Генерал драконов. Его одержимость

Глава 7

Треск в очаге госпожи Даррет звучит как ледяной хруст под сапогом посреди лета — неестественно и зловеще. Он впивается в тишину пустого коридора острыми пиками звука.

Мое сердце падает куда-то в пятки, замирает, а потом начинает колотиться с такой силой, что я слышу его стук в ушах.

Черный огонь снова здесь. Я не уничтожила заразу полностью в доме бабушки Хлои, а поглотила только один очаг.

Неужели он следует за мной? Или он просто везде, как чума, медленно заползая в дома горожан через теплые очаги?

Меня охватывает холодный, рациональный ужас. В доме Тома Рединга огонь убил его хозяина. В доме бабушки Хлои — чуть не убил, и только мое вмешательство спасло ей жизнь: я вдохнула его, и бабушка очнулась. Что теперь ждет в доме госпожи Даррет?

Дверь в кухню оказывается приоткрыта, и оттуда не доносится ни привычной для этого дома ругани, ни звона посуды. Только этот проклятый размеренный треск.

Я делаю осторожный шаг, потом другой. Двигаюсь так, словно подкрадываюсь к спящему зверю. Пальцы сжимают юбку платья, и в голову приходит мысль, что Каспер прав — одежда и правда мне мала. Она сковывает плечи, мешая нормально двигаться.

Этот огонь разве может возникнуть сам по себе? За его появлением должен кто-то стоять. И этот кто-то — очень могущественный маг.

Я тихонечко заглядываю в кухню.

Госпожа Даррет сидит за столом, склонившись над счетной книгой своих пекарен. Ее острый профиль обращен к окну, спина — ко мне и к камину. Она что-то бормочет, водя костлявым пальцем по колонкам цифр. А за ее спиной, в очаге, пляшут те самые черные тени.

Они лижут поленья, не оставляя следов гари, лишь заставляя камни издавать самый жуткий хруст, который я когда-либо слышала.

Госпожа Даррет тяжело вздыхает и устало трет переносицу. Я так привыкла видеть ее всегда энергичной, громкой, что сейчас эта тихая утомленность делает из нее незнакомку.

— Как же болит голова, — бормочет она еле разборчиво.

И я слышу, что силы в ее голосе почти не осталось. Кажется, огонь пожирает и ее жизнь.

Я присматриваюсь к ее руке, всегда такой широкой кисти и пухлым пальцам, и вижу, что они странно худы. Да и сама она словно разом сдала.

Это черное пламя пожирает ее изнутри. И пусть она та еще вредина, что изводила меня почти каждый божий день, я не хотела бы, чтобы она вот так погибла жуткой смертью.

Чейз не увидел, что пламя нанесло мне вред. Значит ли это, что я могу его безнаказанно впитать? Ведь по-другому госпожу Даррет не спасти. Тому Редингу тогда не помогло даже то, что его увезли на карете далеко от очага.

К тому времени, как господин Даррет вернется из пекарни, его жена будет мертва. Этот добрейшей души человек будет разбит, потому что никто так не любит жену в городе, как он. Добряк и злюка — так называли их соседи. Но сами супруги жили в мире. Однажды я видела, как господин Даррет в один миг прогнал ее сварливость одним только полевым цветком, принесенным после работы.

Соседки поговаривали, что она такая стала, потому что тащит все на себе и по натуре бойкая женщина, а рядом с ней мягкий муж, с добрейшей душой, с чувством юмора, но почти бесполезный и на работе, и в быту.

Я не хотела бы, чтобы вся эта идиллия разрушилась. Я же могу помочь — впитать этот огонь в себя. Пока не поздно, нужно действовать, чтобы не случилось беды, как с Томом Редингом.

Но как? Вчера я вдохнула огонь у бабушки, потому что меня вело слепое отчаяние. Сейчас же во мне бушует страх.

