Бывшая графиня

Глава первая

Я высадила девчонку на пустой автобусной остановке.

— Уверена? — помедлив, крикнула я, когда она обошла машину и поравнялась с моим окном. — С тобой точно не нужно идти?

Девчонка замотала головой слишком категорично, чтобы меня это удовлетворило. Пока мы ехали, она приняла решение, и оно явно не было тем, каким нужно.

— Все запомнила? — я сильнее опустила стекло и задержала палец на клавише. Двери я заблокировала на автомате, едва моя пассажирка выбралась из машины.

— Да-да, — отозвалась девчонка — я даже не спросила ее имени! — не пряча раздражения. Настырная тетка ей надоела нравоучениями, она спешила отделаться от меня и совершить, к сожалению, непоправимое.

Я кивнула и ткнула пальцем в клавишу, давая окну закрыться. Вечерняя улица становилась еще темнее из-за чуть затонированного стекла, и силуэт девчонки расплывался во влажном воздухе. Я слушала мерное постукивание «аварийки» и смотрела девчонке вслед, гадая, как скоро она достанет телефон и все вернет на круги своя.

Она вытащила мобильный, даже не исчезнув из поля моего зрения. Я закусила губу, выругалась, сменила «аварийку» на поворотник и плавно тронула машину, убеждая себя, что сделала все, что могла.

Помочь можно тем, кто ищет помощи, но люди в большинстве алкают не удочку, а жилетку, самые наглые — рыбу, и чтобы красная и каждый день к столу. Всю свою жизнь… ладно, не всю, но ту ее часть, которой я откровенно гордилась, я посвятила спасению.

Животные были бы благодарней людей, а я не чувствовала себя каждый раз как оплеванная. Да, черт возьми, лучше бы я спасала верблюдов. Говоришь из раза в раз очевидные вещи, делаешь то, что вроде бы должен, а тебя выставляют дураком.

Эту пигалицу я подобрала — а лучше бы занималась котами! — на такой же вот остановке, рыдающую взахлеб, с синяком под глазом, в порванной куртке. Остальные делали вид, что их ничего не касается, и безразлично заходили в нужный им транспорт. Я остановилась, открыла дверь, позвала девчонку, и она села.

Сколько раз я думала: будь я мужчиной, они садились бы так же покорно или все-таки нет?

История, старая как мир, и надоевшая, как навязчивая дрянная мелодия в супермаркете. Застала возлюбленного с другой, а он возьми и предпочти другую. Случился небольшой скандал, во время которого «другая» благополучно сбежала, а моя пассажирка получила от возлюбленного синяк, сломанный зуб и пинок под зад. Квартира съемная, родители далеко, работа копеечная, денег нет, идти некуда. Я предложила — в полицию, в конце концов, рукоприкладство наказуемо.

Девчонка рыдала, согласно трясла головой, ее телефон надрывался в кармане, и я предупредила — выключи, не отвечай, кинь номер сейчас же в черный список. Паспорт при тебе — отправляйся в травмпункт, оттуда в полицию, пиши заявление. Сколько раз я это твердила? Черт возьми, заведу себе попугая, пусть старается вместо меня и тараторит важные, но напрасные вещи.

Девчонка не пошла ни в какой травмпункт, она названивает единственному, другого такого больше не будет. Все они так говорят и, что главное, в это безоговорочно верят, а откроешь любой материал из последних сводок — «единственных» как на жучке блох. Впрочем, когда «единственный» все-таки исчезает в любом из доступных ему направлений, другой «единственный» оказывается точно таким же, как по заказу.

И все сначала. Люди сами себе враги. И хуже, когда врагами они становятся собственным детям, и вот тогда — о, тогда на наши бедовые головы льются помои со всех сторон. Когда я сама была в такой ситуации — нет, даже хуже, и решила заняться помощью женщинам в трудной жизненной ситуации, потому что мне нужно было хоть что-то делать, а что я умела, да ничего, — моя куратор сказала: «Первое, что ты должна уяснить: помочь можно тем, кто сам этого хочет. Второе: это твоя работа. Закончен рабочий день, и все. Иначе сгоришь».

Первую часть совета я запомнила, вторую не исполняла до сих пор, хотя тогда, когда все начиналось, мне было необходимо гореть хоть чем-то, а сейчас… за четырнадцать лет ничего не изменилось, разве что я постарела и помудрела, но все еще надеялась сделать мир немножко лучше и исцелить смертельно больных.

В мои почти пятьдесят звучало безумно.

