улицу. Старые неряшливые тётки его отвращали. Некоторые даже по-русски плохо говорили, только смесь польского, украинского с идишем. Они рассказывали страшные вещи, бабушка потом пересказывала их матери, но его они старались от страшного оградить. Когда сестра Аллочка тоже стала одна выходить во двор, Эрик чувствовал за неё ответственность. Мальчишки знали, что эта маленькая ничем не примечательная девчонка – его сестра, и обижать её нельзя, даже несильно, для порядка.

Война закончилась, папа приехал, весёлый соскучившийся, в военной форме: синие галифе, защитная гимнастёрка с ремнём, хромовые сапоги. Он вновь вышел на работу в свою пекарню, форму носить перестал.

В конце сороковых, начале пятидесятых Эрик настолько увлёкся спортом, что дома почти не бывал, пропадал на стадионе «Сталинец». Ездил на трамвае на Преображенку. Маленький стадион с земляными трибунами, неудобными раздевалками был почему-то назван так пышно. Может быть, потому, что знаменитый сталинский бункер находился как раз неподалёку, только никто об этом тогда не знал. Эрик стал заниматься лёгкой атлетикой. Крепкий, довольно рослый для своих лет, он специализировался в копье, и однажды даже выиграл первенство Москвы среди школьников. Ни в какие пионерские лагеря он не ездил, один раз поехал с тётей и её маленькой дочкой в маленькую белорусскую деревню. Там и Аллка была. Ехать не хотел, но мама с бабушкой настояли, «ты, мол, будешь с ними единственным мужчиной, поможешь, одни они не справятся». Поехал, было скучновато, Эрик целыми днями пропадал на пруду, купался и уходил в поле метать копье. Так и прошло его последнее лето перед поступлением в институт.

Отец как раз вернулся с Сахалина. Ох уж этот Сахалин! Как же долго Эрик ничего об этой стороне жизни родителей не знал. Если бы не скупые обмолвки родственников, услышанные сравнительно недавно, он бы так и не узнал правды. Он был мальчишкой-подростком, когда отец уехал в очень длительную командировку на Сахалин налаживать там хлебное производство. После войны весь остров отошёл к СССР, и нужны были специалисты для налаживания пищевой промышленности. Всё вроде логично. Эрику объяснили, что папа как раз и был крупным специалистом и его опыт пойдёт стране на пользу. Как тут откажешься? Нормально, что папа не отказался. Эрик был воспитан в духе самоотверженности советских людей, которые работают, отдавая все свои силы ради коллектива и блага Родины. Так и мама работала, и папа. Отец уехал, не приезжал три года, только присылал редкие письма, потом он приехал в отпуск, привёз разные интересные вещи, ему, впрочем, совсем ненужные: шёлковые зонтики, абажуры, несколько ярких кимоно. Но среди шёлковых никчёмностей было и кое-что стоящее: маленькая японская собачка-щенок, её назвали Бэмби, хрупкое бежевое создание на тонких ножках. Эрик решил, что папа приехал насовсем, но зря он так подумал. После месяца в Москве папа вернулся на Сахалин и пробыл там ещё четыре года. В общей сложности Эрик пробыл без отца долгих 11 лет: пять лет войны и семь лет Сахалина. Тогда он не задавался вопросом, почему отец живет не дома. Война – есть война, хорошо, что он вообще вернулся, не всем ребятам так повезло, но вот… Сахалин? Слишком уж это было долго. Эрик от отца отвык, мама была центром их семьи. Но только потом он понял, как ему папы не хватало: некому было задавать свои особые «мужские» вопросы. Может, он их и так не задал бы, но женское семейное воспитание привело в итоге к тому, что Эрик очень рано обособился, перестал соразмерять свои интересы с интересами семьи. Отец ни на что не повлиял: институт, друзья, девушки, модели поведения. Как он мог влиять, его же не было. Эрик, получается, вырос без отца. Настоящая причина долгого папиного отсутствия была неожиданной и неприятной: папа не уехал на Сахалин по велению сердца и партии, он был вынужден. Мама в конце сороковых побывала в санатории, познакомилась там с мужчиной и отцу, видимо, изменила. Вернувшись, она во всём мужу призналась, и они решили пожить отдельно, чтобы, как тогда говорили, проверить свои чувства. Папа страдал, наверное, готов был всё простить и забыть, но мать была непоколебима. Ему с болью в сердце пришлось уехать. О чём они в письмах говорили друг с другом, Эрик, конечно, не знал, он вообще ничего этого не знал. Мать себя наказывала, но делала это за счёт них всех, особенно за счёт него. Папа был ему, подростку, так нужен, но пришлось обойтись. Когда отец вернулся, Эрик уже был студентом, и всё, чему отец мог его научить, опоздало, оказалось лишним и невостребованным.