А вдруг вдохнуть его во второй раз смертельно? Ведь я всего лишь слабая магиня, которая еще не знает последствий поглощения этой гадости.

Что, если оно меня сожрет? Я же еще не жила толком. Моя первая любовь была такой неудачной.

Я даже целовалась только один раз. Как же быть?

«Ты не печка, чтобы жечь в себе хлам». Слова бабушки, сказанные во сне, отзываются в памяти едким укором.

Я не печка. Но кто же я тогда? Собиратель чужой смертоносной грязи? Что, если это и есть моя настоящая сила?

Черное пламя будто чует мое замешательство. Оно колышется, и одна из темных нитей дергается резче. Госпожа Даррет вздрагивает, заваливается набок и стонет.

Время истекает.

Я влетаю в кухню, грохнув дверью о стену. Хозяйка вскрикивает от неожиданности и оборачивается, ее лицо искажает привычная злоба и невероятная усталость.

— Амели! Дерзкая девчонка, я тебе говорила…

Но я ее уже не слушаю. Снова опускаюсь на колени перед очагом, сцепляю руки в замок, чтобы унять дрожь, и задерживаю дыхание. Когда тремор проходит, я протягиваю правую руку к огню.

— Что ты делаешь?! Встань немедленно! — хрипит через силу госпожа Даррет, и в ее голосе сквозь злость пробивается испуг.

В этот раз я не моргаю, а сосредоточенно смотрю прямо в черное пламя, пока камни не начинают трещать чуть глуше, а сами языки — тянуться ко мне.

Мне стоит невероятных усилий не отпрянуть от этой пугающей черноты. И снова возникает та же нестерпимая, физическая потребность глубоко вдохнуть во весь объем легких.

И я медленно втягиваю в себя черный дым.

Он срывается с поленьев, устремляется ко мне единой струей. Проникает в меня через ноздри, идет по горлу вниз и заполняет грудь.

Но наполненность быстро проходит, оставляя после себя обычные ощущения, будто ничего не произошло. Только в ушах бьется бешеный ритм моего пульса.

Камни в очаге разом замолкают, и в тишине становится слышен только треск обычного, доброго, оранжевого пламени.

Я это сделала! Снова.

Я оборачиваюсь к госпоже Даррет, улыбаюсь, а она впервые смотрит на меня без злости во взгляде.

— Ты что-то сделала, да? — тихо спрашивает она, и я вижу, насколько у нее побелели и пересохли губы.

— Теперь все хорошо. — Я улыбаюсь одними уголками губ.

Спасла, но мне все равно страшновато, что это за дым я снова вдохнула в себя.

Внутри пусто и странно чисто. Нет ни боли, ни жара. Только легкое головокружение, словно не ела целый день.

— Снова наш домовой дурью мается? Да сколько можно. Вот бы можно было выгнать его навсегда. Сил моих нет… — бормочет госпожа Даррет медленно, словно в полусне от недостатка сил.

Я прислушиваюсь к дому и понимаю, что ее желание исполнилось. К сожалению, в доме, где появляется черный огонь, нет больше домовых.

— Он ушел. Больше не придет. — Я поднимаюсь на ноги, и меня шатает то ли от долгого времени на корточках, то ли еще от чего.

— Серьезно? Отлично! Я щедро заплачу тебе за то, что прогнала его. Давно пора, а то корчила из себя магистра переговоров, — бормочет заплетающимся языком госпожа Даррет.

Я удивленно смотрю на нее.

— Я не прогоняю домовых. Не говорите так. Дом без домового — дом, где никогда не было любви. Они — хранители очагов.

Я ни в коем случае не хочу, чтобы по городу обо мне пошла такая слава. Не для этого я столько времени налаживала отношения с домовыми и горожанами.

— Они домомучители! — Госпожа Даррет легко хлопает ладонью по столу.

В ней почти нет сил, но она спорит до последнего. Вот такая она — госпожа Даррет. Мне кажется, что, когда настанет ее час отправиться на тот свет, она и с небес умудрится ворчать на всех.