Девчонка, чье имя я забыла спросить, потому что таких девчонок я встречала десятки в неделю. Я позволила ей уйти, зная, что буду шерстить городские сводки происшествий и судорожно искать по скупым описаниям нужный район, похожий возраст, и рассчитывать, что в конце сообщат: «Был задержан».

Я еще чувствовала запах дешевых духов — явная же подделка, и слышала отчаянные всхлипывания как наяву. Не глядя, я протянула руку и приоткрыла окно, в машину ворвалась весна, в последние годы какая-то неуравновешенная. За пару недель в самом начале марта она сжигала сугробы дотла, вытряхивала людей из теплых курток, выманивала сонную, застенчивую траву, а потом каменела, нагоняла на город тучи, сыпала мелким колючим снегом, покрывала инеем позеленевший газон, словно ей нравилось, как за капризы ее поносили недобрым словом.

Странная весна у нас стала, любительница эмоциональных качелей. Ей бы на терапию, это нездорово, когда тебя любят за нежность и тепло, а ты хочешь казаться злобной стервой. Дышит мне в ухо зябкой влагой, напрашивается на брань, оседает на окнах каплями.

Светофор впереди замигал желтым, я не стала наглеть, я всегда берегла самое дорогое — жизнь, плавно затормозила, сделала музыку погромче. Завывал под незапоминающуюся мелодию популярный парниша на незнакомом мне языке, и складывалось впечатление, что его во время пения нещадно лупили.

Огромное нечто, неотвратимо и неправдоподобно медленно надвигающееся на меня, я заметила в боковом зеркале чисто случайно. Я успела рассмотреть белый плоский капот, чистый номерной знак, включенные фары ближнего света, к воплям певца добавились металлический скрежет и звон, а искрящаяся рекламой и светом фар улица превратилась в рассыпающийся острым стеклом калейдоскоп.

Я не почувствовала ни боли, ни страха. Я даже не потеряла сознание. Меня должно было перемолоть, как в жерновах, сдавить, не оставить живого места, но когда наступила тишина, лишь саднил локоть, будто я неудачно упала с велосипеда на низкой скорости. Стояла темнота, на сомкнутых веках было мокрое, я зажмурилась сильнее, проморгалась и с опаской открыла глаза. Меня окружала мутная серость, и я утыкалась в нее лицом, как в туман.

Пахло конским навозом и пряной весенней гнилью, по-комариному дребезжало в ушах, дальше собственного носа я ничего не видела, кроме вонючего болотца и руки — изящной, затянутой до запястья в темно-синюю ткань. Все остальное тонуло в сером мареве. Я дернула плечом, локоть откликнулся короткой болью, и тонкие пальцы руки сжались, впустую хватая грязную жижу.

При аварии что-то случилось с ремнем безопасности, меня вышвырнуло из машины, это спасло. Очки слетели, подводит слух, я получила травмы и, видно, серьезные, но я жива, а глумливый смех и злорадные крики, которые я начала различать, пустое.

— Дурная барыня! Дурная! Растащиха! Распутня!

— Вставайте, барыня, подымайтесь! Негоже так, под копытами-то, лежать! Городового кликнут!

— Ишь, разлеглась! А ноги-то, ноги-то голые! Растащиха!

Туман рассеивался, ко мне возвращалась способность видеть. Вокруг меня было что-то сильное, длинное, тонкое и, как ни странно, живое, сквозь пальцы сочилась странная вязкая грязь, непохожая на прекрасно знакомые лужи и пахнущая совершенно не так, как должны пахнуть лужи — бензином, машинным маслом, пролитой кем-то «омывайкой» и незнакомой мне коммунальной химией. Сколько раз меня, как и любого прохожего, смачно окатывала пролетевшая мимо машина, и сколько раз я, как и все, посылала на голову идиота-водителя кары. Трудно сказать, настигла ли кара хоть одного…

В ухо мне кто-то захрипел, я в ужасе подскочила, снова ударилась локтем, заполошно повернулась и уткнулась в морду склонившейся ко мне лошади. Лошадь фыркала, осторожно переступала ногами, и, хотя она вела себя смирно, я перепугалась. Кто-то бесцеремонно спацал меня за лодыжки и поволок прямо по луже, я не сопротивлялась.

Безобидная лошадь, которой не место было на трехполосной городской улице, пугала больше, чем предсказуемые видения. Лошадь видением не была.

Издевательские крики и смех заглушил торопливый свисток, меня вытащили наконец на свет, и он оказался настолько ярким, что я зажмурилась.