Стараясь не шуметь, Эрик встал и стал собираться на прогулку. Дверь в комнату жены была плотно прикрыта, и он надеялся, что когда он сядет завтракать, она не встанет, чтобы составить ему компанию. Как бы ему этого не хотелось. Но Лена иногда почему-то просыпалась, сонная выползала на кухню и усаживалась за стол. Он варил кофе, и она цедила его из большой чашки, лениво принимаясь описывать, как она спала, и как её голова… Потом, когда он уйдёт на работу, Лена с удовольствием опять уляжется в постель и будет спать до обеда. Вторая половина дня проходила у неё в сонной одури. Она слонялась по квартире, что-то читала в интернете, болтала по телефону. На улицу она практически не выходила, но это было к лучшему. Когда Эрик покупал квартиру в Ришон-ле-Ционе, это был спальный район в 12 километрах от центра Тель-Авива, теперь, к сожалению, городок разросся, стал шумным и бойким местом. Построились некрасивые панельные коробки, много машин. В Ционе было несколько туристических достопримечательностей: исторический колодец, мидрехов Ротшильда, Пальмовая аллея, но Эрик туда никогда не ходил, его интересовало только море. Морской бриз, запах гниющих водорослей, мелкий пляжный песок внизу. Длинная набережная повела его мимо высоких зданий новых отелей, на песке так рано ещё почти никого не было. В море уходили портовые сооружения, пирсы, где стояли большие и маленькие яхты с белыми парусами. Так он себе здесь никогда и не позволил купить яхту. Денег не было, а потом уж и желание пропало. Но до сих пор, когда он смотрел на яхты, им овладевало желание пройтись по реверсу Циона на маленьком швертботе, поймать ветер. Каким он был тогда молодым, сильным, выносливым: его смуглое тело пригибается над волной, почти касаясь воды… В институте только недавно открылся яхт-клуб, Эрик туда сразу поступил и получил права. О своей собственной яхте и даже не мечтал. Ходили на трофейных немецких лодках из красного дерева. Эрик знал самого Комова, основателя клуба. С началом регат его и дома не видели, он всё время проводил на Клязьме.

Эрик посмотрел на часы и быстрым шагом направился к дому. На работу следовало выезжать не позже семи. Сегодня ему повезло, Ленка на кухню не вышла, хотя через дверь её комнаты он слышал, что она не спит. Какое счастье! Не пришлось с утра трепать нервы. Как же ему с этой женщиной не повезло, хотя… Эрик уже ехал в машине и ему пришло в голову, что «невезение» с женщинами – это был его злой рок, или скорее его собственная проблема: дело, наверное, было не в женщинах, а в нём самом. Плохо выбирал.