Но я и не подозревала, какие слухи после ее спасения пойдут по городу.

Глава 8

Госпожа Даррет платит не щедро, а с привычной скуповатой расчетливостью, прибавляя к монетам жесткий кусок вчерашнего хлеба «для ребятни».

Покидая ее дом, я прислушиваюсь к собственному телу. Все ли как всегда? Сердце бьется встревоженной птицей в клетке, легкие дышат на полную, а желудок привычно урчит от голода.

Но то ли я себя накручиваю, то ли появилось кое-что новое — чувство покалывания в груди.

Это может быть испугом и самовнушением, а может быть серьезным сигналом беды.

Сделала ли я все правильно, когда спасла еще госпожу Даррет? Не навредила ли себе? Не знаю, но по-другому поступить не могла, учитывая обстоятельства.

Мне нужно поговорить с Чейзом, но не для того, чтобы признаться, а чтобы просто посмотреть на его реакцию. Увидеть в его глазах подтверждение, что я все еще их Амели, а не ходячий черный огонь.

По дороге в наше логово, полуразрушенную часовню на окраине Дикорозии, я слышу новый слух — умерла вдова Элли Браун. Сестра начальника Чейза.

Наше логово встречает меня шумом и теплом.

Младшие — Лео, Мэлли и Ноа — варят на костре похлебку из того, что удалось раздобыть за день. Каспер, сидя у стены, что-то тихо напевает, перебирая струны старой разбитой лютни. Увидев меня, он умолкает, и его взгляд становится оценивающим.

После разговора о платье между нами появилась какая-то неловкость, и я стараюсь на него не смотреть. Кладу заработанные деньги в кувшин, и монеты звонко падают на дно.

Так-так-так, похоже, сегодня там совсем мало. Правда, еще не все старшие вернулись, поэтому рано судить. Черствый хлеб кладу в плетеную корзинку и накрываю куском ткани, чтобы не стал еще жестче.

— Ну что, Даррет тебя живьем сожрала? — кричит кто-то из темноты таким наигранно писклявым голосом, что даже не могу понять, кто из ребят ко мне обращается.

— Почти. — Я сажусь на деревянную скамью и вытягиваю уставшие ноги.

— Не ходи больше к ней! — бурчит Каспер, откладывая лютню в сторону. — Что она сделала на этот раз? Ты почему такая бледная?

Бледная?

Я прикасаюсь к своим горящим щекам. Вроде как всегда.

— Больше она меня не позовет. Ее домовой ушел навсегда. — Я очень стараюсь, чтобы голос звучал естественно, но в нем все равно проскальзывает грусть.

В часовне наступает тишина. Даже младшие перестают шуметь и болтать обо всем на свете, потому что мы знаем: домовые уходят редко, а уж насовсем — почти никогда. Только в случае, если дом не спасти.

Я чувствую на себе вопросительные взгляды и тяжело вздыхаю:

— Помните, я вам говорила про черный огонь, который я вижу?

— Из-за которого трещат камни? — Лео тут же подбегает ко мне и берет за ладонь.

— Да. — Я протягиваю руку и треплю его по волосам. — Он самый. Вот этот огонь пришел и к госпоже Даррет.

— И ты его тоже прогнала, да? Как из дома бабушки Хлои?

Я растягиваю губы в улыбке и киваю, ловлю на себе тяжелый взгляд Каспера. Он буквально отскакивает от стены, рядом с которой сидел, и тут же оказывается рядом.

— Амели, что не так? Я знаю это выражение лица.

— Все хорошо, — вру я. — Просто беспокоюсь об этом. Кажется, этот огонь распространяется по городу и поражает все больше очагов.

— Не лезь туда, — вдруг отрезает Каспер так, словно он мой отец, которого я никогда и не знала.