Это свет операционной лампы, нужно довериться врачам, а все, что привиделось, после исправит психиатр.

— Не виноватый я, вашблагородие! Как Всеотец велик видит, не виноватый! Барыня выскочила, и чего поперек неслась, дороги не разбирая! — монотонно и униженно оправдывался какой-то мужчина. — Да у кого вон спросите, не виноватый!

— Правда, правду он говорит, вашбродь! Барыня блажная, не иначе!

— Живая хоть?

— Да что ей станется?

Я смаргивала выступившие слезы, дул сильный, соленый, словно с моря, студеный ветер, и меня начало нешуточно трясти. Я облизывала губы, терла глаза, хваталась за виски, терзала длинные, густые, растрепанные волосы, забыв, что перемазана в уличной грязи, и смех становился громче.

Передо мной возникло усатое лицо, и меня разве что не обнюхали. Брезгливо мне протянули руку, и я встала, не чувствуя ни собственных ног, ни чужой предложенной мне руки, и смех преследовал меня, как паяца на арене. Я вглядывалась в свой кошмар. Длинные, мрачные одежды, женщины все в платках, мужчины в головных уборах, забитая людьми и конными экипажами проезжая часть, все встали, всем интересно, серое небо царапают голые продрогшие деревья, везде камень и покрытый патиной металл, и возвышается громада казенного здания.

Городовой, тщательно вытерев запачканную перчатку, опомнился и сунул в рот свисток.

— Барыня! Барыня! Барыню переехали! Ой, не видать мне света белого, барыню переехали! Куда смотрел, Акимка, кривая твоя харя! Ай, барыня!

Под пронзительный бабий визг, рьяный свист городового и улюлюканье меня опять схватили и поволокли, и снова я не противилась, лишь рассматривала неровную брусчатку и бесконечные лужи на ней. Свистел, разгоняя зевак, уже не один городовой, а несколько, и замершая улица вздрогнула, забурлила, вернулась мгновенно к прежнему упорядоченному хаосу, а я смотрела на мир вокруг, боясь что-то понять.

Я совершенно точно не пострадала и боль в локте перестала замечать. Мне холодно, мне давит грудь. Корсет, который только что мне наложили на переломанные ребра травматологи.

— Барыня? — плаксиво всхлипнула визгливая баба и, размахнувшись, сильно ударила меня по щеке. — Глянь, Акимка, живая… Барыня, чего кинулись-то? Акимка, укрой барыню чем, застынет.

— Да чем?

На меня смотрел единственным глазом молодой бородатый парень и отмахивался от низенькой, похожей на колобка, полногрудой женщины в длинном сером платье, но с неожиданно ярким платком на плечах. Синие, красные, желтые цветы заколдовали, я не могла отвести от них взгляд, хотелось прикоснуться к ним пальцем и убедиться в их существовании. Руки, я чувствовала, ледяные, но холод терзал будто бы не меня.

— Нюрка, вона, платок сыми! — сообразил наконец Акимка и, не дожидаясь, пока Нюрка прочухается, сорвал с нее платок и издалека, как на прокаженную, накинул его на меня.

Не стало ни теплее, ни спокойнее, хотелось закрыться от мира, который пугал. Зачем меня вытащили из-под лошадиных копыт, там так хорошо, и нет ни конных офицеров, кидающих на меня высокомерные взгляды, ни дам, хихикающих в мою сторону из будто нарочно замедляющих ход колясок, ни прочего сброда, тыкающего в меня пальцами.

Лошадь, черт бы ее побрал, была самым привычным. Все остальное — низкобюджетная декорация, которой для достоверности додали смрад и приглушили природные краски.

Нюрка злобно запыхтела, уставившись на Акимку, но платок не забрала, а Акимка прикидывался непричастным и не отрываясь смотрел на другую сторону улицы. Нюрка по-кобыльи задрала верхнюю губу, подслеповато прищурилась на казенный дом, и я проследила за ее взглядом. Открылись двери, вышли несколько серых мужчин — все здесь серое! — появился высокий, представительный, но какой-то нескладный, словно слепленный из нескольких человек, как монстр Франкенштейна, мужчина, и молодая женщина в строгом платье и фартуке вывела за руку девочку лет шести.

Нюрка ахнула, заметалась, но было поздно.

— Мама!

Мне показалось, что мир разбился вдребезги второй раз.

Глава вторая

— Мама! Мамочка! Мама! Где моя мама!