Мужская школа, а потом ВУЗ, где в основном учились башковитые мужики, наложили на него отпечаток. Женщин он узнал довольно поздно. Сначала у него была сугубо мужская компания со своим кодексом чести, укладом, традициями. Девушкам там было не место. До определённого момента парни о них и не думали. Совсем уж разухабистые, цинично-откровенные рассказы ребят о похождениях казались Эрику пошлостью, он понимал, что не всё в этих рассказах правда и обещал себе никогда о своих грядущих победах, а в них он не сомневался, никому не рассказывать. И всё-таки постепенно в компании стали появляться девушки, кто-то из ребят их приводил, девушки приходили с подругами, что на вечеринках разрешалось. Девчонки все были свои, черкизовские, с соседних улиц. При желании можно было бы узнать про них всё: чьи-то дочки, сестры, племянницы. Скромные, бедно-одетые, с похожим жизненным опытом. Черкизово, их общий мир, не отпускал от себя свою молодёжь. Эрик учился в МВТУ, но большинство нигде не училось. Для девочек это вообще считалось необязательным. Сейчас он уже и не помнил, кто привёл в компанию эту Аллку, их познакомили, и Эрик сразу запомнил имя, так же звали его сестру. Аллке было 19 лет, она была стройной девушкой небольшого роста, не худой, скорее округлой, но всё равно миниатюрной. Круглое лицо, большие карие глаза под длинными ресницами, пухлые яркие губы, небольшой правильный нос. Довольно симпатичная, даже красивая, немного восточного типа, сразу видно, что еврейка. Что-то выпили, танцевали, потом Эрик пошел её провожать, Аллка жила по черкизовским масштабам довольно далеко, на Гоголевской. Когда Алла увидела, что у них в окнах ещё горит свет, она забеспокоилась, стала говорить, чтобы он быстрее уходил, а то мачеха увидит… «Ну и что, что увидит?» – Эрик не понимал, почему девушка испугалась. Они теперь встречались регулярно, и Алла рассказала свою нехитрую историю: мама давно умерла, она её почти не помнит, отец вскоре женился на неприятной женщине, у них родились два сына, её сводные братья. Отец всё время на работе, а мачеха её ненавидит, придирается, орёт и хочет со света сжить. Отцу жаловаться бесполезно, он всё равно возьмёт сторону жены Гили. Папа, Зяма, работает на хорошей работе, зав. скупкой на Преображенском рынке, т. е. живут они неплохо, отец иногда ей кое-какой дефицит из скупки приносит, но мачеха недовольна и ругается… Эрику было Аллку нестерпимо жалко. Какого это жить с мачехой! Он сам даже представить себя в такой ситуации не мог. Вся семья вокруг него хороводы водила, и папа, и мама, и бабушка, и другие, как он в детстве говорил «любщики», а она, вот бедняга… Теперь Эрик не мог сказать, насколько правдивой была тогдашняя Аллкина история. Как показала дальнейшая жизнь, Аллка часто приукрашивала вещи в свою пользу. Он впоследствии познакомился и с тихим её папой, и с шумной, но вовсе не кажущейся злой, мачехой Гилей, и с двумя глуповатыми, но незлобивыми балбесами братьями. Впрочем, тогда он не усомнился, что Аллка глубоко несчастна, нуждается в помощи. Кто ей мог помочь, если не он? Нет, тогда он так чётко ничего не формулировал, он просто в Аллку влюбился. Эдик Гроссман давал им ключ, они тайком забрались в чужой дом и предавались горячей любви на расшатанном колченогом диване, вокруг ходил важный кот-соглядатай, который немного действовал Эрику на нервы. Эрику было прекрасно известно, что вот так просто быть с девушкой нехорошо. Если уж так приспичило, надо искать шлюху, а Аллка была нормальной еврейской хорошей девочкой, и он поступал плохо. Но уж очень им друг друга хотелось. Эрик открыл, что девушки – это почти так же хорошо, как и яхта, может, даже лучше. Аллка нравилась ему всё больше и больше, он уже обойтись без неё не мог. К тому же она оказалась свойской девкой, ходила вместе со всеми на лыжах, пару раз они все вместе были в походе. Он играл у костра на семиструнной гитаре и пел полублатные песни, которые в его компании молодых разбитных черкизовских хулиганов обожали. Тонкую поэзию Окуджавы и еже с ним они как раз не жаловали. Там стихи – главное, а вслушиваться в них было лень. Странно, но сейчас, когда с тех пор прошло шестьдесят с лишним лет, Эрик не мог точно вспомнить: женился он просто, потому что любил, или она всё-таки залетела, и выхода в общем-то не было. В зависимости от настроения ему нравились обе причины. Если Аллка была беременна, то он, воспитанный порядочным человеком, просто был обязан, тогда всё получилось глупо, он был недостаточно опытен и вот… Так уж вышло. Но если Аллка не была беременна, тогда он просто идиот, которому нет оправдания. 20 лет, студент, ни копейки не заработавший, не видевший никаких до Аллки женщин, повёлся на слезливую историю про сироту, которую он вздумал взять под своё крыло и опекать. Как было лучше? Эрик не знал, но до сих пор на себя злился: как он мог? Идиот – так идиот. Как жаль, что никто его не остановил… И тут он опять винил родителей, особенно мать. Он давно собирался сказать Аллке о своём решении на ней жениться. Он знал, что она сразу согласится. Вроде как между ними – это было решённым делом, Аллка даже и вела себя с ним в последнее время как-то по-хозяйски, наверное, уже считала себя его женой, но всё-таки официального предложения он ей не делал. Всё чего-то ждал, откладывал.