Я молчу, потому что сама еще не решила, как быть с этой эпидемией.

И тут в логово заходит Чейз, на ходу снимает кепку с острым козырьком и оглядывает всех.

— У нас все в порядке? — первое, о чем спрашивает он.

Ребятня бежит к нему обниматься.

— Чейз, а ты почему так рано? — Лео висит у него на правой ноге.

— У тебя выходной? — спрашивает Ноа и сразу выдает последние новости: — Сейчас все в порядке, но бабушка Хлоя чуть не умерла из-за черного огня. Амели ее спасла.

Чейз тут же находит меня глазами.

— Когда это случилось? — Он подхватывает Лео на руки, отцепляя его руки от ноги, и встает передо мной. — Что произошло? Как бабушка Хлоя?

Я всегда немного теряюсь под таким его требовательным взглядом. Он словно видит меня насквозь.

Поднимаю на него осторожный взгляд. Видит ли он во мне какие-то изменения? Вроде нет, иначе бы уже сказал.

Я коротко рассказываю, что произошло днем и почему его не стали дергать. Молчу о том, что вдохнула в себя огонь.

— Амели и вреднючку Даррет спасла от черного огня, — немедленно сдает меня Ноа.

Чейз тут же задает закономерный вопрос:

— Как?

Я пожимаю плечами:

— Сама не поняла. Видимо, огонь меня боится.

Если расскажу, что вдохнула его, тут такая паника поднимется. Лучше промолчу. Все равно с бабушкой Хлоей это получилось спонтанно. Да и повторила бы все, лишь бы ее спасти.

Я же цела. И вроде даже здорова.

— А ты что так рано? — перевожу стрелки разговора.

Чейз садится рядом со мной, на одном его колене оказывается Лео, на второе запрыгивает Ноа.

— В городе творится какая-то чертовщина. Говорят, что люди умирают дома непонятно от чего. Словно их покидают жизненные силы. Причем это касается всех возрастов, мужчин и женщин, стариков и детей. Меня даже начальник снял с поста и отправил к нему домой, чтобы я посмотрел на его семью — не заболели ли они. Ну и по его родне прошелся.

Я вижу, что Чейз словно хочет сказать что-то еще, что его очень беспокоит, но не решается.

— Ты что-то увидел? — спрашиваю я, зная, что Чейз видит болезни, словно они имеют плотность и внешний вид.

Он отрицательно качает головой, глядя в пространство, а потом поднимает на меня взгляд и эмоционально выдает:

— Но я был у сестры начальника, вдовы Элли Браун, и ничего на ней не увидел. А потом она умерла.

В часовне повисает задумчивая и напряженная тишина.

— В ее очаге трещали камни, — добавляет тихо Чейз, и у меня по коже пробегает волна мурашек.

Глава 9

Если Чейз не видел охватившую вдову болезнь, это значит, что он не видит и какой вред это пламя наносит мне.

Осознание этого на секунду пронизывает страхом. Какие последствия меня ждут? Я тоже погибну?

Даже пальцы начинают дрожать, но я сжимаю их в кулаки. Нельзя паниковать, нужно включать мозги.

Если бы такой страшный огонь, который за час забирает жизнь, убивал меня, я бы уже это почувствовала, так?

Так.

Могу ли я изменить сейчас факт того, что уже впитала в себя два черных пламени?

Нет. Я ничего не могу с этим сделать.

Я отвечаю не только за свою жизнь, но и за жизни младших. И не могу позволить страху загнать себя в угол.

Похоже, черное пламя становится похожим на эпидемию. Очаги по всему городу трещат, поглощая жизни людей, и даже старший не может распознать эту болезнь.

Я смотрю на Чейза и вижу, как он посерел лицом от мыслей.

— Ты не всесилен. — Я подхожу к нему и кладу руку на плечо.