Нет-нет-нет-нет, держите ее, держите, она сейчас бросится через дорогу! Я зажала рукой рот, вдыхая тяжело и громко, и боялась оторвать взор от малышки, которую — слава богу! — уже крепко схватили и опомнившаяся женщина в фартуке, и один из вышедших мужчин. Франкенштейн, закрывая от меня девочку, злобно озирался по сторонам.

Наши взгляды встретились, и я осознала две вещи: я удивительно хорошо вижу без очков и я боюсь этого человека.

— Пойдем, пойдем, — торопливо тянула меня в сторону Нюрка, — пойдем, барыня, вам больше туда нельзя. Все, — сурово прибавила она, когда я отвела взгляд от Франкенштейна и девочки, — все, а неча теперь слезы лить, барыня. Там таперича жизнь своя, у вас своя.

Подумав, она потянула было платок с моих плеч, но передумала.

— Ну, прощевайте, барыня! — и Нюрка, снова оскалившись, покачала головой, одним движением все-таки сдернула с меня платок, повернулась и потрусила прочь.

Акимку я уже и вовсе не видела, а когда опомнилась и стала искать на той стороне улицы дочь…

Господи. Дочь! Чужой город, чужие краски, звуки и запахи, чужое тело, чужие люди, но отчаянное «Мама!» ни с чем не спутать. Малышка кричала мне.

Мама. Безумно ранит в самое сердце. Бессчетное количество раз при мне так называли других женщин, и ласково, и гневно, с любовью и равнодушно, но слышать «мама», когда зовут тебя так безнадежно, будто в последний раз, словно моя дочь никогда меня больше не увидит и знает это, — невыносимо, и я искала незнакомую мне малышку среди безликой толпы.

Но никого уже не было, двое серых мужчин не спеша возвращались по лестнице обратно в здание, и в поток вклинилась, чуть всех задержав, закрытая темная карета с гербом. Я потеряла ее из виду почти сразу среди десятков таких же темных, с гербами и без, карет.

Грязным рукавом, потому что мне нечего терять, я размашисто провела по лицу. Где я, кто я, почему меня разлучили с дочерью, почему гоготали люди, зачем я сломя голову бежала через дорогу? Почему Нюрка, уверившись, что я цела, ушла, как знать меня не хотела, куда мне теперь идти?

Я побрела по грязной брусчатке, не чувствуя больше холода, не ощущая ни боли, ни стыда. Ни боль, ни стыд не характерны для человека, лежащего на операционном столе, хирурги обо мне позаботятся, но причинять подобные муки бесчеловечно для подсознания. Я обязательно задам психиатру вопрос: в бреду проявляется то, чего мы больше всего боимся? Дочь — наверное, дочь! — которую я единственный раз в своей долгой жизни смогла зачать, но не смогла выносить, дочь, покинувшая меня после трех с половиной месяцев жизни под моим сердцем.

Даже здесь у меня отобрали дочь. Я не пережила удар фуры, я в аду, и мне предстоит маяться вечно?

Тогда швырните меня на сковороду и дайте забыть все, что я тут видела и слышала. Я не была хорошим человеком… наверное. Я многое сделала не так, но я не заслужила такие пытки. Это «Мама!» до сих пор заглушает конское ржание, стук колес, крики газетчиков и торговцев, брань извозчиков, свистки городовых. Если я лягу и засну прямо здесь, на этой вот улице, рядом вон с тем бродягой, мне станет лучше? Я перестану слышать детский крик, наступит блаженная тишина, меня окутает дрема и я смогу немного поспать?

Но я не легла, прошла мимо бродяги, углядела впереди небольшую нишу и забилась в нее, сжалась, смотрела на отчетливый блеклый мир. Никто не описал ад, какой он есть — вот у меня отныне прекрасное зрение, но все, что видят мои глаза, — сто пятьдесят оттенков серого. На улице ранняя весна, лишь снег сошел, и люди тепло одеты, не то что я…

Мой личный ад напоминает мне, что было со мной однажды. Перечисляет все, что я имела в виду, когда говорила другим женщинам: «Вы тоже сможете».

Что-то сильно толкнуло меня в бок, и я отпрыгнула, запутавшись в длинной юбке. Она, непонятно какого цвета, несуразная, сзади пышная, спереди прямая и чуть зауженная в коленях, запачканная в грязи, мокрая, липла к ногам, и я ее одернула.

— Анна? Всеотец всевидящий, Анна, вы ли это? Душенька, Анна Дмитриевна, что с вами, взгляните же на меня! Жорж, Жорж, идите скорее сюда, что вы копаетесь, графиня Анна Дмитриевна в беде!