В этот вечер они пошли в кино в клуб Русакова, он её проводил, она обняла его, и заплакала. «Не могу больше, не могу больше…» – повторяла она, рассказывая ему очередную Гитину пакость, и тут Эрик сказал ей, что скоро он её заберет. «Когда?» – по-деловому спросила Аллка. «Скоро», – ответил он. «А ты своим родителям про нас сказал?» – об этом она его уже не в первый раз спрашивала. «Скажу, скажу, обещаю», – Эрик обещал ей это почти каждый день, но всё не мог решиться. На следующий день была суббота, родители пораньше пришли с работы и стали собираться в театр. В какой? Эрик не спросил, ему было всё равно. Мама гладила отцу рубашку, себе юбку, в комнате пахло палёной тряпкой и углём из утюга. На маме уже был надет капрон, тонкие чулки, через которые было видно большую бородавку на ноге. У порога стояли её маленькие лаковые туфли, мама всё сомневалась, надевать ли ей их сразу или взять с собой: вдруг будут лужи или пойдёт дождь, туфли испортятся. Папа молча читал за столом газету. Эрик твёрдо решил объявить родителям о женитьбе, но молчал. «А ты что дома сидишь? Сегодня же суббота», – спросил отец. «Я уйду, уйду, мне ребята позвонят». Дольше тянуть было нельзя, родители сейчас уйдут и всё опять отложится. Сестры нет дома, бабушка в своей комнате… Сейчас… Какой же он тряпка… Мама надела туфли, накинула светлую жакетку из велюрового драпа, и они пошли по коридору к двери, Эрик заслонял им проход. «Ну что ты тут вертишься. Дай пройти», – мама уже вся была мыслями в театре. Эрик отодвинулся и на него пахнуло мамиными всегда ему неприятными духами «Манон», смешанными с лёгким запахом пота. Папа открыл входную дверь, они вышли, и он сразу взял маму под руку. Дверь на пружине должна была хлопнуть, но Эрик её придержал:

– Мам, подождите, пап… Я женюсь…

Родители резко остановились и одновременно обернулись.

– Что? Что ты сказал? – мама недоуменно смотрела на него.

– Я сказал, я женюсь.

Худшее было позади и Эрик внезапно успокоился. Папа посмотрел на часы, они явно начинали опаздывать, хотя что ж теперь, может, они вообще теперь ни в какой театр не пойдут.

– Ладно, понятно. Мы вернёмся, тогда поговорим. Идём Изя…

Ага, они всё-таки не стали свой театр отменять. Экая невидаль: он женится. Успеется всё обсудить. Эрик немного обиделся. Театр – это событие, а его дела – это всегда его дела. Вечером пришлось всё рассказать: девушку зовут Алла, да… Надо же какое совпадение. Она – сирота, живет с мачехой. Нет, нигде не учится… Не знаю, почему… Не до учёбы в такой ситуации. Работает ли? Нет, не работает… Не знаю, почему… Наверное, потому что у неё нет пока специальности… Да, да, еврейка. Что, это имеет значение? Нет, какая разница. Где они будут жить? А что, есть варианты? Тут, естественно, в большой комнате, на тахте, а Аллка на раскладушке, как ещё?