Но вижу, что мои слова не утешают его. Мы все понимаем силу его дара и тот груз, что он с ним несет. Знаем, как он гордился, когда нашел нормальную работу на пристани. А теперь он не увидел смерть, когда она уже душила вдову Браун.

Конечно, это бьет по всем его убеждениям. Он всегда нам говорил, что увидит у нас болезнь и мы можем быть спокойны. Всегда первым замечал, что кто-то из младших заболевал. Но теперь он столкнулся с заразой, которую не может распознать своим даром, и не знает, что с ней делать.

Неизвестность всегда пугает.

— Вот именно! — Чейз поворачивает ко мне голову. — Я ничего не увидел. Ни тени, ни пятен, ни тумана, даже воздух был обычным. А если я не вижу эту заразу, то как мы сможем с ней бороться?

Каспер напряженно смотрит на наш очаг. В нем потрескивают дрова, но не камни. Пока что, но кто знает, что будет через минуту или через час.

Оранжевые языки пламени задорно пляшут, и им нет никакого дела до того, что у нас происходит.

Мы с Каспером и Чейзом переглядываемся. Кажется, мы сейчас думаем об одном и том же — об опасности у нас под носом.

— Погасить очаг? Дни теплые, а ночью будем друг к другу жаться, — предлагает Каспер.

Чейз отрицательно качает головой.

— Если мы еще выдержим, то младшие тут же простынут. А с каждым днем ночи будут холоднее и промозглее. Влажность будет пробирать до костей. Это не выход.

И я с ним согласна.

Каспер смотрит на меня:

— Ты тогда говорила, что Тома Рединга не спасло, что его очаг потушили. Так?

— Да. Если появилось черное пламя, то даже затуши обычное — оно все равно не гаснет, — киваю я. — Но если я здесь, мы в безопасности. Я могу заставить черное пламя погаснуть.

Чейз поднимает на меня тяжелый взгляд:

— Какой ценой?

Он всегда был не по годам зрелым и проницательным. Иногда мне казалось, что он видит меня насквозь. Вот и сейчас своим вопросом попадает точно в цель.

Я неопределенно пожимаю плечами.

— Да никакой, — говорю я, а сама не уверена в своих словах.

— Амели, ты лучше меня знаешь, что такая смертельная магия не уходит просто так. Ее даже не потушить, она все равно забирает жизни. А ты просто подходишь — и пламя отступает?

Понимаю, как неправдоподобно это звучит, но не хочу подкидывать лишний повод для беспокойства. Иначе тут разведут такую суету, что думать станет невозможно. Похоже, у нас выход один.

— Нам нужно уходить из города, — тихо говорю я.

Чейз смотрит на меня с досадой и болью, но кивает. Он тоже понимает, что нет ничего дороже жизни.

Каспер выступает резко против:

— Но мы с таким трудом здесь обосновались! Куда мы уйдем? Где найдем крышу над головой для нас всех? Чейз, ты же только устроился на работу. Амели, а ты только стала известна по городу. Да и я получил работу во дворце. Я не могу отказаться от нее!

Я с болью смотрю на Каспера. Чейз опускает голову.

— Я понимаю, как тебе важна эта работа. Но ты же еще не потратил аванс?

Каспер сжимает челюсти, и по опущенным вниз уголкам губ я понимаю, что он туда уже залез.

— Чейз, — он садится на корточки перед старшим, — верховные маги из дворца эту дрянь так не оставят. Скоро до них дойдут новости, и они предпримут что-нибудь. Они-то за свою шкуру боятся, так что быстро победят этот черный огонь. Нам нужно просто подождать.

Чейз тяжело вздыхает и смотрит на меня. Я вижу, что он мечется, но сама не знаю, что делать.

— Ладно, — наконец говорит старший. — Давайте пока останемся и понаблюдаем. Идти в никуда тоже не выход. Ночевать на улице ничем не лучше, чем здесь с потушенным очагом. Тем более у нас есть Амели.