Молодая, нарядная, яркая, как тропический редкий цветок, женщина с изумительно затейливой прической жеманно звала на помощь, не приближаясь ко мне. Рядом с ней идолом высился высоченный лакей с палкой в руке, и его ее крики не трогали абсолютно.

— Анна Дмитриевна, вы узнаете меня? — всплеснула руками цветочная фея, но едва я сделала шаг, она отскочила прочь и натолкнулась на собственного холуя, которого все еще никак не касалось происходящее. — Я Софи, Софи Яблонская, ну что же вы! Жорж, наконец-то, как вы долго! Анна Дмитриевна меня не узнает!

Жорж, чье буржуинское пузо наверняка потом, спустя лет этак тридцать, послужит карикатуристам вдохновением, при виде меня вздрогнул, но промолчал, лишь коротко кивнул лакею, и тот соизволил раскрыть над его головой зонт, хотя дождя не было. Или я не чувствовала, что он идет?.. Жорж взял под локоть свою спутницу, что-то быстро затараторившую, перебил ее парой коротких фраз, и кукольное лицо Софи преобразилось.

— Не может быть! — экзальтированно воскликнула она, известив о своем сомнении всю улицу. — Анна Дмитриевна, нет, я не верю!

Жоржу ее неверие было до фонаря, он снова сказал ей что-то и повел прочь, придерживая за локоть. Софи пару раз растерянно оглянулась. В ее взгляде больше не было ни капли сочувствия, лишь адское любопытство.

Каким еще может быть любопытство в аду?

— Барыня! — услышала я и поняла, что окликают меня уже не впервые. Дворник с сияющей бляхой на груди толстым пальцем указывал мне убраться вон. — Не надо вам тут стоять, барыня, дом тут приличный.

А я больше к священному сословию приличных людей не принадлежу? Графиня Анна Дмитриевна, может, эта Софи действительно обозналась?

Представительный господин Франкенштейн, дочь, бонна, карета с гербами, мое платье… ткань явно не из дешевых, прислуга, давшая мне пинка. Я, кажется, сброшена с Олимпа не то что к простым смертным — на самое дно, и у меня нет крыши над головой. Я ничего не заслужила.

Что мне кричали простолюдины? Блудница, распутница… нет, не то.

— Простите, что значит «растащиха»? — кинулась я к женщине, которая мне показалась милой. Легко ошибиться в людях, спору нет, но женщина не выглядела как та, кто сходу пошлет… куда подальше. — Сударыня?..

Так смотрят на бомжей и опустившихся донельзя пьяниц, решая, вызвать ли полицию и выгнать из вестибюля метро или проявить снисхождение. Я отступила, вспомнила, что видела недалеко бродягу, только вот я успела уже пройти достаточно, чтобы потерять его из виду.

Как выгляжу я сама? На мне дорогое, бесспорно, платье, есть даже перстень с крупным камнем, но я вся вымазана в грязи, как последняя нищенка-замарашка. От меня несет — господи! — дерьмом, и то, что это конский навоз, дело уже десятое… Для тех, кто может меня узнать, я, видимо, неприкасаемая, для тех, кто видит меня впервые, я нечто среднее между выкинутой на улицу содержанкой и побирушкой, которой повезло найти, а может быть, и стащить барское платье.

Пока я еще не решила, жива я или же нет, мне нужно о себе позаботиться. Первое правило — маску сначала на себя, затем на ребенка, и я, потискав на пальце перстень, решительно пошла по тротуару, придав себе надменный и независимый вид. Если Софи не ошиблась, то добрая половина тех, кто сейчас гадливо косится на меня, не стоят пыли под моими ногами. И эта мысль мне в голову бы никогда не пришла там, где я сейчас лежала в реанимации. Но здесь вы сами, господа, расчеркали себя по сословиям.

«Ломбардъ Поросенков и с-ья, Нивенбургъ, закладъ с 1854». Занятной вывеске я поухмылялась, подобрала юбку, поразившись, насколько заученным вышел жест — а ведь я не носила юбки, пожалуй, со школы, — и поднялась по крутым ступенькам.

— Что желаете-с? Заклад, выкуп?

Какая изумительная выдержка, подумала я, пытаясь улыбнуться вышколенному приказчику. Он зрил перед собой чудовище, но одновременно и клиента, и не доставил бы этот клиент ему проблем.