Родители были, наверное, удивлены, но вида не подали. Папа молчал, а мама сказала, что они препятствовать не будут, что это его дело, он взрослый человек и должен нести ответственность за свои решения и поступки. Они помогут чем смогут. Мама всё это говорила ещё даже не познакомившись с Аллкой, хотя что это меняло. Он пришёл с ней домой, пили чай, мама, взяв на себя всю инициативу, Аллку расспрашивала о семье, о её планах. Эрик так никогда и не услышал родительского мнения о своей будущей жене. Мама не сочла нужным его озвучить. Это был принцип, которым она всегда гордилась: не вмешиваться в жизнь детей. Они должны набить собственные шишки и сделать выводы. Она не должна им мешать. Интересно, послушался бы он родителей, если бы они старались ему помешать, сказали бы про Аллку всё, что они действительно думают, послушался бы он их? Вряд ли. Но они даже не попробовали. Он потом тоже не пробовал, то ли не верил в успех отговоров, то ли соглашался с маминым воспитательным кредо? Были ли они правы, или таким образом облегчали себе жизнь, пытаясь оградить свой душевный покой принципиальным невмешательством? Эрик помнил, что под нажимом мамы он сделал тогда Аллке свой первый подарок. Они вместе купили ей золотое кольцо с маленьким, нечистым, но очень глубоким и красивым изумрудом, ярко-зелёным, с крохотной чёрной точкой в глубине. Гладкий, без граней камень в простой оправе, редкий кабошон.

Дальше Эрик мало что помнил. Бабушка заболела и в марте умерла в больнице. А в конце февраля родилась Юлька, их дочка. Бабушка правнучку так и не увидела.