Я медленно киваю. Сложный выбор, и я в чем-то не согласна с ним, а в чем-то поддерживаю.

— Как там бабушка Хлоя? — спрашивает Чейз. — Может, ее забрать к нам?

— Ты же знаешь, что ее дом для нее все. Мы тоже предлагали, но она отказалась. С ней осталась Маделин, — говорю со вздохом я.

И тут громкий стук, словно кто-то со всей силы бьет кулаком в дверь, заставляет нас повскакивать с мест.

— Амели! Здесь живет Амели? — басят за дверью.

— Ну-ка… — Чейз подходит к двери, оборачивается, и все мелкие прячутся по заранее отработанной схеме: кто под скамью, кто в исповедальню, кто за стойку пастора.

Старший открывает дверь, и я вижу на пороге взволнованного раскрасневшегося мужчину в дорогом камзоле, который едва сходится на его большом животе.

— Что такое? — Чейз загораживает собой дверной проем, выходя вперед.

— Здесь живет Амели? Та, что избавляет от треска в очаге. Мне очень нужна ее помощь! Моя пятилетняя дочь погибает!

— У нас есть Амели, но она ничего подобного делать не умеет. Вы ошиблись. — Чейз громко захлопывает дверь, и я в шоке смотрю на него.

— Ты чего? Там же ребенок сейчас на тот свет отправится, — говорю громким шепотом, подходя ближе.

— А что потом? Побежишь спасать весь город? Если сейчас откликнешься, обратного пути не будет.

— Но там маленький ребенок!

— А ты знаешь цену, которую платишь за это? Может, он никуда не уходит, а переходит на тебя? — Чейз попадает этим вопросом прямо в сердцевину моего страха, и у меня спирает дыхание.

Я опускаю голову, понимая, что он прав.

Стук снова сотрясает дверь.

— Прошу! Пожалуйста! Спасите моего ребенка! Я заплачу любые деньги!

— Да с чего вы взяли, что здесь есть ваш спаситель? — Чейз кричит через дверь мужчине снаружи.

— Госпожа Даррет рассказала, что ее спасла Амели, беспризорныш из Дикорозии. Я точно знаю, что это вы. Прошу! Спасите мое дитя.

Я вдыхаю тяжесть его боли и понимаю, что не могу игнорировать ситуацию. Он пришел к моему порогу. Он молит меня о спасении дочки. Как я могу ответить нет и спокойно спать после этого?

— Чейз, открой дверь, — прошу я.

— Нет! — Чейз категорично складывает руки на груди.

Рядом с ним замирает Каспер, зеркалит его.

— Ребята, я уже два раза прогнала этот огонь. А где два, там три. Какая уже разница?

Чейз мотает головой:

— Если ты сейчас пойдешь в город, слухи о том, что ты можешь помочь, разнесутся. Ты будешь сбиваться с ног, помогая всем. И чем это все закончится?

Он мудр, я знаю.

— Мы попросим этого господина молчать. Только на таком условии я пойду.

Чейз смотрит мне в глаза, его лицо напряжено до предела.

— Ты же все равно сбежишь и пойдешь, да? — сдавленно спрашивает он.

Старший хорошо меня знает.

— Да. — Я киваю.

Чейз прикрывает глаза, Каспер пинает воздух.

— Черт! Амели, этим людям было плевать на тебя, когда ты голодала. Когда ты стучала в их двери и просила хоть какую-нибудь работу, они даже не открывали тебе. Ты пойдешь спасать их?

— Сейчас я иду спасать пятилетнюю малышку, — говорю я твердо. — Отойдите, парни. Дайте пройти. Время идет.

Чейз отходит первым, смотрит на меня исподлобья. Каспер упрямо стоит на месте, по-прежнему скрестив руки на груди и широко расставив ноги.

— Я могу выйти через окно. — Я показываю глазами на ближайшее.

— Черт! — снова ругается он и отходит в сторону.