— Заклад, — я не без труда стянула с пальца перстень и, подойдя к стойке, положила его на тарелочку.

Было странное чувство, что мне жаль этот перстень, с ним связано что-то личное, что-то важное, но я подавила рефлексии на корню. Сейчас главное выжить, грустить буду потом. Никто, ни одна живая душа, как я поняла, по доброте мне не поможет, и все, что может меня спасти, как всегда и везде, — деньги.

Перстень был прекрасен. Работа явно не кустаря, а ювелира с громким именем. Приказчик важно прошел за стойку, сунул в глаз прибор, похожий на монокль, долго рассматривал перстень то на вытянутой руке, то поднося его чуть ли не к носу.

— Можно ли поскорее, — взмолилась я, придав голосу подобающую нервозность. — Вы видите, что приключилось? Мой экипаж опрокинулся, мою компаньонку отвезли в больницу. Деньги нужны срочно, но цену этому перстню я знаю.

— Сколько-с изволите просить?

Я прогадаю, какую бы сумму ни назвала.

— Три тысячи.

Знать бы еще чего. В моем бреду мне должны были выдать инструкцию по прохождению квеста.

— Три тысячи-с-с-с… — зашипел приказчик, возвращая перстень на блюдечко. С моноклем в глазу он выглядел как Терминатор. — Сему перстню хорошая цена полторы-с, но мы заведение не благотворительное-с. Понимаю ваше горе, — поспешно добавил он, — могу дать семьсот пятьдесят кун по закладу-с. Под четырнадцать процентов годовых, сто пять кун вперед пожалуйте-с.

Я зашарила руками по платью. Карманов нет, нет ни кошелечка, ни сумочки, вообще ничего, и пронзила безумная мысль — что это было за казенное здание? Я же не могла без документов быть в суде?..

— Сударыня?

Приказчик стал нетерпелив, хотя никого, кроме меня, в ломбарде не было, никто его не торопил, и распугать я могла разве что двух онемевших от моего вида канареек. Я до боли выпрямила спину и тряхнула головой.

— Деньги… после пришлю, — высокомерно сказала я, оттопырив губу, но впустую. Люди в подобных заведениях чего только ни повидали.

— Ежели после-с, то могу только выкупить-с, — пожал плечами приказчик. — Цена будет другой, четыреста кун-с, деньги сразу.

Эта невозмутимая тварь меня только что обобрала больше чем на тысячу. Я скрипнула зубами. У меня есть выбор? Может искать другой ломбард, но условия, скорее всего, везде окажутся одинаковыми.

— Шестьсот, — твердо сказала я. — Я не купчиха торговаться.

— Как Всеотец свят, сударыня, шестьсот не могу, — приказчик прижал руку к груди, словно так выглядел участливее и честнее. — Четыреста пятьдесят, последняя цена, — и, пока я не открыла рот, прибавил: — Паспорт пожалуйте-с.

— Паспорт?..

Тебе, может быть, код с «Госуслуг» еще назвать, выжига?

— Сударыня! — воззвал к моей совести приказчик — нашел, что выкликивать, я ее оставила где-то за порогом собственного двадцатисемилетия. — Без паспорту-с такую вещь принять не могу, только в заклад, а тогда пожалуйте…

Я, не дослушав, схватила перстень и выбежала из ломбарда, едва не забыв про крутую лестницу и потому чуть не споткнувшись. Я вовремя ухватилась за перила, сумела не уронить перстень, успела подумать, что нужно идти к какому-нибудь ростовщику, который даст мне процентов десять реальной стоимости проклятой цацки.

Стоя у подножия лестницы, я подняла голову к небу. Безразличные ко всему, серые, тяжелые, напитанные влагой, готовой вот-вот пролиться, надо мной ползли облака, цепляясь за тонкие шпили на крышах. Быть может, серый полог сейчас разойдется, меня ослепит белый свет и улыбнется веселый реаниматолог? Отпустит шуточку, почему-то реаниматологи самые веселые доктора. Окликнет меня, проверит мою реакцию.

— Анна Дмитриевна!

Голос прозвучал близко, но не с небес. Я вздрогнула, я сама себе возле ломбарда казалась попавшей в ловушку. Люди шли мимо, и им тоже было на меня наплевать, всем, кроме кого-то одного.

— Анна Дмитриевна!

Высокий и, судя по комплекции и ловкости, молодой еще человек благородного, чтоб его, сословия возник ниоткуда, коротко поклонившись. Скулы у него были острые, как у киногероя, а манеры выявились паршивые.