Теперь Эрик не понимал, каким это всё время для него было? Тогда он считал, что его жизнь внезапно превратилась в ад, хотя почему он так всё воспринял. Может, это суетное время с грудным ребёнком в центре их существования и было истинным счастьем? Нет, не было. Наоборот. С рождением ребёнка он сразу стал понимать, что совершил ошибку, которую теперь уже не исправишь. Вся торжественная процедура встречи Аллки из роддома прошла по-деловому, без положенных в этом случае радостных жестов, бабушка умирала, было ясно, что дни её сочтены. Всё происходило параллельно: похороны в промозглый мартовский день, а дома посередине столовой сидела с голой грудью Аллка, качала орущего младенца и плакала, не в силах выжать из груди ни одной капли молока. Дочка показалась Эрику жалкой и некрасивой, ему совали в руки запелёнутый сверток, он брал его, но ничего не испытывал, с ужасом понимая, что пока совершенно не готов быть отцом. На следующий день после роддома, Юльку стали купать в тазу, долго готовились, грели воду, раскладывали на полотенце разные баночки и коробочки с притирками. Вокруг маленького красного, с тонкими руками и ногами тельца столпилась вся семья, сразу стало заметно, что не хватает бабушки. Главной была мама, она окунула ребёнка в таз, и держа его одной рукой за спинку, другой лила на девочку тёплую воду, потом зачерпнув пригоршню, сильно и смело плеснула ей воду в лицо, омывая его. При этом мама что-то шепнула на идише. Надо же, она знала какой-то древний еврейский обычай. Эрик помнил, что это его тогда поразило: его такая советская мама была еврейской женщиной, наверное, если бы с ними была бабушка, это сделала бы она, но мама, понимая, что старшая в семье женщина – теперь она, заменила бабушку самым естественным образом. «Мазолтов», – говорила мама, и папа повторял это слово за ней. Ну да, ну да… Дочка – это хорошо, но Эрик всё-таки ощущал себя лишним, не мужское это всё было дело, а Аллка с оттянутым животом и набухшей синими прожилками грудью, была ему физически неприятна. Никакого участия в уходе за маленькой Юлькой он не принимал. Целый день пропадал в институте, готовился к сессии, писал курсовую. Какой с него спрос! Ночью Юлька несколько раз просыпалась, орала, Аллка не умела её успокоить, вставала мама. Эрик вставал утром сонный, усталый, и понуро шёл на занятия. По всему дому висели верёвки с сохнущими пелёнками, на плите вечно стоял бак с кипящим бельём, пахло детскими какашками, молочной рвотой и мазями. Аллка мучилась маститом, попала в больницу, ей там чего-то резали. Она сидела на диване в вечном белом лифчике, располневшая, раздражённая, злая, все ей помогали, но помощь всегда казалась ей недостаточной. Боже, зачем он это сделал? Как он мог хотеть эту вздорную девку, неумёху и раздолбайку? Что на него тогда нашло? Ему была нужна другая жена? Нет, ему никакая была не нужна, и дети не нужны. Может потом, гораздо позже, не сейчас. В жизни столько всего интересного: компания, друзья, гитара, лыжи, яхты, походы, наука… Он же теперь не сможет всем этим заниматься. Будет урывать время, ничему себя полностью не посвящая. Зачем он это сделал? Никто из друзей ещё не был женат. Ребята приглашали его выпить, он отказывался, и на него укоризненно смотрели. Эрику казалось, что к их сочувствию примешивалось ещё и злорадство: так тебе, мудак, и надо, Ромео ты наш… Аллка стала очень требовательной и сварливой. «Почему ты так поздно?.. Куда это ты собрался, сегодня же воскресение… Возьми ребёнка, мне надо поспать… Что ты сидишь? У меня уже чистых пелёнок нет, пойди постирай… Это твой ребёнок… Ты только и думал, что о себе…» Конечно, она теперь могла всё что угодно говорить, куда бы он делся. Мама видела их перебранки, не вмешивалась, только иногда наедине увещевала его, что надо к Аллочке лучше относиться, ей нелегко, она – мать его ребёнка, её надо понять и прочее, по её словам получалось, что он сам во всём виноват и должен нести ответственность за свои поступки. Когда Юлька чуть подросла, её по маминой инициативе отдали в ясли, она ещё даже ходить не умела, и нянька ей кричала: «Эй, Хасина, ползи сюда». Потом дочь страшно заболела пиелонефритом, всю зиму просидела дома, Эрик так толком и не понял, вылечили ли её, или последствия болезни будут всю жизнь проявляться. Аллка ребёнка любила, но обращалась с дочерью странно, совсем не так, как было принято у них в семье. Она могла вдруг заорать на ребёнка, употребляя неприемлемые слово: дрянь, паршивка, мерзавка, уродка. «Ах, ты сволочь! Ты что сделала, дрянь проклятая?» – орала Аллка на двухлетнего ребёнка, и в следующую минуту она обнимала её, приговаривая сюсюкающим тоном: «Ах, ты мой сладкий, ты моё сокровище, ты моя рыбонька». Если родные это наблюдали, они всегда молчали. «Надо подождать, пока Аллочка привыкнет к нашей семье, у неё было непростое детство». Мама никогда никого не осуждала, пыталась понять, приговаривая, что «просто люди разные». Она вообще за Аллку тогда взялась, решила её «направить». Мама когда-то мечтала быть врачом, но не получилось. Сестра пошла на геологический, сам он заканчивал МВТУ, и вот Аллочка должна стать медиком. Да, к сожалению, в институт ей не подготовиться, ничего, путь поступит в медучилище. Хорошая женская профессия, всегда востребованная и благородная. Эрик прекрасно знал, что Аллке и в медучилище будет трудно поступить: физика, химия, сочинение. «Нет, Эрик, не говори так, надо Аллочке помочь. Это наша задача. Ты с ней позанимаешься», – мама говорила всё это не терпящим возражения тоном. Какая же это была каторга разжёвывать Аллке закон сохранения энергии или законы газового состояния! Она не то чтобы забыла школьную программу, она её никогда не знала. Эрику было непонятно, как можно было быть такой тупой? Как? Он был вынужден талдычить ей материал шестого класса. Аллка в медучилище поступила, наверное, там все были такие же бестолковые коровы. Когда он сдавал свои сложные экзамены и курсовые, родители даже не знали, а когда Аллка, – её хвалили, не переставая: «Молодец, Аллочка!»