Я берусь за дверь и распахиваю ее, смотрю в глаза встревоженному господину.

— Идемте.

Глава 10

Дорога до дома господина Дакольдса, как назвался краснолицый мужчина, пролетает в оглушительном гуле собственных мыслей.

Он сразу же соглашается на мои условия, что мой визит останется в тайне и он ни слова никому не скажет. И я едва успеваю за ним к карете, пока он бежит по мокрой брусчатке, ведь у него самый страшный ускоритель — страх за собственного ребенка.

— Она вся обмякла на диване к тому моменту, как я уходил, — на ходу рассказывает он и открывает мне дверь кареты. — А камни в очаге, эти трескучие камни так громко шумели. Хорошо, что жена пожаловалась соседке, а та дружит с госпожой Даррет. Она и сказала, что это проклятие и что нам нужна Амели из заброшенной часовни в Дикорозии, которая общается с домовыми.

Слово «проклятие» неприятно колет, но я стараюсь не заострять внимания.

Сам господин Дакольдс садится напротив меня и на нервах поджимает губы. Его всего трясет, а на лбу проявляется холодная испарина.

С каждой минутой нашего пути к его дому он становится все более бледным и обессиленным. Откидывается на спинку дивана кареты, приоткрывает рот, словно ему не хватает воздуха, и иногда зажмуривает глаза так, словно силится не потерять сознание.

— Вам тоже плохо? — спрашиваю я.

— Перенервничал, наверное, — тихо отвечает он.

И я узнаю эти безжизненные нотки в его голосе. Я такие уже слышала у Даррет.

Похоже, моя догадка верна и это черное пламя ест всех жителей дома. Но вот одно мне пока непонятно: всех, кто живет там, или только тех, кто был в момент, когда в очаге начинают трещать камни.

— Держитесь, — тихо подбадриваю я, а потом смотрю в окно.

Мы выезжаем из Дикорозии в Гевисхолл — богатый район города. Здесь невероятно широкие улицы, а фасады домов украшает резной камень.

Карета останавливается у третьего дома справа, и я выпрыгиваю первой.

— Ох, что-то не могу подняться, — слышу я из глубины кареты.

— Я поспешу сама, — бросаю я, прекрасно понимая, что ждать хозяина дома нельзя, нужно как можно быстрее заставить это черное пламя погаснуть.

Я взбегаю по ступенькам, толкаю приоткрытую дверь и чуть не спотыкаюсь о женщину, что сидит у стены. Она медленно поднимает голову и смотрит на меня, но у нее нет сил даже что-нибудь сказать. Только взглядом показывает в сторону гостиной.

Я тут же стремлюсь туда, уже слыша, как громко и грозно трещат камни в очаге. Маленькая девочка лежит на диване, закутанная в шелковое одеяло. Бледная, как восковая кукла, и ее ручка свешивается к полу.

Я подбегаю к ней, трясущимися пальцами провожу около носа — дышит. Слава небесам!

Я оборачиваюсь к очагу и застываю на несколько секунд. Какой же он огромный! И пламя в нем куда свирепее, чем я видела до этого. Оно выбивается даже за зевом, лижет воздух за пределами очага.

Кажется, здесь даже треск камней звучит по-другому. Не просто зловеще, а торжествующе.

Сбоку мелькает качающаяся фигура мамы девочки.

— Пожалуйста! — скорее читаю я по губам, чем слышу.

Они видят во мне свое единственное спасение, а мне страшно даже приближаться к такому яростному пламени.

«Ты не печка», — снова звучит в голове голос бабушки.

Но как я могу уйти, зная, что могла спасти семью? Эту крошку? Мать? Господина, что проделал за мной этот путь?

Одним поглощенным пламенем больше, одним меньше. Какая разница?

Но что, если в этот раз огонь сожрет меня?

Я оборачиваюсь, смотрю на невинную девочку, которая еще жизни не видела, и принимаю решение. Я сделаю это.